Часть 2

Вопреки её мрачным ожиданиям, о самом вояже в Лондон тётя не узнала, но сам факт дерзкого исчезновения из-под надзора безнаказанным не оставили. Гарри отбывала своё «заключение» уже третью неделю. На неё вывалили весь перечень домашних повинностей, который только могла изобрести воспаленная фантазия Петуньи: от оттирания нагара с кастрюль до прополки сада под палящим солнцем. Тётя явно вознамерилась вбить в детскую голову простую истину — за любой глоток свободы полагается непомерный счет. Гарри в долгу не оставалась, мысленно щедро поливая всё вокруг отборным русским матом. Это было её маленькое, грязное преимущество: никто на Тисовой не понимал ни слова, а Том лишь изредка косился на неё, как на восьмое чудо света — крайне бракованное и неоправданно шумное. Сам он, безусловно, мнил себя седьмым, а восьмое в его идеальном мире считалось самым глупым. Реддл с неизменным омерзением морщил нос и одаривал её взглядом, полным такого снисхождения, какое обычно приберегают для особо нерасторопных домашних эльфов. Гарри же, из последних сил сохраняя остатки достоинства, просто игнорировала его призрачный пафос. Она драила полы, выставляла на стол безупречный ужин и вваливалась в свою каморку под лестницей, чувствуя, как болит поясница. Это было унизительно. Особенно в девять лет. Тренировки по контролю магии стали её личным адом. Раз в несколько дней она черкала в дневнике отчеты для Александра, заранее договорившись о «проверке связи». Но успехи были призрачными: даже несчастная спичка упорно игнорировала её существование. Вот и сейчас, глубокой ночью, Гарри сидела в чулане в позе бабочки, зажмурившись до цветных пятен в глазах для пущей концентрации. Спичка перед ней казалась не предметом, а личным врагом. Том, которому это зрелище изрядно примелькалось, наконец изволил подать голос. — Ты пытаешься поднять эту щепку, натужно багровея? Поттер, зрелище прискорбное. Ты не ребенка рожаешь, а претендуешь на манипуляцию силой. Изволь отпустить эмоции. Чем больше ты клокочешь, тем меньше в тебе концентрации. Тебе было велено действовать чисто, без этих твоих «взрывных» порывов. Или ты намерена снова спровоцировать выброс и обрушить этот картонный домик себе на голову? — Но разве магия — это не суть выброс эмоций? — огрызнулась Гарри, не открывая глаз. Утверждение было не совсем верным, но логически объяснить что же Гарри имела ввиду было сложно. — Разве это не самый короткий путь? — Для дикаря — возможно, — Том в своей изысканно-мерзкой манере всё же соизволил снизойти до азов. — Беспалочковая магия в том виде, в котором она стоит хоть капли уважения, — это удел тех, кто овладел контролем. Ты же сейчас похожа на ребенка, который бьет палкой по луже и удивляется, почему его обрызгало. — В моем возрасте эмоции — единственный катализатор, который у меня есть. Магия не сильная, лишь некие крупицы, как мне творить не просто магию, а безпалочковую? Как ещё спровоцировать магию, которую итак не чувствую. — В твоем возрасте, Поттер, тебе полагается играть в кубики, а не лезть в механику ядра, — отрезал Реддл. — Магический сосуд формируется до одиннадцати лет. Именно поэтому в школу не берут младенцев: их магия — это неуправляемый хаос. Дай семилетке палочку, и он при должном усердии превратит эту спичку в иглу, просто используя инструмент как костыль. Но ты пытаешься колдовать голыми руками, будучи магическим недорослем. Даже обладай ты моими знаниями, ты не смогла бы сотворить ничего серьезного — твоя оболочка просто не выдержит давления. Тебе нужно не «выплескивать» себя, а направлять массу. Отключи голову, забудь свои наблюдения — твой опыт здесь бесполезен. Верно, такому неучу как ты будет сложно нащупать магию, но учись, я согласен с Долоховым. Давай, не заставляй меня окончательно разочароваться в твоем слабоумии. Куда уж хуже. Гарри подавила желание запустить в него чем-нибудь тяжелым (что всё равно пролетело бы насквозь). Его манера обучения была сродни пытке каплями воды, но информация была слишком ценной, чтобы её игнорировать. — Спасибо, — выдавила она сквозь зубы. Благодарность горчила на языке. Том милостиво промолчал. «Почувствовать магию...» — Гарри снова нырнула в темноту собственного сознания. Магию Тома она ощущала всегда — плотную, хищную, давящую. Свою же она не чувствовала вовсе, будто внутри вместо магического ядра был кусок глухого свинца. Она попыталась выстроить в голове маршрут: вот точка в центре груди, вот энергия течет к ладони... Она представила магию тягучим щупальцем, медленно выползающим из тумана. Вправо. Влево. Материя не поддавалась. Внутри снова начало вскипать привычное раздражение. Один, два, три... до шестидесяти. Успокоиться. Быть холодной, как этот придурок рядом. Нет, этот придурок рядом – дьявол, но уж точно не холодный. Ещё раз. Щупальце — вправо. Оно лишь лениво дернулось в противоположную сторону, словно издеваясь над её беспомощностью. Ещё раз. Концентрация. Ещё раз. Спичка кажется приклеенной к коже. Ещё раз. Ещё раз. Ещё раз. Ещё раз. Ещё раз. Ещё раз.Ещё раз. Ещё раз. Ещё раз. Ещё раз. Ещё раз. Ещё раз. Ещё раз. Пот градом катится по виску, а внутри — звенящий вакуум. Гарри на секунду приоткрыла глаза и мазнула взглядом по старому будильнику, стоявшему на полке. Цифры расплывались, но она смогла разобрать: 01:14. Ого. Она сидела в этой каторжной позе уже третий час. Ноги затекли, превратившись в чужие неповоротливые бревна, спина ныла, а перед глазами плыли мушки. Три часа ради куска дерева. Три часа жизни, и никакого результата. Она со злостью откинулась на подушку, ударив ногой по одеялу. — Где же твоя хваленая выдержка? Это предел твоих возможностей — три часа созерцания мусора? — Реддл ядовито скривил губы. Его голос в ночной тишине чулана бил по ушам, как хлыст. Гарри задохнулась от гнева. Обязательно было комментировать каждый её промах? Она снова села, выпрямила спину до хруста и задышала ровно, впуская в легкие спертый воздух чулана. Влево. Вправо. Ничего. Ещё раз. Ещё раз. Ещё раз. В голове пульсировало. Влево. Вправо. Влево. Вправо. Черт возьми, почему всё настолько бесполезно? Она неосознанно прикусила губу, сильнее, чем нужно, пока металлический вкус крови не осел на языке. Медь и соль немного отрезвили, вырвав её из этого круга бессилия. Последняя попытка. Только одна, и она упадет лицом в подушку, плевать на Тома, плевать на Долохова. Плевать на школу завтра. Она вытянула ладонь, спичка замерла на линии жизни. Мысленное щупальце, теперь уже изможденное, тонкое, как волосок, коснулось древесины. «Вверх», — приказала она, вложив в это слово всю свою ярость на Петунью, на Тома и на этот треклятый будильник. Нет, никаких эмоций. Вдох. Ещё чертов раз. «Вверх». Спичка не взлетела. Но под этим невыносимым, почти физическим ментальным давлением она вдруг коротко дернулась, задрожала и перекатилась на пару сантиметров к самому краю ладони, едва не упав на одеяло. Гарри обессиленно прикрыла веки. Ничтожно мало. Три часа пытки ради двух сантиметров случайного движения. — Завтра, — выдохнула она, чувствуя, как сознание начинает затапливать липкий сон. — Мы продолжим завтра. Вокруг клубился дым — густой, вязкий, словно воздух превратился в плотную завесу из гари, которую приходилось с трудом проталкивать в легкие. Силуэты людей расплывались, теряли очертания; одна сцена рвалась и сменялась другой, не успевая осесть в памяти. Мир превратился в агонию из пепла и криков. Люди бежали. Просто бежали — кто куда, потеряв ориентацию в пространстве, перешагивая через тела, как через строительный мусор на мостовой. Трупы. Кровь. И запах — сладковато-металлический, липкий, тошнотворный. Он оседал на языке налетом меди, от которого хотелось содрать кожу с неба. Перед ней.. ним? — лежал мужчина. Ногу оторвало взрывом; из лохмотьев брюк торчал белый обломок кости, а вокруг на грязных камнях расплывалось темная лужица крови. Мужчина лежал на животе, судорожно вгрызаясь пальцами в щебень. Тело подёргивалось рывками. Хриплый кашель вырывался из его груди вместе со сгустками крови, окрашивая подбородок в багровый. Гарри — отчётливо видела, как по запыленному лицу мужчины текут слёзы, оставляя светлые дорожки в слое сажи. Его взгляд был прикован к ней. Не умоляющий даже — это была животная, безумная мольба, мольба выжить. — По.. помогите… — голос был едва слышным, надорванным, каждое слово рвало гортань изнутри. Тело застыло в ледяном оцепенении. БАМ. Оглушительный взрыв ударил справа. Мир на мгновение онемел, оставив лишь тонкий, сверлящий звон в ушах. Земля дёрнулась, воздух взвился огненным валом, выжигая кислород. Том повернул голову, наблюдая за взметнувшимся диском пламени, который пожирал соседнее здание, превращая кирпичи в пыль. Надо убираться отсюда. Сейчас. Иначе я стану частью этой пыли. — Пожалуйста… — мужчина сделал последнее усилие и выбросил руку вперед, намертво ухватившись за щиколотку мальчика. Пальцы были скользкие, пугающе тёплые. Гарри чувствовала этот жар сквозь ткань, и он обжигал её сильнее, чем пожар вокруг. — Пожалуйста… у меня семья… дети… — мужчина захлебнулся собственной кровью, но хватку не ослабил. Мозг вопреки оцепенению работал. Его вес около восьмидесяти килограммов. Потеря крови критическая. Артерия перебита. Без жгута и магической коагуляции — смерть грядёт за считаные минуты. Шансов на спасения нет. Логика отсекала сострадание, оставляя расчёт. Гарри смотрела на него безразлично. Внутри в этот момент не было сочувствия — там рождалась холодная, кристально чистая ненависть к этой слабости. Мужчина был вдвое больше его. Даже если Том отдаст все силы, он не протащит этот кусок умирающего мяса и на пару метров. Это бесполезно. Он умирает. Умирает. Умирает. Мысль зациклилась, как заевшая пластинка. К горлу подступил страх — липкий, удушающий. Оцепенение треснуло, рассыпалось осколками. В голове вспыхнула одна-единственная осознанная истина. Если он останется — умрёт и он. Бомбы всё ещё свистят в небе. Лондон горит. Надо в убежище. В подвал. В темноту. Иначе он умрёт. Он. Том. Он исчезнет навсегда. Сглотнув вязкую, горькую слюну, мальчик резко дернул ногой. Пальцы мужчины соскользнули, оставив на туфле размашистый багровый след. Том развернулся и побежал — к приюту, в паре кварталов отсюда, не оборачиваясь на предсмертный хрип за спиной. Наверное, впервые в жизни ему было так страшно. Не физической боли — он умел её терпеть. Страшно было не проснуться. Страшно ощутить, как всё, что он считает собой — его мысли, его превосходство, его будущее — стирается в серую пыль за одну секунду. Нет. Нет. Нет. Я буду жить. Я найду выход. Я выживу, чего бы мне это ни стоило. Он бежал, задыхаясь, чувствуя, как легкие разрываются от гари. Трупы больше не различались — только тёмные пятна, которые приходилось огибать. Смерть шла следом. Не бежала — шла спокойно, неумолимо, дыша холодом в затылок. Том чувствовал её почти физически, кожей, позвоночником. Она была везде. Это был первый раз, когда он увидел Смерть без прикрас. Не в сказках. Не в сопливых романах, которые Том никогда не читал. А живую — тёплую, хрипящую, хватающуюся за него кровавыми руками. И именно в этот момент, в этом аду, он понял: если мир способен вот так легко и бессмысленно отнять жизнь — он найдет способ отнять это право у самого мира. Гарри подскочила на кровати, сбрасывая одеяло. Дыхание прерывалось, футболка прилипла к спине от холодного пота. В темноте чулана ей на мгновение показалось, что на её ноге всё ещё горят пять багровых пятен — следы пальцев человека, которого Том Реддл бросил умирать в свои пятнадцать. Гарри судорожно глотала воздух, пытаясь заставить легкие работать. Сердце колотилось о ребра. Кромешная темнота перед глазами плыла, расслаиваясь на непонятные пятна, среди которых всё еще маячил призрак того мужчины — окровавленного, хватающегося за её ногу, молящего о спасении. Не она, она не думала так. Она была Томом Реддлом. Кошмары от первого лица давно перестали быть редкостью. Из этих рваных обрывков чужой памяти она узнала о магическом мире больше. Она видела лекции в Хогвартсе, помнила серые стены приюта и странные посиделки у профессора зельеварения — кажется, его фамилия была Слизнорт. Сны приходили хаотично. Они с Томом сначала предполагали, что память будет восстанавливаться последовательно, по мере их взросления, но сознание решило иначе. Картинки всплывали вразброс: от вспышек убивающих заклятий до уютного треска камина в гостиной факультета. Гарри знала, что её ждет письмо в одиннадцать лет, что было ясно из воспоминаний Тома, но до этого момента магия оставалась для неё не более чем опасным, непредсказуемым инструментом, теорию которого она по крупицам вытягивала из этих видений. Сам Том помнил о своей прошлой жизни преступно мало. В какой-то степени они росли вместе, два взрослых сознания, запертых в детском теле, лишенных части воспоминаний, но сохранивших холодную осознанность. Иногда знания всплывали сами собой, и было невозможно понять: это опыт Тома-лорда или её собственные знания из «той» жизни? В такие моменты — после кошмаров, пропитанных гарью Лондона — ей невыносимо хотелось вернуться домой. Вернуться и снова стать обычной семнадцатилетней девчонкой, которая только-только подала документы в медучилище и предвкушала беззаботную студенческую жизнь. Почему её забросило именно сюда? У них с этой Гарри Поттер были разные родители и даже разные эпохи. Единственное, что связывало её с этим телом — это лицо. Лицо не изменилось, даже когда она провалилась в прошлое и чужую оболочку. Всё осталось прежним, за исключением глаз. Это одновременно и радовало, и причиняло почти физическую боль. Девочке до жути нравились глаза её матери: глубокие, ярко-зеленые, которые в сумерках казались почти серыми. Такие красивые, родные глаза. Зеленые мамины глаза — единственное, что у неё осталось. Единственный теплый огонек, который согревал сердце в холодном, чужом мире, где по её пятам ходила смерть из чужого прошлого. Рядом, почти под боком, матрас прогнулся — невидимое присутствие Тома стало почти осязаемым. В кромешной темноте чулана было не разглядеть его лица, но тяжелое, рваное дыхание выдавало его состояние лучше любых слов. Ему тоже снились кошмары; он проваливался в них всё глубже, на самое дно того огненного ада. — Том? — Гарри наугад двинула рукой туда, где, по ощущениям, находился Реддл. Он не ответил, лишь замер, как натянутая струна. — Всё в порядке. Ты… ты живой, — голос звучал неестественно. Глупый способ успокоить, до идиотизма банальный. Гарри никогда не жаловала подобные эмоциональные излияния, но сейчас ей двигало некое понимание его страха, неосознанно хотелось успокоить. Эта мысль — первая, пришедшая в голову — казалась единственно верной в своей простоте. Идиотской. — Ты пытаешься меня утешить или сознательно ищешь смерти? — голос Реддла прозвучал толи зло, толи уставше. — Потому что если то, чем я сейчас являюсь, ты называешь «живым», тебе стоит немедленно отправиться к доктору. Возможно, тебе выдадут справку о твоих отсталых умственных способностях. — Знаешь, тебе не обязательно язвить, чтобы защищаться, — Гарри тяжко вздохнула. — Я вообще-то искренне пытаюсь помочь. Не веди себя как последний козел. — Будто мне нужна помощь сопливой девчонки, — ядовитые слова так и срывались с его невидимых губ. Гарри лишь прикрыла глаза. Он просто не умел по-другому. Это было похоже на попытку приласкать уличного кота, которого всю жизнь только пинали: ты протягиваешь руку, а он в непонимании и опасении шипит, не зная, чего ждать — удара или ласки. Впрочем, вариант, что Том — просто козел по натуре, она тоже не исключала. Скорее даже, склонялась именно к нему. Тем не менее, она проигнорировала его желчь. Подавшись вперед, Гарри потянула его на себя, заставляя его голову оказаться на уровне своих ребер. Сама она приняла более сидячее положение, прислонившись спиной к стене, и, обняв Тома одной рукой, другой начала мерно, успокаивающе поглаживать его по жестким волосам. — Спи давай, злой и грозный Темный Лорд, — скомандовала девочка тихим, но твердым тоном. Оцепенение Тома мгновенно сменилось яростным протестом. — Совсем обнаглела? Отпусти меня живо! — он дернулся, пытаясь вырваться из этого абсурдного кокона нежелательного тепла. Но Поттер только крепче сжала объятия, удерживая его на месте с неожиданной для девятилетнего ребенка силой. — Не отпущу. Спи. Мальчишка, измученный собственным прошлым, прошипел что-то нечленораздельное — наверняка очередное проклятие. Но в конце концов сопротивление иссякло. Тело постепенно обмякло, дыхание выровнялось, и Том Реддл, наконец, расслабился, проваливаясь в глубокий, на этот раз тихий сон.