Часть 14

      Костя остановился в тени у дома, осматривая фасад: его золотые глаза выхватывали каждую деталь: тёмные окна, входную дверь под кованым фонарём, из-под двери на крыльцо струился узкий луч света. В его голове пронеслись картинки из фильмов — бесшумное вскрытие окна, проникновение в темноту, как призрак — он задумался на секунду, а потом едва слышно фыркнул. — Нахрена эти кинематографические сложности? — пробормотал он себе под нос. — Тут же дверь есть, и, кажется, даже работает, цивилизация, епт.       Он вышел из тени, поправил шляпу на голове, которая уже начала ему надоедать, и с деловым видом подошёл к парадной двери, но не как вор, а как неожиданный поздний гость — он постучал три раза, чётко, но негромко.       Изнутри донёсся шум — шаги, голос: — Кого там чёрт принёс в такой час?       Дверь приоткрылась, в проёме возникла фигура мужчины лет двадцати пяти, в дорогой, но помятой домашней одежде, с бокалом в руке, его лицо было слегка отёкшим от выпивки, глаза затуманены. Он вгляделся в темноту, но Костя, отшатнувшись на сверхъестественной скорости, уже растворился в воздухе, слившись с тенью стены дома. — Тьфу, показалось, — пробурчал мужчина, пожимая плечами, и захлопнул дверь.       Костя подождал минуту, повторил — и снова три стука, а дальше вновь те же шаги, дверь распахнулась резче. — Эй, кто там шутит? — голос прозвучал уже с раздражением.        Мужчина высунулся наружу, огляделся — никого, только ветер шелестел листьями. А мысли его, которые Костя ловил, были полны досады и ленивого недовольства:       ...чёртовы детишки с района, наверное, или коты. Сволочи, покоя не дают, только устроился поудобнее, бренди в гостиной, выпить хотел. — Бред какой-то, — проворчал он и снова захлопнул дверь, на этот раз громче.       Костя улыбнулся в темноте: третий раз — он подождал подольше, давая тому успокоиться и снова погрузиться в вечернюю апатию, потом — снова стук, но на этот раз более настойчивый.       Дверь распахнулась с такой силой, что дрогнула на петлях, тот же мужчина, теперь уже красный от гнева, высунулся вперёд. — Да что за хрень?! — заорал он, его дыхание пахло алкоголем. — Кому не спится, идиотины?! Я тебе сейчас, — он умолк, потому что перед ним снова была только пустая, тёмная улица, а его ярость сменилась на миг недоумением, а потом вспыхнула с новой силой.       Мысли его закипали:       ...это уже не смешно, это издевательство! Я выйду и найду этого придурка, надеру ему уши, чтобы неповадно было! — Ладно, гадёныш, погоди, — прошипел он, шагнул на крыльцо, оставляя дверь широко открытой, и стал всматриваться в темноту, в кусты у забора. — Выходи, трус, покажись!       Пока он, ворча и ругаясь, исследовал палисадник, спиной к открытой двери, Костя, как тёмный вихрь, пронёсся мимо него в освещённый холл — теперь он был внутри.       Оказавшись в прихожей, Костя мгновенно замер, прислушиваясь: его дар раскрылся, как радар, улавливая мысленные потоки — их было пять, пять отдельных островков сознания в доме.       Один — тот самый мужчина с крыльца, чьи мысли были полны гнева и досады, его звали Алан. Были и два других мужских голоса, доносившихся из гостиной справа, один — тот самый «лучший друг», объект миссии Розали, мысли его были самодовольными, ленивыми, перемежающимися фрагментами воспоминаний о недавней вечеринке и о девушках, другой — его приятель, мысли которого были туманны от алкоголя и вращались вокруг желания закурить. Еще были два женских голоса — из той же гостиной: одна думала о том, как бы поскорее уйти, потому что ей стало скучно, и она считала Алана грубым, другая — пыталась кокетничать с «лучшим другом», её мысли были поверхностны и полны расчёта. И пятый — тихий, усталый фон: слуга, вероятно, повар или горничная, на кухне, мысленно перебирающая список дел на завтра и мечтающая о сне.       Отлично, публика собрана — время начинать шоу.       Костя прошёл в тёмную комнату слева от прихожей — кабинет или библиотеку, он нашёл выключатель. Костя щёлкнул им, и свет в гостиной на мгновение мигнул и погас, потом снова зажёгся, а из гостиной донёсся возглас: — Опять эти пробки, надо было электрикам сказать!       Костя улыбнулся, он сконцентрировался на большом канделябре в холле, плавным движением он задул все свечи разом. В гостиной это выглядело так: пламя свечей на каминной полке просто разом погасло, будто от сильного сквозняка, которого не было. — Странно… — прозвучал женский голос.       Затем Костя начал работать с тенями: он двигался так быстро по лестнице на второй этаж и обратно, по коридору, что его силуэт мелькал в проёмах дверей на границе зрения, кто-то в гостиной вздрогнул. — Мне показалось, или там кто-то прошёл? — Не гони, выпей ещё.       Потом Костя заговорил, но он не просто говорил — он модулировал голос, делая его то низким и гортанным, будто из-под земли, то высоким и пронзительным, как свист ветра в трубе, он бросал фразы из разных углов холла, из темноты коридора, даже будто с потолка. — Грехи ваши тяжким грузом лежат… — проскрежетал низкий голос из угла за лестницей. — Кто из вас... готов принести жертву? — прошептал другим голосом прямо над дверным проёмом в гостиную, заставив одну из девушек вскрикнуть.       Люди в гостиной замерли: алкогольное веселье сменилось леденящей неловкостью. — Это что, шутка? Алан, это ты? — позвал «лучший друг», его голос дрогнул.       Но Алан был на улице, и его ругательства доносились снаружи.       Тогда Костя решил сыграть по-крупному: он стал выуживать из их мыслей самые сокровенные, самые бытовые детали и вплетать их в свои угрозы.       Один из мужчин, приятель, подумал о своей матери, которая жила в другом штате, и о том, что он не звонил ей неделю. — Твоя мать, Этель, её сердце… оно так бьётся тревожно в одиночестве, — застонал голос из темноты, и приятель побледнел как полотно. — Завтра, когда почтальон принесёт весть о твоей кончине… оно не выдержит.       Девушка, которая скучала, подумала о своём брате-близнеце, с которым они всегда чувствовали друг друга. — Твой брат, Майкл… он сейчас ведёт машину по мосту, — прошептал голос прямо у неё за спиной, и она закричала, вжавшись в кресло. — Одно неверное движение, и тьма…       «Лучший друг», объект мести, в панике думал о своих родных: отец в своём кабинете в банке, мать дома с горничной, младшая сестра в пансионе. — Твой отец… в своём кабинете на третьем этаже, — раздался голос, казалось, из самого камина. — Стул под ним, старая ножка, она треснет, а он упадёт, по пути в больницу… водитель не справится с управлением… — Откуда ты знаешь про кабинет?! — в ужасе выкрикнул мужчина, а его уверенность рассыпалась — это была не шутка, это нечто знало его мысли.       Костя, наслаждаясь эффектом, устроил шоу как настоящий полтергейст: картины на стенах в холле закачались и упали со стуком, стопка книг с полки в кабинете сама взметнулась в воздух и разлетелась, занавеска у окна вздыбилась, будто в неё вдохнули жизнь.       В доме поднялась паника: все кричали, девушки рыдали, мужчины пытались что-то кричать в темноту, размахивая случайно подвернувшейся под руку тростью и кочергой, мысли их превратились в сплошной, нечленораздельный визг страха, а тот самый объект мести побежал наверх, чтобы забрать бумаги из кабинета и свалить из этого дома. — Я не останусь тут ни секунды! — завопила одна из девушек, и это стало сигналом. — Все на улицу, быстро!       Костя, спрятавшись в нише под лестницей, наблюдал, как все, включая вернувшегося с улицы Алана, который был теперь больше напуган, чем зол, в панике, толкаясь, собирали свои вещи и выбегали через парадную дверь на улицу.       В доме воцарилась тишина, напряжённая, густая, и тогда Костя услышал другое: сверху, со второго этажа, доносились не крики страха, а сдавленные звуки борьбы, короткий, отчаянный мужской вопль, который был резко прерван, а затем тишина, абсолютная тишина. Мысли Розали, которые он ловил всё это время, были сначала ледяным потоком ненависти, затем концентрации, затем удовлетворения, смешанного с глубоким, первобытным шоком, а теперь — пустота. Да и мысли того мужчины исчезли.       Костя подождал ещё две долгие минуты — ни звука. Он медленно поднялся по лестнице, его шаги были бесшумны на толстом ковре, он шёл на запах: медный, густой, дразнящий запах крови, который даже ему, сытому, заставлял инстинкты слегка поёживаться.       Дверь в одну из спален была открыта, и Костя заглянул внутрь.       Картина была сюрреалистичной и жестокой: комната была обставлена дорогой мебелью, но теперь центр её занимал иной «декор». Тело мужчины — того самого «лучшего друга» — было прислонено к стене у туалетного столика, он сидел в неестественной позе, его голова была откинута назад, а горло было разодрано, но не зубами, а каким-то предметом. Костя присмотрелся: на полу, в луже крови, лежал массивный, изящный серебряный прибор для разрезания бумаги — пресс-папье в виде акулы с раскрытой пастью. Его острый хвост был теперь тёмно-красным, видимо, Розали нашла подручное «оружие» и воспользовалась им с чудовищной силой — вся стена за телом была заляпана веером брызг, а ковёр впитал тёмное, расширяющееся пятно. — Ну и жесть, — тихо произнёс Костя, стоя на пороге. — Ну и запах, так бы и сорвался, честное слово. Да трупы пить… Блин, а это считается некрофилией? Или вампироканнибализмом? Надо у Карлайла спросить, у него наверняка есть медицинский термин.       Розали стояла в другом конце комнаты, у окна: она смотрела на свои руки, на её изысканное синее платье попали лишь несколько мелких брызг, будто крапинки грязи, но её перчатки были испачканы куда сильнее. Она была абсолютно неподвижна, её профиль, освещённый лунным светом из окна, казался высеченным из мрамора, внешне — ледяная статуя, исполнившая правосудие, но Костя чувствовал её мысли. Это был не вихрь, а скорее тягучее, холодное месиво: шок от содеянного, странная, пугающая пустота после пика ярости, и твёрдая, неоспоримая уверенность в правильности этого поступка.       ...он мёртв, он сказал, где они, все остальные. Он сказал, что надо было меня добить тогда, он не раскаивался, он боялся только за себя, но теперь его нет, это… правильно.       Костя осторожно, без резких движений, пересёк комнату, он не касался её, не пытался обнять или утешить, а просто встал рядом, тоже глядя в окно на тёмную улицу, где, вероятно, ещё метались перепуганные обитатели дома. — Те лоботрясы разбежались, как тараканы, — сказал он спокойно, деловито. — Но лучше нам тут следов не оставлять, чёрт знает, когда менты приедут, если эти храбрецы решатся их позвать, а они позовут, обязательно.       Розали медленно, будто сквозь воду, повернула к нему голову — она кивнула. Одно чёткое движение, и контроль возвращался, облекая шок в привычную оболочку холодной собранности.       Костя достал из внутреннего кармана своего смокинга небольшой свёрток — это была тряпица, которую он стащил из кабинета Карлайла — та самая, что тот использовал для протирки инструментов. Она была пропитана слабым запахом антисептика. — Держи, — сказал он, протягивая её Розали. — Протри то, чего касалась: рукоятку этой акулы, дверные ручки, а я по остальному пройдусь.       Он быстро, с вампирской эффективностью, осмотрел комнату, поднял пресс-папье, тщательно протёр его тряпкой и аккуратно положил обратно в лужу крови, не сдвигая тело, смахнул несколько очевидных следов обуви с ковра, убедился, что они ничего не забыли.       Розали механически выполнила его указания, её движения стали точнее — она сняла испачканные перчатки и сунула их в карман платья. — Готово, — сказала она, и её голос прозвучал ровно, лишь чуть тише обычного.       Костя кивнул, он не стал спрашивать, получила ли она информацию, всё ли прошло «по плану» — он и так всё слышал. После чего они просто вышли из комнаты, спустились в холл и Костя, не оглядываясь, протянул ей руку: без слов, без шуток, просто руку.       Розали посмотрела на его протянутую руку, на его худую фигуру в нелепом смокинге, стоящую среди разгрома, который он же и устроил, чтобы помочь ей — она положила свою чистую, холодную руку ему на ладонь. Её хватка была крепкой, но уже не судорожной, так они и вышли из дома, оставив за собой открытую дверь, тёмные комнаты и тихого, мёртвого хозяина, прислонённого к стене.       Ночь приняла их обратно в свои тени, и только луна, холодная и равнодушная, наблюдала за тем, как двое сверхъестественных существ, держась за руки, исчезали в предрассветной мгле, унося с собой запах крови и обещание, что это была только первая ночь их странной, кровавой миссии.       Когда они покинули зловещий тихий дом, запах крови, казалось, въелся в одежду, в кожу, в сам воздух вокруг, и первое, что они сделали, оказавшись на пустынной улице, — это глубоко вдохнули, пытаясь заглушить его городскими ароматами — пылью, конским навозом, далёким дымом из труб. Вопрос «что дальше» повис между ними, более насущный, чем моральные терзания. — Варианты, — начал Костя, понизив голос, хотя вокруг никого не было, — у нас, по сути, скудны: можно снять номер в приличной гостинице, но для этого нужны документы, которых у нас с тобой, драгоценная сестрица, как у кота в известном месте, можно найти какую-нибудь милую заброшку, но там, как правило, пахнет крысами, плесенью и отчаянием, что не лучший аромат после только что пережитого, можно развлекаться в городе до рассвета, но тогда мы рискуем привлечь внимание твоим слишком шикарным видом и моим истощённым, но всё же чарующим в смокинге.       Он помолчал, глядя на Розали, которая стояла, выпрямившись, её взгляд был устремлён куда-то в темноту. — Или можно вернуться домой, — добавил он, — но там нас уже ждут Карлайл и Эсме с кучей вопросов, а на следующие ночные похождения нас точно не отпустят, посадив под домашний арест. Хотя, — он хитро улыбнулся, — я кое-что предусмотрел: оставил записку, написал, что мы с тобой, вдохновлённые твоей красотой и моей ловкостью, ушли в цирк, чтобы стать акробатами, мол, попробуем силы — ходить по канату для вампиров же пара пустяков. Написал: «Не ищите, скоро вернёмся, если нас выгонят или надоест». Карлайл, конечно, полезет искать, но он будет шерстить цирки и кабаки, театры, а не, ну, не те места, где мы планируем проводить время, так что нам просто надо избегать ярмарочных площадей.       Розали медленно перевела на него взгляд: в её алых глазах читалось удивление, смешанное с сомнением. — Ты действительно оставил такую записку? — спросила она, и её голос, обычно такой уверенный, звучал немного сбито. — А то! — парировал Костя. — Папа должен знать, что его дети самостоятельны и ищут свой путь в искусстве, а то вечно мы у него под крылом, нам типо надоело, это в качестве оправдания.       Мысли Розали метались:       ...цирк? Он совсем безумный но это умно, это отвлечёт Карлайла. Но мы действительно сбежали насовсем? Нет, это же просто миссия, но он сделал это, чтобы облегчить мне месть, этот чудак... — Мне нужно собраться с мыслями, — наконец выдохнула она вслух, и это была чистая правда, картина в той комнате стояла перед глазами. — И подальше от людей, любой их запах, любой звук — сам понимаешь. — Понял, принял, — кивнул Костя, сразу становясь серьёзнее. — Лес — самый логичный вариант, там тихо, пахнет хвоей и оленями, что для нас почти как аромат свежеиспечённого хлеба, и никто не спросит документы.       Они двинулись к окраинам города, где дома редели, уступая место пустырям и, наконец, густой стене деревьев — нашли небольшую, уединённую рощу в отдалении от дорог. Светало — первые птицы начали перекликаться где-то высоко в ветвях.       Костя, осмотрев своё одеяние — помятый смокинг, заляпанный пылью и чем-то ещё, — вздохнул и, к удивлению Розали, ловко вскарабкался на могучий дуб, устроившись на толстой ветке, свесив ноги. — С высоты виднее все, — пояснил он, — и смокинг на дереве — это, я считаю, новый тренд, «аристократический шик на лоне дикой природы», будущие поколения вампиров будут мне благодарны за моду.       Розали не последовала его примеру, она осталась стоять у ствола, абсолютно неподвижная, её синее платье казалось тёмным пятном в сереющем предрассветном сумраке. Она не чувствовала усталости, только странную, ледяную пустоту в месте, где раньше бушевали эмоции — её маленькая сумочка, висевшая на запястье, казалась нелепым аксессуаром — внутри лежало аккуратно свёрнутое белое свадебное платье, купленное для будущих «дел».       Костя, сидя на ветке, не давал ей погрузиться в этот оцепеневший самоанализ, а начал болтать.       Сначала просто так, о чём попало: о том, как смешно, должно быть, выглядел бы Карлайл, расспрашивающий директоров цирков о двух бледных подростках, о том, что, по его мнению, Эсме, наверное, переживает, но больше из-за того, что он, Эдвард, может попасть в передрягу из-за того, что окружающие не поймут его юмор, о том, какие странные узоры образуют ветви на фоне светлеющего неба.       Но потом он перешёл к планам. — Итак, на следующую ночь, — заявил он, как генерал на совете, — предлагаю взять двоих, если схема сработала раз, сработает и ещё. Если вокруг будут посторонние — я устраиваю свой «театр одного актёра», а ты делаешь своё дело, если будет один на один, — он посмотрел на неё вниз, — ты справишься, я видел, как ты работаешь: изящно, хоть и кровожадно.       Розали подняла голову: её глаза в полумгле светились собственным, холодным светом. — Справимся, — коротко бросила она. — Только нужен антисептик и тряпки, чтобы не оставлять следов: у тебя ещё осталось? — О, практично! — одобрил Костя. — Люблю прагматичный подход к мести, но, значит, нам в аптеку, а это днём, потому что с нашим-то видом, особенно после ночных похождений, нас в круглосуточной аптеке, если такие вообще водятся, ночью могут принять за пьяниц или, что хуже, за жертв похищения.       Они переждали день, затаившись в чаще — для них это была просто смена декораций — мир за пределами леса бурлил жизнью, доносились отдалённые звуки города, а они были неподвижны, как два изваяния, одно — на дереве в смокинге, другое — у его подножья в вечернем платье.       С наступлением сумерек они вышли из леса и, стараясь держаться в тени, направились обратно к городу: их первым пунктом стала аптека. Костя, не выпуская руки Розали, теперь это была уже не просто галантность, а чёткая мера безопасности — чувствовать малейшее напряжение в её мускулах, вошёл внутрь. Запах лекарств, трав и мыла ударил им в нос, перебивая всё остальное — фармацевт, пожилой мужчина в очках, с любопытством посмотрел на странную пару: ослепительно красивая, но бледная и молчаливая девушка в потрёпанном вечернем платье и худой юноша в явно не по размеру и не по случаю смокинге. — Чем могу помочь, молодые люди? — спросил фармацевт. — Антисептик, пожалуйста, — чётко сказал Костя, стараясь говорить вежливо. — И марлю, и, знаете, ещё и спирт, если можно, нам для дезинфекции у нас небольшая авария с экипажем, порезались.       Пока фармацевт собирал заказ, Костя чувствовал, как пальцы Розали чуть сжимают его руку — она смотрела в пол, но её слух был настроен на каждый звук в магазине, на каждый вздох, на стук сердца фармацевта, мысли её были сосредоточены на одном:       ...не шевелиться, не дышать, просто стоять, он скоро закончит, надо подыграть и не сорваться.       Костя расплатился, взял свёрток и, кивнув фармацевту, вывел Розали на улицу — она выдохнула, только когда дверь за ними закрылась. — Всё прошло гладко, Розочка, — ободряюще сказал он. — Теперь мы официально вооружены не только твоей яростью и моим остроумием, но и достижениями современной медицины, вперёд, на вторую серию нашего кровавого сериала!       Следующая жертва, согласно информации, выпытанной Розали, жила в уютном, но небогатом доме на окраине. Подойдя, они услышали не только голоса мужчины, но и женский, и тихий, сдавленный плач — Костя, прислушавшись мысленно, нахмурился. — Там не только он, там его жена, и она беременна. Ничего себе, не знал, что у плода в животе могут быть мысли — надо будет у одного нашего знакомого спросить про беременность у девушек.       Розали замерла: её лицо, обычно такое непроницаемое, исказила гримаса чего-то, похожего на отвращение и нерешительность. — Я беспокоюсь за неё, — тихо сказала она, и в её голосе впервые прозвучала не колючесть, а что-то иное. — И ведь ребёнок ни в чём не виноват.       Костя посмотрел на неё с новым уважением, мысли её подтверждали искренность:       ...ребёнок, малыш, нет, только не это. — Все нормально, вдруг он бы и отцом был плохим, бил бы, к примеру. Ну, или можем конкретно его не убивать, — быстро сказал он, но Розали в мыслях своих хотела довести дело до конца. — Тогда план «Б», я поработаю призраком, но слегка модернизированным.       Он снова постучал, и когда на пороге появилась встревоженная молодая женщина с округлившимся животом и заплаканными глазами, он уже скрылся, но на этот раз его «призрачный» голос звучал не зловеще, а загадочно-благожелательно. — Женщина, несущая новую жизнь, — прошелестел голос. — Твои слезы оскверняют колыбель твоего чада...       Женщина вздрогнула, её глаза расширились от страха. — Я — дух этого места, дух милосердия, а твой муж совершил великий грех, но твоё дитя чисто… — Что? Кто ты? Что с Джорджем? — испуганно прошептала она. — Малыш родится красивым и здоровым и прекрасным… — голос звучал почти певуче. — Если ты принесешь мне дар… семь гладких камушков у порога, сейчас же, и не оглядывайся, тогда зло минует твой дом и ляжет только на виновного…       Беременная женщина, чьи эмоции и без того колебались, как маятник, поддалась внушению — суеверие, страх за ребёнка, странная, убаюкивающая интонация «духа» — всё это сработало. Она, бормоча молитвы, пошла к садовой дорожке, наклонилась и начала искать гладкие камни.       Костя, наблюдая за ней из укрытия, дал команду Розали: — Он в соседней комнате, кабинете, все слышал про некое зло, можно входить, но быстро, и используй его страх, пусть напишет завещание на жену или отдаст код от банковской ячейки. Потом можно сделать нечто похожее на самоубийство: отчаяние, раскаяние там, а жена с ребёнком останутся с деньгами — это более по-доброму.       Розали услышала его и, кивнув в темноте, бесшумно скользнула в открытую дверь — Костя вынырнул из кустов и, держась на расстоянии, пошёл за беременной женщиной, следя, чтобы она не решила вернуться раньше времени и не увидела ничего лишнего.       Через некоторое время Розали вышла из дома — она дышала в тряпку, пропитанную антисептиком, чтобы заглушить запах свежей человеческой крови, который теперь исходил от неё: её лицо было бледнее обычного, но глаза горели холодным, сосредоточенным огнём. Костя, вернувшись к ней, бросил оценивающий взгляд. — Всё чисто? — тихо спросил он. — Чисто, — коротко ответила Розали. — Он написал письмо и код, можно идти.       Они растворились в ночи, направляясь к следующему адресу, а по пути Костя осторожно спросил: — Всё в порядке?       Розали шла рядом, её шаги были твёрдыми. — В этот раз побыстрее надо, — сказала она, и в её голосе не было сожаления, только деловая необходимость. — Меньше театра.       Костя кивнул — подход для следующей жертвы был другим, ведь этот жил в более богатом доме, где даже ночью могла быть прислуга. Костя, оценив обстановку, решил нагнать страху иначе: он просто подошёл к парадной двери и, сбросив на время маску призрака, начал стучать и звать, сделав свой голос истеричным, полным отчаяния.       Дверь открыла перепуганная служанка в чепце. — Ради всего святого, откройте! — завопил Костя, хватая себя за голову. — Моя мать, она в карете, ей плохо, она задыхается! Я не знаю, что делать, помогите, позовите хозяина, доктора, кого угодно!       Его вид — помятый смокинг, дикий взгляд, худоба, которая могла сойти за следствие сильного потрясения, — всё работало на него, а мысли служанки засуетились:       ...Боже, бедный юноша! Из хорошей семьи, судя по внешнему виду, надо помочь! — Хозяин, он должен дать разрешение... — Пожалуйста, нет времени, она там, за углом! — Костя жестом показал в сторону, противоположную той, где ждала Розали.       Служанка, всё-таки захваченная его паникой, выскочила на улицу. — Покажите, где, молодой человек, я помогу!       И они побежали: Костя, делая вид, что едва держится на ногах, увлёк её подальше от дома, размахивая руками и бормоча бессвязные истории о «матушкином сердце», но как только они достаточно отдалились, и дом скрылся из виду, Костя «споткнулся», упал на колено, застонал. — Я не могу, бегите, посмотрите на неё, спасите, а я за вами!       Пока растерянная служанка, уже совершенно сбитая с толку, побежала в указанном направлении, Костя вскочил и с вампирской скоростью рванул обратно к дому — Розали уже была внутри. Процедура, отточенная за предыдущий раз, заняла меньше времени, и когда она вышла, на её губах, казалось, даже играла тень ледяной, удовлетворённой улыбки: удовлетворение не кровожадности, а хорошо выполненной работы.       Костя уже ждал её, ничего не спросил, просто стоял, и тогда Розали сама, без намёка, протянула ему руку. Тот же жест, что и в первую ночь, но теперь более уверенный, а Костя с лёгкой, почти незаметной улыбкой принял её руку, галантно положив свою снизу, и они, как две истинные тени, покинули место «происшествия». На востоке уже разливалась первая, слабая полоса зари — их дорога снова лежала в лес, в их временное убежище, где можно было переждать день, не отвечая на вопросы, не встречаясь с чьим-либо взглядом, кроме взгляда друг друга — двух соучастников, связанных теперь не только странной дружбой, но и пролитой кровью и тихим, безмолвным пониманием.