Голова третья

После того дня всё изменилось окончательно. Ни один ребёнок больше не подошёл к Алисии. Ни на улице, ни возле лавок, ни у фонтана на площади. Стоило ей появиться — разговоры обрывались, смех затихал, дети отступали ближе к родителям, будто она могла укусить или принести с собой заразу. Каждому из них дома «объяснили». Кого-то отчитали, кого-то напугали, кого-то откровенно запугали страшными историями. Родители говорили о девочке с часовни шёпотом, но так, чтобы дети слышали. Они называли её проклятой, странной, «не такой». Говорили, что она появилась из ниоткуда, что она приносит несчастья. Кто-то утверждал, будто её настоящий отец — сам дьявол, а часовщик лишь приютил её из жалости или страха. Дети верили. Дети всегда верят взрослым. И потому Алисия осталась одна. К шести годам она лишилась общества полностью. Не постепенно — резко, болезненно, как если бы из мира вдруг вырвали целый кусок. Исчезли игры, исчез смех, исчезли чужие голоса, обращённые к ней без злобы. Это не прошло бесследно. Сердце девочки медленно, но неумолимо ожесточалось. Детская наивность, ещё недавно такая живая, треснула и осыпалась, как тонкое стекло. Алисия перестала верить словам. Она слушала — но не принимала. Смотрела — но не доверяла. Когда с ней заговаривали незнакомые люди, в её взгляде появлялось напряжение. Иногда — холод. Иногда — раздражение, несоразмерное возрасту. Она держалась настороженно, словно постоянно ждала удара. Лёгкая агрессия прорывалась в жестах, в коротких ответах, в сжатых кулаках. Она слишком рано поняла одну простую вещь: мир не обязан быть добрым. К счастью — если в этой истории вообще было место счастью — её отношения с Ником не изменились. Напротив. Он остался для неё единственной опорой. Единственным человеком, рядом с которым можно было быть собой — не защищаться, не прятаться, не ждать худшего. С ним она снова становилась ребёнком, пусть и тихим, серьёзным, слишком взрослым для своих лет. То событие не разъединило их — оно спаяло ещё крепче. В часовне по-прежнему царила особая атмосфера. Тиканье десятков механизмов, запах масла и металла, тёплый свет ламп — всё это было для Алисии убежищем. Здесь её не судили. Здесь её принимали. Ссоры случались редко. И если случались — были короткими, негромкими и всегда заканчивались одинаково: молчаливым примирением, совместной работой или долгим сидением у камина под мерный ход часов. Ник не умел говорить о чувствах, но он был рядом. Всегда. Алисия это знала. И, возможно, именно это — один человек, оставшийся рядом, — не дало её маленькому миру окончательно рухнуть. Зато теперь обучение Алисии пошло полным ходом. После всего случившегося Ник принял твёрдое решение: если мир отказался принимать девочку — он сделает так, чтобы она была сильнее этого мира. Он учил её всему, что знал сам, и даже большему. Не спустя рукава — строго, последовательно, иногда сурово, но всегда честно. По ночам в мастерской горел свет. Они сидели вдвоём за массивным рабочим столом, заваленным шестерёнками, пружинами, винтами и тончайшими металлическими пластинами. Разбирали и собирали самые разные механизмы — от старых карманных часов до сложных башенных узлов. Ник учил Алисию чувствовать металл, слышать механизм, понимать, где он «болеет», а где просто капризничает. Они конструировали механические игрушки — не ради забавы, а как упражнение в точности и терпении. Ник объяснял, что каждая ошибка, даже самая маленькая, со временем превращается в катастрофу. Он сделал для неё много игрушек. Котика, лениво махающего хвостом. Прыгающего зайчика с тугими пружинами. Волка, который поднимал голову и издавал глухой, механический вой. Каждая из них была маленьким шедевром — сложной, точной, живой по-своему. Но самой любимой игрушкой Алисии навсегда остался первый подарок — маленький механический филин. Тот самый. Он всегда стоял у изголовья её кровати, словно безмолвный страж. Иногда, засыпая, девочка прислушивалась к его тихому тиканью и чувствовала себя в безопасности. Со временем Ник начал спокойно брать заказы на игрушки — для богатых домов, для редких коллекционеров. Но прежде чем отдать работу заказчику, они всегда делали первый экземпляр для себя. Вместе с Алисией они рисовали схемы, продумывали внешний вид, спорили о форме крыльев или изгибе лап, а потом часами возились с хрупким, изящным механизмом. Эти первые экземпляры они оставляли себе и ставили на каминную полку — как напоминание о пути, который они прошли вместе. Но часовым делом обучение не ограничивалось. Алисия с жадностью тянулась к знаниям. Башня часовщика находилась недалеко от центральной библиотеки, и девочка проводила там долгие часы. Она изучала языки с помощью старых словарей, аккуратно выписывая новые слова в тетрадь. Математика увлекала её своей строгостью и логикой. Астрономия — холодной красотой далёких миров. Физика давала понимание того, почему всё движется, падает, ломается и снова собирается. Картоведение учило видеть мир шире, чем улицы родного города. Она могла часами сидеть над книгами, забывая о времени, и Ник, проходя мимо, иногда ловил себя на мысли, что слышит не тиканье часов, а ритм чужого, будущего ума. Как и все дети её возраста, Алисия погрузилась и в мир художественной литературы. Романы о приключениях, сражениях, чести и предательстве стали для неё окном в иной мир. Особенно ей полюбились книги Александра Дюма — «Три мушкетёра», «Графиня де Монсоро». В них она находила идеалы верности, дружбы и чести — то, чего ей так не хватало в реальности. Шекспир пришёл позже. «Гамлет» с его вопросами о долге, мести и цене выбора оставил в ней глубокий след. Он научил её тому, что не всякая месть приносит облегчение, и что иногда самый трудный бой — это бой с самим собой. Так, шаг за шагом, в тени башенных часов росла девочка, лишённая детства, но наделённая временем. Но всё же Алисии было одиноко. Ей отчаянно не хватало общения, однако общество раз за разом отказывалось принимать её. На тот момент Алисии было уже двенадцать лет — самое начало подросткового возраста, который обычно наполнен друзьями, первыми маленькими приключениями и робкими чувствами. Но у Алисии ничего этого не было. Чтобы хоть немного скрасить её серые будни, Ник решил подарить дочери котёнка. Чёрного, худого малыша он однажды обнаружил на пороге бара, в который иногда заходил выпить. Котёнок сидел, съёжившись, и дрожал от холода в ночи поздней осени. Ник невольно усмехнулся, решив, что это судьба, подхватил малыша на руки и понёс домой. Алисия была несказанно рада такому подарку. Отмыв котёнка и накормив его, она назвала его Дымком — за тёмный, словно копоть, окрас. С того дня они стали неразлучны. В те моменты, когда Ник уходил из дома, именно Дымок скрашивал её одиночество: он тихо мурлыкал, устраиваясь у неё на коленях, тёрся о ладонь, будто стараясь поддержать и утешить хозяйку... А время шло своим чередом. Стрелки часов неумолимо двигались вперёд, награждая тёмные волосы Ника сединой, а лицо — глубокими морщинами, всё сильнее склоняя его к земле. И из маленькой девочки с тёмными, настороженными глазами Алисия постепенно превратилась в семнадцатилетнюю девушку, уже готовую встретиться с жестокостью мира — не наивно, а с внутренней собранностью и холодной осторожностью. Детство не пощадило её, но именно оно выковало в ней ту тихую силу, которую Ник видел каждый день и за которую любил её ещё больше. Нужно сказать, Алисия и впрямь была красива — не броской, не крикливой красотой, а той, что раскрывается не сразу. В её внешности причудливо сплелось всё лучшее, что могли дать ей родители, о которых она ничего не знала. От отца ей достались высокий рост и утончённая, почти аристократическая фигура: длинные конечности, прямая осанка, лёгкая, уверенная походка. Голова небольшая, изящной формы, с чёткой линией подбородка — всё в ней говорило о сдержанности и внутренней собранности. Когда Алисия стояла неподвижно, казалось, будто она сама похожа на один из часовых механизмов Ника — точный, выверенный, гармоничный. От матери же ей перешло тепло. Кожа — светлая, с мягким рыжеватым оттенком, была усыпана россыпью веснушек, словно солнце когда-то задержалось на ней дольше, чем на других. Густые волнистые волосы тёмно-рыжего, медного цвета спадали до самой поясницы, переливаясь при свете и мягко колыхаясь при каждом шаге. В них словно жила собственная жизнь — свободная и непокорная, резко контрастирующая с замкнутым характером самой Алисии. Лицо обрамляли густые рыжеватые брови и длинные тёмные ресницы. Под ними — глаза. Тёмно-карие, унаследованные от отца, но наполненные куда большей глубиной. В них почти всегда жила грусть — не показная, не истеричная, а тихая, взрослая, такая, что появляется слишком рано. Это были глаза человека, который многое понял, но не всё сумел принять. Кстати, о родителях Алисии Морвен… Дальнейшая судьба Кристины продолжала течь по привычному, грязному руслу борделя Анастасии. Годы шли, лица клиентов менялись, а стены всё так же впитывали стоны, кровь и чужую похоть. Что стало с ней дальше — не имеет для этой истории никакого значения. Мир редко хранит память о тех, кого сам же и сломал. А вот отец… Нортон Морвен. Палач. Он продолжал заниматься своим ремеслом с тем же холодным удовольствием, с каким другие люди пьют утренний кофе. Заказы сменяли друг друга, жертвы — тоже. Он потрошил, ломал, уничтожал, и жил широко, не зная нужды. Деньги текли к нему рекой, страх — ещё быстрее. О Палаче ходили легенды. Не только в их городе — по всей стране. Его имя произносили шёпотом, а иногда и вовсе старались не произносить. Говорили, что если ты услышал о нём — значит, кто-то уже умер. Если увидел его — значит, умрёшь ты. Естественно, его пытались поймать. Однажды против него направили целый полк полицейских. Ни один не вернулся. Потом были детективы — опытные, самоуверенные. Их нашли по частям. После этого страх сделал своё дело. Ни у кого больше не хватало смелости взяться за него всерьёз. Закон отступил. Город предпочёл притвориться, что Палача не существует. Кристина же… Она всё ещё пользовалась его услугами. Всё так же, как и прежде. Как будто между ними ничего не изменилось. Как будто на свет не появилась девочка, которую мир сразу же отверг. И вот, накануне Дня всех мёртвых, Нортон получил новый заказ. Любопытный. Редкий. Опасный. Ему предложили щедрую плату — настолько щедрую, что даже Палач на мгновение задумался. Целью был знаменитый хирург. Человек, спасший сотни жизней. Человек с безупречной репутацией. Человек, которого знали и уважали. И именно поэтому его нужно было убить. Нортон усмехнулся, читая условия. Он любил такие заказы. Но интерес вызывала не только цель и щедрая плата — заказчик сам по себе был любопытен. Во-первых, Нортон не знал, кто именно стоял за этим делом. Разумеется, он проверил всё, что было возможно, но заказчик действовал столь же скрытно, как и сам Палач. На встречу он прислал доверенное лицо — молчаливого, хорошо подготовленного человека, который изложил условия и чётко дал понять, чего именно ожидают от исполнителя. Один из пунктов особенно пришёлся Нортону по вкусу: хирурга требовалось убить на улице. Заказчик хотел, чтобы внутренности его врага украсили порог собственного дома и мостовую перед ним — как немое предупреждение и извращённое торжество мести. Нортону Морвену подобные игры нравились до неприличия. В этом было что-то театральное, почти художественное. Он чувствовал, как внутри разливается знакомое возбуждение, и не стал ему сопротивляться. Договор был подписан. Операцию предстояло выполнить уже этой ночью.

Час ночи. Город утонул в сыром тумане, который стелился по мостовой, цеплялся за стены домов и гасил звуки. Фонари редкой цепочкой тянулись вдоль улицы, их жёлтый свет дрожал и искажался, будто сам боялся освещать происходящее. День всех мёртвых был уже близко: на дверях висели ленты, у порогов стояли свечи, на перекрёстках виднелись символы памяти. Люди готовились вспоминать умерших — не подозревая, что этой ночью кто-то станет одним из них. Нортон двигался бесшумно, словно часть этой ночи. Под длинным плащом скрывались два заряженных пистолета, холодный металл которых был ему привычен, почти дорог. В голенище кожаного сапога покоился кинжал — тонкий, изогнутый, созданный не для честного боя, а для близкой, интимной работы. Он проверил оружие ещё раз — не по необходимости, а по привычке. Дом хирурга стоял в респектабельном квартале, где даже воздух казался чище. Каменный фасад, аккуратные кованые перила, ухоженный садик у входа — всё кричало о достатке, порядке, безопасности. Иллюзии. Нортон знал их цену лучше, чем кто бы то ни было. За такими стенами всегда скрывалось больше гнили, чем в самых бедных кварталах. Он уже собирался искать тёмный угол, когда заметил свет. В окнах дома горело освещение, а изнутри доносились голоса. Это удивило его — неприятно, но не критично. Нортон знал, что хирург живёт не один, с семьёй. Но в такие ночи люди обычно спят. Или притворяются, что спят. «Пижамная вечеринка», — с раздражением подумал он. Двигаясь вдоль стены, он остановился у большого окна, выходившего в гостиную. Осторожно, почти не дыша, Палач заглянул внутрь. Комната была богато обставлена: тяжёлые шторы, массивный стол, бутылки вина, хрустальные бокалы. За столом сидел хирург — его цель. Напротив — женщина, по всей видимости, жена. Они спорили. Глухо, зло, уже не заботясь о тоне. Хирург пил — много и жадно. Руки его подрагивали, лицо было красным. Женщина держалась напряжённо, сдерживая накопившуюся ярость. Нортон наблюдал, как будто смотрел театральную постановку. Он умел ждать. Детей видно не было. Скорее всего, они уже спали — наверху, подальше от взрослых проблем. Ссора обострилась. Женщина внезапно поднялась, резко ударила хирурга по щеке — звук пощёчины был слышен даже сквозь стекло. Она что-то крикнула и вышла из комнаты. Входная дверь хлопнула через несколько секунд. Нортон не двинулся. Он ждал. Минуты тянулись медленно. Полчаса он простоял в тени, неподвижный, словно статуя. Ни шагов, ни света снаружи — жена не вернулась. Хирург тем временем напивался всё сильнее, шатался, говорил сам с собой, иногда замолкал, уставившись в пустоту. Для верности Нортон подождал ещё пятнадцать минут. Затем он опустился под окно, прислонившись спиной к холодной стене дома. Туман медленно обволакивал улицу, заглушая звуки. Где-то вдали раздавался редкий скрип колёс, чей-то смех, далёкий и неуместный. Палач молчал. Он наблюдал. Ночь постепенно склонялась на его сторону — это чувствовалось кожей, дыханием, тишиной между звуками. Город замирал, становился медленным, уязвимым. Нортон ещё раз машинально проверил оружие: вес пистолета в ладони, холод металла, кинжал, надёжно спрятанный в голенище сапога. Всё было на месте. План он продумал заранее. Он поднялся с места без резких движений. Чёрная одежда сливалась с тенью, капюшон скрывал лицо полностью. Даже фонари будто отворачивались от него, давая пройти незамеченным. Нортон поднялся по каменным ступеням и коротко постучал в дверь — ровно столько, чтобы звук был слышен, но не настойчив. Сразу же отступил в сторону и скрылся за кустами, замер. Ничего. Он выждал. Секунды тянулись. Тогда он повторил — уже громче, требовательнее, будто раздражённый визитёр. Снова исчез в тени. На этот раз послышались шаги. Неровные, тяжёлые. Замок щёлкнул, дверь приоткрылась. На пороге появился хирург — лицо раскрасневшееся, глаза мутные, движения неуверенные. Алкоголь уже крепко держал его. — Что за чёрт… — пробормотал он в темноту, щурясь. — Есть тут кто? Ответа не последовало. Только туман и пустая улица. Недовольно выругавшись, он захлопнул дверь. Нортон не улыбался. Он ждал. Через несколько секунд — новый стук. На этот раз резкий, злой, словно удар. И теперь Палач не отступил далеко — лишь прижался к стене рядом с дверью, растворившись в тени. Сердце билось ровно, дыхание было спокойным. Он чувствовал, как жертва дозревает. Дверь распахнулась резко. — Если кто-то решил поиздеваться надо мной, — заорал хирург, — то знай, это не смешно! Он сделал шаг вперёд — и этого оказалось достаточно. Рука Нортона сомкнулась у него на лице, глуша крик. Вторая в тот же миг захлопнула дверь. Всё произошло быстро, почти беззвучно. Хирург дёрнулся, попытался вырваться, но ноги его запутались, тело было тяжёлым и непослушным. — Тшш… — выдохнул Палач ему в ухо. Он повёл жертву вниз по ступеням, крепко удерживая, не давая упасть и поднять шум. Хирург пытался сопротивляться, но алкоголь лишил его координации, силы были неравны. Он спотыкался, задыхался, хватался за чужую руку. Когда они оказались у уличного фонаря, Нортон прижал холодное дуло пистолета к его шее. Хирург замер. — Пожалуйста… — прошептал он, голос сорвался. — Я… я могу заплатить. Сколько угодно. Я известный человек… у меня семья… деньги… всё отдам… Он дрожал. Пот выступил на лбу, дыхание стало рваным. Страх наконец прорвался сквозь алкогольный туман. Нортон молчал. Он уже получил то, за чем пришёл. Палач прекрасно понимал: стрелять сейчас — ошибка. Слишком близко дома. Слишком тонкие стены. Слишком много окон, за которыми могут не спать. Он действовал быстро. Резко наклонился, словно теряя равновесие, и в то же мгновение из голенища сапога скользнул короткий кинжал. Хирург ещё что-то бормотал — обещал деньги, связи, жизнь, — но Нортон уже не слушал. Он слышал только собственное дыхание и глухой стук крови в висках. Один точный, выверенный движок — лезвие вошло под челюсть, туда, где кожа тонкая, а защита минимальна. Никакой возни. Никаких криков. Хирург захрипел, попытался ухватиться за пустоту, но ноги уже подломились. Тело тяжело осело на мокрый камень тротуара, за пределами света фонаря — туда, где тени были гуще. Несколько секунд Нортон просто стоял, прислушиваясь. Дом молчал. Окна — тёмные. Никто не вышел. Никто не закричал. Тогда он приступил к работе. Он не торопился — наоборот, движения были почти спокойными, деловитыми. Кровь он распределял не хаотично, а намеренно: порог дома, каменные ступени, основание фонаря. Всё должно было говорить само за себя. Это было не просто убийство — это было сообщение. Когда он наклонился над телом, он не заметил, как на противоположной стороне улицы, в глубине тумана, сдвинулась тень. Высокая. Неподвижная. Слишком ровная, чтобы быть игрой света. Палачь фантазийно размазывал кровь по порогу дома жертвы, украшал внутренностями фонарные столбы и кусты. Руки и ноги он отрезал и расставил на земле так, будто кто-то пытался вырваться из-под земли. Под конец своего шедевра, как истинный художник, делающий последний мазок, он отрезал уже слегка распухшую голову хирурга и поставил её на пороге дома. На лице жертвы застыла бледная маска страха. И вот Палачь закончил работу над своим очередным шедевром. Тело он оставил там же, за фонарным столбом — изуродованное, обезглавленное. Радуясь своему творению, Палачь уже собирался уходить, как что-то его отвлекло. Едва уловимое ощущение — чужой взгляд. Он резко обернулся. На противоположной стороне улицы, в тени, стоял силуэт. Свидетель. Который тотчяс бросился прочь. Палач не оставляет свидетелей. Никогда. Он выпрямился, бросил последний взгляд на дело рук своих — на дом, в котором всё ещё горел свет, где за стенами спали дети и женщина, не зная, что их жизнь только что треснула навсегда. А затем он побежал за тенью. Оставляя за собой мокрую улицу, кровь, труп и тишину. Свидетелем преступления Палача оказался несчастный старый часовщик Ник Гувин. Он возвращался из бара, где в тот вечер задержался дольше обычного. Алисия просила его не идти, ворчала, что ночь холодная и дурная, но Ник отмахнулся. Теперь, петляя по тёмным улицам, он проклинал себя за это решение. Идя домой чтобы срезать путь, он свернул в богатый квартал — тихий, слишком тихий для позднего часа. И именно там он увидел это. Он не видел лица убийцы. Не видел глаз. Но ему и не нужно было. Разорванное тело, выставленное напоказ, изуверская «композиция» из крови и плоти — Ник знал. В городе так работал только один человек. Палач. Холод пробежал по позвоночнику. В груди сжалось так, что стало трудно дышать. Ник попятился, не отрывая взгляда от сцены, а затем развернулся и побежал. Он бежал, спотыкаясь, цепляясь сапогами за неровную мостовую. Воздух резал лёгкие, сердце колотилось, как безумное, сбиваясь с ритма, будто старые часы без смазки. В голове билась одна мысль: Нужно было остаться дома. Нужно было послушать Алисию. Сзади — шаги. Быстрые. Уверенные. Смерть бежала за ним, не скрываясь и не торопясь отступать. Часовня уже была близко. Её тёмный силуэт вырастал из тумана, как спасение. Ник почти добрался — ещё несколько шагов, ещё одно усилие… Выстрел. Боль взорвалась в спине, ослепляющая, оглушающая. Он пошатнулся. Второй выстрел — ниже, предательский, добивающий. Ник рухнул на каменные ступени часовни. Тело обмякло, ноги отказались слушаться. Мир расползался пятнами, звуки глохли, будто кто-то накрыл уши плотной тканью. Здесь Палач мог стрелять — рядом с библиотекой не было жилых домов. Два пистолета, два точных выстрела. Он был уверен, что убил свидетеля. И всё же, по привычке, начал приближаться — удостовериться. Но внезапно скрипнула дверь. Свет. Тихий, дрожащий огонёк свечи. Палач замер. Этого было достаточно. Не желая рисковать, он отступил в тень и растворился в ночи, оставив тела и кровь за спиной. Судьбы тех, кого он задел, его больше не интересовали. Дверь часовни распахнулась. На пороге стояла Алисия. Высокая, уже почти взрослая, с бледным лицом и свечой в руке. Услышав выстрелы, она не зажгла свет — выбежала сразу, в ночной туман. И первое, что она увидела, было тело, лежащее на ступенях. — …нет… — сорвалось с её губ. Она сделала шаг. Потом ещё один. И закричала. — НЕТ! НЕТ, НЕТ, НЕТ!!! Свеча дрогнула, едва не выпав из рук. Алисия упала на колени рядом с телом, дрожащими пальцами приподняла голову Ника. Лицо было серым, губы посинели, кровь пропитала одежду. — Папа… папочка… прошу… очнись… — рыдала она, захлёбываясь слезами. — Пожалуйста… ты не можешь… ты не можешь… — ПА-А-А-ПА-А-А!!! Веки Ника дрогнули. Он с трудом открыл глаза. — Алисия… — выдохнул он едва слышно. — Папа! Папа, милый, вставай! Идём домой, слышишь? Всё будет хорошо, я здесь, я с тобой! — Нет… — он слабо покачал головой. — Я… не смогу. Я умираю. — Нет! — она всхлипнула, прижимая его руку к груди. — Нет, пожалуйста, не говори так… — Алисия… — дыхание рвалось, слова давались с трудом. — Я… люблю тебя… — Нет… нет… — она рыдала, качаясь над ним. — Кто это сделал? Скажи мне! Кто?! — Палач… — прошептал Ник. Он хотел сказать больше. Хотел предупредить, запретить, уберечь. Хотел сказать ей держаться подальше от этого ужаса. Но не успел. Его дыхание оборвалось. Сердце остановилось. Механизм замер. Навсегда. — НЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕТ!!! Алисия кричала, обнимая холодеющее тело отца. Свеча давно погасла, дверь часовни распахнулась настежь, а ночь безмолвно смотрела на её горе. Она плакала, давясь слезами, на холодных каменных ступенях рядом с единственным человеком, который был ей семьёй. Алисия кричала, обнимая холодеющее тело отца. Свеча давно погасла, дверь часовни распахнулась настежь, а ночь безмолвно смотрела на её горе. Она плакала, давясь слезами на холодных каменных ступенях рядом с единственным человеком, который был ей семьёй. И именно там, в ту ночь, Алисия приняла два решения: 1.Она похоронит отца и продолжит его дело. 2.Она найдёт Палача и мстительно уничтожит его и всех, кто ему дорог. За отца. Она будет мстить. Убьет отца ради отца...