Часть 15

      Воздух в лесной чаще казался густым и неподвижным, будто пропитанным не только хвойной смолой, но и тяжёлым осадком двух предыдущих ночей — молчание между ними было не комфортным, а звенящим, как натянутая струна. Костя, обычно заполнявший любую паузу шуткой или абсурдным наблюдением, сидел на корточках, чистя тряпкой манжеты своего безнадёжно испорченного смокинга, Розали стояла, опершись на ствол сосны: она смотрела на свои руки, чистые теперь, но в её голове, как знал Костя, с бешеной скоростью проносились кадры: брызги на стене, застывший ужас в глазах, хрипящее дыхание, обрывающееся на полуслове. — Следующий, — её голос прозвучал хрипло, нарушая тишину, она не формулировала вопрос, это была констатация, и они и вправду выдвинулись следующей ночью.       Костя поднял голову, его золотые глаза в темноте напоминали глаза ночного хищника. — Адресок этот, квартира небольшая, спит, судя по мысленному храпу, как убитый, — он коротко усмехнулся. — Будешь одна, я постою на шухере, только разбуди его по-особенному, с эффектом.       Костя прислонился спиной к стене у двери нужной квартиры, приняв позу киношного гангстера, но его лицо было серьёзно — он закрыл глаза, сосредоточившись на потоке, который вот-вот хлынет из-за двери.       Внутри было тихо, потом — скрип кровати, шёпот Розали, низкий, проникающий в самые глубины подсознания, даже сквозь сон: — Проснись, посмотри на меня.       И тут поток хлынул: мысли мужчины, вырванные из объятий алкогольного забытья, были липкой, животной паникой.       ...что, кто… это сон? Сонный паралич? Мама, нет, не мама, женщина, какая, боже, это она!       Костя слышал, как учащалось сердцебиение, как перехватывало дыхание, как по телу пробегали судороги ужаса, он слышал, как Розали не двигалась, просто стояла у кровати, позволяя страху сделать свою работу, позволяя ему осознать, кто пришёл, и почему, а её собственные мысли были ледяным, ясным потоком: — Он узнал, хорошо, пусть знает, пусть почувствует тот самый ужас. — Нет, нет, пожалуйста, я не хотел, Ройс, это всё Ройс задумал! — хриплый шёпот мужчины, прорывающийся сквозь одеяло.       Врёт ведь, — отметил Костя, — в мыслях вспоминает, как держал ее за руки, как смеялся, как ему было весело. — Ложь, — голос Розали прозвучал тихо, но с такой силой, что даже Костя за дверью почувствовал мурашки. — Ты хотел, ты получал удовольствие.       Последовала борьба: короткая, отчаянная, сдавленный крик, тут же приглушённый, звук удара о стену, потом о пол, а мысли жертвы превратились в нечленораздельный, слипшийся комок боли, страха и последних, обрывочных образов: лицо матери, тёплый свет лампы в детской, внезапно вспыхнувшее и погасшее воспоминание о первом поцелуе где-то в далёком, чистом прошлом, а потом — тишина. Мыслительная тишина, пустота, которая была страшнее любого крика.       Через минуту дверь приоткрылась, и вышла Розали, на подоле её платья алело свежее, алое пятно, маленькое, но яркое, как маковый цветок, её лицо было маской, но по едва уловимой дрожи в уголке губ Костя понял — этот был другим: ближе, личным, может быть, из-за того, как он умолял. — Я сам, — тихо сказал Костя, проскальзывая мимо неё в квартиру. — Приберу, ты отдышись, следующий — твой жених ведь, это будет сложнее.       Он работал быстро, безэмоционально, машинально стирая следы, поправляя мебель, запах смерти здесь был пронзительнее, смешанный с дешёвым одеколоном и страхом — Костя, вытирая последнюю каплю с пола, поймал себя на мысли, что анализирует консистенцию крови и эффективность тряпки почти с медицинской холодностью Карлайла.       Наследственность какая-то, чёрт побери, — мрачно пошутил он про себя.       Ройс Кинг, жених, оказался не дураком, вернее, страх сделал его предусмотрительным, его дом, особняк на самой престижной улице, напоминал крепость: за высоким забором слонялись тёмные фигуры охранников — не полицейских, а нанятых частным порядком здоровяков с явно недружелюбными лицами, в окнах горел свет, но не уютный, а тревожный, яркий. — Ну что, сестрёнка, — прошептал Костя, наблюдая из тени напротив, — это пиздец, а не дом, злого духа табун таких ребят не выгонит, они верят в кулаки и стволы, а не в призраков, и выкурить их невозможно, они же не уйдут, они здесь на ночёвку. Нам придётся лезть через окно, прямо в его спальню?       Розали, в своём ослепительном белом платье, в которое переоделась у прошлой жертвы, смотрела на особняк: её эмоции, всегда такие сдержанные снаружи, мысленно бушевали: ярость, нетерпение, страх, что он сбежит, что не получится добраться. — Тогда их всех убиваем, — выдохнула она, и в её голосе зазвенела сталь. — Если они защищают его, то они соучастники.       Костя тут же резко обернулся к ней. — Нет-нет-нет, стоп, цветочек! — зашипел он. — Мы не маньяки-тотализаторы! У нас, как у порядочных мстителей, есть чёткий, одобренный внутренней этикой список! Жертвы — те, кто непосредственно причастен, охрана — это просто наёмный труд, у них свои дети, вероятно, и ипотеки, ну, или что там в моде в этих годах, мы не лишаем детей отцов, пусть даже отцы — туповатые здоровяки, мы же не монстры ну, почти. — он попытался улыбнуться, но получилось напряжённо. — А как тогда? — спросила Розали, и в её голосе впервые зазвучало отчаяние. — Ты же жил с Карлайлом дольше, есть способ их вырубить без убийства?       Костя задумался, потирая переносицу. — Силой нет, я точно не рассчитаю её, сожму плечо — раздроблю ключицу, ударю легонько — проломлю череп, это не вариант. Можно было бы чем-то усыпить: хлороформ, морфий, но аптеки закрыты, а у нас в арсенале только антисептик и бинты.       Розали стиснула зубы, её взгляд метнулся к особняку. — Тогда я пройду как есть: испуганная невеста в свадебном платье, меня пропустят к жениху.       Костя поднял бровь. — Гениально, только вот фигня, дорогая: новости о «самоубийствах» и «несчастных случаях» его друзей уже, наверное, до него дошли, он-то догадывается, кто мстит, в чем и был твой план. Он не то что не пропустит — он прикажет стрелять в любую блондинку в белом в радиусе мили, особенно такую, ну, ты понимаешь, сверхъестественно прекрасную.       Они замерли в тупике — мысли Кости лихорадочно работали, перебирая варианты из книг, фильмов, из обрывков знаний о времени.       Пожар? Слишком заметно. Подкуп? Нет времени и нужного количества денег. Отвлечение? На что?       И тут его взгляд упал на одинокую фигуру, выходящую из чёрного служебного входа особняка: мужчина в костюме шофёра, потягиваясь, закуривал папиросу, направляясь к гаражу. — Эврика, — тихо сказал Костя, и на его лице появилась знакомая озорная ухмылка. — У них же есть машины, а что, если жених срочно вызывает своего личного доктора, потому что у него, скажем, сердечный приступ или приступ паники? И этот доктор, ну, очень убедительный.       План был рискованным, но иного не было — Костя подошёл к главному входу, держась с важным видом. — Доктор Фрэнк, — отрывисто бросил он главному охраннику, стараясь говорить низко и скучно. — Меня вызвал мистер Кинг, это срочно, у него приступ.       Охранник, туповатый и напуганный общей атмосферой, заколебался, мысли его были просты:       ...доктор? Босс сегодня действительно весь на нервах.       Он кивнул и пропустил его, указав на лестницу.       Войдя в холл, Костя тихо прошептал Розали, зная, что она услышит: — Давай, через чёрный ход, пока я их тут задержу!       Он начал громко расспрашивать охрану о «симптомах» мистера Кинга, требуя горячей воды, полотенец и создавая максимальную суматоху.       Розали, как белый призрак, проскользнула через незапертую служебную дверь и помчалась наверх, ведомая яростью и звуком бешено бьющегося сердца, который она слышала, как гром.       Комната Ройса была заперта изнутри, но это не остановило её, один удар — и дверь слетела с петель. Её бывший жених стоял у дальней стены, в дорогом шёлковом халате, бледный, с револьвером в дрожащей руке, а увидев её, он ахнул, и пистолет выпалил в потолок. — Ты не можешь существовать, я видел, как ты… — он задыхался. — Видел, как я умирала? — её голос был ледяным, как январский ветер. — Ты видел, как твои друзья меня насиловали, ты стоял и смотрел, ты не жених, ты подонок, ты трус, ты причина всего этого.       Она не кричала, она говорила тихо, но каждое слово било, как молоток по гвоздю, вбивая его вину — Ройс пытался выстрелить снова, но Розали была уже рядом. Она выбила пистолет у него из рук так, что кости пальцев хрустнули — он закричал.       Что последовало дальше, Костя, притаившийся на лестничной площадке и мысленно контролирующий паникующую внизу охрану, слышал во всех подробностях: это не было убийством, это было уничтожением. Розали не торопилась, она не использовала предметы, только руки: она метала его, этого взрослого мужчину, как тряпичную куклу, о стены, так что штукатурка осыпалась, прижимала лицом к полу, когда он пытался ползти к разбитому телефону, наступила каблуком на его запястье, раздавив его в мелкую крошку, каждое движение сопровождалось тихим, леденящим комментарием. — Это за твои слова: «Посмотрите, какая у меня невеста».       Удар о гардероб. — Это за твой смех.       Звук ломающегося ребра. — Это за твоё прикосновение.       Его мысли, которые Костя, к своему ужасу и острому интересу, не мог не слушать, были кашей из животного страха, боли, ненависти и полного, абсолютного крушения мира, он не раскаивался, он боялся только за себя, он проклинал её в мыслях, желал ей вечных мук в аду, вспоминал, как она ему нравилась, и тут же ненавидел эту память — это был портрет мелкого, испуганного, жестокого существа, размазанного по полу его же собственной спальни.       Конца он ждал долго, слишком долго, а когда наконец мыслительная какофония сменилась пустотой, воцарилась тишина, гораздо более густая и страшная, чем после предыдущих раз. Костя, убедившись, что охрана всё ещё мечется внизу в нерешительности, они слышали крики и выстрел, но боялись лезть наверх к взбешённому боссу, поднялся.       Картина в комнате была сюрреалистичной в своём разрушении: Розали стояла посреди хаоса, её белое платье было не просто испачкано, а пропитано алой краской, которая на рукавах и подоле уже начинала темнеть, она не двигалась, просто смотрела на то, что осталось от Ройса Кинга, а её мысли доносились до Кости обрывками:       …всё? Это всё? Так быстро? А я думала, будет больше, пустота, просто пустота.       Костя, не говоря ни слова, прошёл мимо неё — он достал свои тряпки, флакон с антисептиком и принялся за работу, действовал молча, методично, его худые, быстрые руки стирали отпечатки, собирали в тряпицу самые заметные осколки костей и зубов, вытирали лужи. Он работал под аккомпанемент тишины и собственных мыслей, которые, как ни странно, были полны сухих, карлайловских оценок:       Массивные повреждения костной ткани, разрывы внутренних органов, смерть от болевого шока и массированной кровопотери, признаков сопротивления жертвы практически нет — свидетельствует о подавляющем превосходстве нападавшего в физической силе и скорости — блять, да я как судмедэксперт на месте преступления.       Минут через десять он закончил и подошёл к Розали — она по-прежнему смотрела в одну точку. — Цветик, — тихо сказал он. — Пора, светает.       Она медленно повернула к нему голову, в её глазах не было слёз, не было торжества, только глубокая, бездонная усталость и растерянность. — А мы… — её голос сорвался.       Она начала снова говорить, уже мысленно, и Костя услышал это так же ясно:       ...а мы сможем теперь вернуться к Калленам, они из-за этого не прогонят нас? Я не думала о будущем, о том, что будет после мести. Они же, Карлайл и Эсме, не узнают?       Часть вопроса прозвучала вслух, уже более собранно, но с той же неуверенностью: — Они не узнают же?       Костя вздохнул, вытирая руки о бока своего уже безнадёжного костюма. — Сто процентов Карлайл узнает, — сказал он прямо, глядя ей в глаза. — Он не дурак, он врач, он заметит перемену в твоих глазах, в том, как ты будешь смотреть на мир после этого, он задаст вопросы, или просто прочитает твои эмоции как умный мозгоправ, —он сделал паузу. — Но нет, не прогонит, это не в его правилах, он, скорее, устроит нам такой пиздец, о котором я даже думать не хочу: лекции сто процентов, ограничения, взгляды, полные разочарования и этой его вечной, докторской, всепонимающей печали, нас посадят под домашний арест на ближайшие лет пятьдесят, заставят читать трактаты по этике и, возможно, ухаживать за ранеными птичками в качестве искупления, но не прогонит — мы его семья, его ответственность, как бы странно это сейчас ни звучало.       Он произнёс это без обычной шутливости, говорил то, во что верил, в этом «мы его семья» прозвучала та самая, невысказанная ранее, но давно сложившаяся уверенность.       Розали смотрела на него, и в её глазах, отражающих хаос комнаты, что-то дрогнуло, но не страх перед наказанием, а что-то иное. Облегчение? Признание? Она кивнула. — Тогда идём домой, — прошептала она.       Костя протянул ей руку, уже не для галантности, а как якорь, как единственную твёрдую точку в этом кровавом, разваливающемся на части мире — она положила свою окровавленную, холодную ладонь в его, и они вышли из комнаты, из дома, через черный ход, где сейчас никого не было, Костя читал мысли и вел их теми путями, где не было ни души, оставив позади смерть, разрушение и призрака в свадебном платье, который наконец-то нашёл покой, даже если этот покой вёл к долгому, очень строгому разговору с отцом, у которого были золотые глаза и непоколебимые принципы. Рассвет застал их на окраине леса, двух фигур, держащихся за руки, — окровавленную невесту мести и её худого, верного шута, уводящего её прочь из кошмара, который она сама и создала, но который наконец-то закончился.       Возвращение домой напоминало возвращение двух кошек, укравших сметану и наевшихся до тошноты, но теперь вынужденных смотреть в глаза хозяину. Лес остался позади, с его укрывающей темнотой и запахом хвои, смешанным с медью — перед особняком Калленов они застыли на мгновение, как будто дверь была порталом в другую реальность, где пахнет не кровью, а старыми книгами, воском и строгой дисциплиной.       Костя, отряхнув воображаемую пыль со своего потрёпанного вида, втолкнул дверь с преувеличенной небрежностью, пытаясь влить в движение хоть каплю своего обычного бесшабашного духа. — Ну что, родные стены, отеческие объятия, — начал он, но голос его оборвался.       В гостиной, в кресле у уже потухшего камина, сидел Карлайл: он не стоял, не ходил по комнате в гневной позе, а сидел. В его руках была раскрытая книга, а на переносице покоились очки в тонкой металлической оправе, которые он надевал только для чтения при тусклом свете — он поднял на них взгляд медленно, закрыл книгу, снял очки и положил их на столик рядом — всё это было проделано с леденящей, безупречной медлительностью.       Костя фыркнул, пытаясь разрядить ледяную атмосферу. — О, драматизм! — воскликнул он, размахивая руками. — Сидит с книжкой и в очках, прямо как в любовных романах, где мудрый гувернер ждёт детей у камина! Пап, вы чего очки надели, для антуража? Или зрение, наконец, начало подводить после трёхсот лет чтения медицинских справочников? Я же говорил, надо чаще на природу смотреть, а не в микроскоп!       Его голос звучал неестественно громко в тишине дома — Карлайл не ответил, он просто смотрел, а его взгляд, обычно тёплый или, в крайнем случае, строгий, был теперь абсолютно непроницаемым. Он обвёл их обоих, от окровавленного подола платья Розали, которое она безуспешно пыталась прикрыть сумочкой, до испачканного, помятого смокинга на Эдварде. Мысли его, которые Костя ловил, были не потоком гнева, а чёткой, холодной, как скальпель, последовательностью:       ...психомоторное возбуждение у Эдварда — попытка компенсации вины через гипертрофированную демонстрацию обычного поведения, у Розали — кататоническая скованность, признаки острого посттравматического стресса, смешанного с остаточным адреналином, визуальные свидетельства биологических жидкостей на одежде соответствуют типу разбрызгивания при применении грубой физической силы: предположение подтверждается. — Прежде всего, — наконец произнёс Карлайл, и его голос был ровным, вежливым и от этого ещё более пугающим, — вы оба переоденетесь, приведите себя в порядок, затем спуститесь сюда, и мы поговорим.       Это было не предложение, это был приказ, сформулированный как просьба — Розали, стараясь сохранить остатки своего ледяного достоинства, кивнула и почти побежала наверх, но Костя видел в её мыслях смятение:       ...он смотрит не так, он знает, он всё знает — мне неловко, я не хочу, чтобы он так смотрел.       Костя быстро переоделся в свои обычные чёрные брюки и просторную рубашку, смыв с лица и рук остатки ночных приключений, после чего он подождал у двери Розали, и когда та вышла, уже в простом платье Эсме, бледная, но собранная, он подмигнул ей. — Не вешай нос, Розочка, самое страшное — это его тишина, сейчас он начнёт говорить, будет скучно, но переживём, главное — не признавайся, это будет уже неоспоримая улика.       Она не ответила, но её губы дрогнули, и в мыслях промелькнуло что-то вроде слабой благодарности за попытку подбодрить — они спустились в гостиную, как два провинившихся школьника, которых вот-вот вызовут к директору. Костя старался идти с привычной развязностью, но даже его плечи были слегка напряжены. — Садитесь, — сказал Карлайл, и они сели на диван, будто по команде.       Начал он не с крика, не с обвинений, он начал с фактов. — Записка о цирке, Эдвард, — произнёс он, и в его голосе прозвучала усталость, — Это было творчески, но, прости, невероятно глупо, я не настолько наивен.       Разумеется, я проверил ближайшие цирковые труппы, и вас там не видели, зато в городских газетах появилась серия заметок о странных и жестоких смертях нескольких молодых людей из определённых кругов, смертях, которые полиция сперва пыталась трактовать как несчастные случаи или самоубийства, но паттерн был слишком очевиден для того, кто знал контекст.       Он сделал паузу, его взгляд перешёл на Розали. — Когда я оформлял документы о твоей «смерти», Розали, и разбирался с твоим прошлым, мне, естественно, стали известны имена. Имена твоего жениха и его ближайшего окружения, совпадение имён в газетах и в моей памяти не могло быть случайным, особенно учитывая ваше одновременное отсутствие.       Костя хотел было вставить что-то, но Карлайл просто поднял руку, не повышая голоса, и тот замер. — Вы поступили неправильно, — продолжал Карлайл, и теперь в его тоне зазвучала та самая, непререкаемая убеждённость, против которой не попрёшь. — Вы взяли правосудие в свои руки, руководствуясь гневом и болью, что понятно, но не оправданно, вы подвергли себя невероятному риску — риск сорваться, быть пойманными, оставить свидетельства, вы совершили акты насилия, вы стали убийцами. Не монстрами по необходимости, а убийцами по выбору.       Розали вдруг выпрямилась, её глаза вспыхнули. — Они заслужили! — вырвалось у неё, голос дрогнул от подавленных эмоций. — Они… — Я не оспариваю степень их вины, Розали, — мягко, но твёрдо перебил её Карлайл. — Я говорю о вашем выборе. О последствиях для вас самих. Вы думаете, что, совершив это, вы закроете рану? Вы лишь нанесёте себе новую, другого свойства рана от несправедливости может зарубцеваться со временем, с поддержкой, рана от совершённого убийства же остаётся насегда. И я, как ваш… опекун, и как врач, обязан был предотвратить это, но не смог, и в этом тоже есть моя вина.       Мысли его звучали куда суше:       ...Розали демонстрирует классическую реакцию отрицания и рационализации на содеянное, подменяя моральную оценку эмоциональной правотой, требуется длительная психологическая работа по принятию ответственности без саморазрушения. У Эдварда — смешанная мотивация: поддержка «сестры», жажда адреналина, вызов правилам, более инфантильная, но не менее опасная модель.       Костя, видя, что Розали замолкла, сжав кулаки, решил вступиться. — Пап, ну они же реально ублюдки были, вы же не знаете, что они с ней сделали! Мы не просто так... — Я знаю, Эдвард, — голос Карлайла стал ещё тише, но от этого ещё весомее. — Я видел её травмы, я могу реконструировать картину, но знание не оправдывает расправу. Наша сила, наш уникальный статус — это не лицензия на убийство, это ответственность, даже гиперответственность. Мы должны быть лучше, иначе мы — просто болезнь, эпидемия, а не разумные существа, борющиеся за место в этом мире.       Он вздохнул, и впервые за весь разговор в его позе появилась тень обычной, отцовской усталости. — Единственное, что вызывает у меня слабую надежду, — сказал он, глядя то на одного, то на другого, — так это то, что вы действовали вместе, что вы поддержали друг друга: в кошмарных обстоятельствах, с кошмарными методами, но вы не были в одиночку. Это, возможно, удержало вас от ещё более страшных крайностей.       Мысли его добавили:       ...симбиотическая связь, образовавшаяся между ними, — фактор стабилизации, Эдвард выступает как источник адаптивного юмора и тактической поддержки, Розали — как фокус для его гипертрофированной потребности в «проектах», необходимо перенаправить эту энергию.       Лекция продолжалась — Карлайл говорил о ценности каждой жизни, о хрупкости их собственного положения, о важности самоконтроля не только над жаждой, но и над эмоциями: он разбирал их возможные ошибки, логические нестыковки в их «плане», риски, которым они подвергли не только себя, но и потенциально — Эсме и его. Он говорил почти два часа, голос его не повышался, он был всё так же вежлив, точен и непреклонен, для Кости это было хуже любого крика, это было как медленное, методичное закручивание винтов.       Наконец, он подошёл к концу. — Эсме не знает о том, что произошло на самом деле, и, я считаю, ей лучше не знать, — сказал он, и в его голосе впервые за вечер прозвучала нежность, но не к ним. — Она хрупка, и её представление о мире, о нашей семье, должно оставаться светлым: вы согласны?       Они оба, совершенно измотанные, кивнули. — Хорошо, теперь о последствиях, — Карлайл откинулся в кресле, сложив руки. — Наказание должно быть не просто запретом, а коррекцией, возмещением и обучением.       Он посмотрел на Розали. — Розали, с завтрашнего дня ты будешь помогать Эсме во всех её начинаниях: с готовкой, с садом, с шитьём, с благотворительными проектами, которые она задумала — помощь детским приютам, пошив одежды. Ты научишься создавать, а не разрушать, ты будешь рядом с той, кто несёт жизнь и заботу, а не смерть, и ты будешь для Эсме дополнительной опорой в контроле, когда она будет находится среди людей, раз уж с силой воли у тебя не возникает проблем.       Затем его взгляд, ставший в разы суровее, упал на Костю, ведь тот был парнем, а в уме живущего в другие эпохи Карлайла девушки имели иные статусы, к ним меньше требований, нежели к парням. — Эдвард, раз уж в твоих действиях прослеживается столь тщательная зачистка следов, а в карманах твоего костюма я ощутил запах антисептика, твоё наказание будет соответствовать твоим «навыкам» — ты станешь моим ассистентом. С послезавтрашнего дня ты будешь сопровождать меня в больницу, ты будешь ходить за мной, выполнять поручения, учиться — со временем, если проявишь достаточно контроля, будешь подавать инструменты, помогать с перевязками, ставить капельницы, твоя способность читать мысли, — тут Карлайл чуть подчеркнул слова, — Может быть обращена на пользу: я буду думать об инструменте во время операций, а ты — подавать, кроме того, ты будешь находиться в непосредственной близости от крови, ран, боли — это будет твоим постоянным уроком контроля. И, возможно, твоё чтение мыслей поможет в диагностике: пациенты часто лгут или не договаривают врачам, ты же сможешь услышать правду о том, что они принимали, что действительно болит, что они скрывают.       В голове Кости моментально вспыхнула ассоциация:       Все лгут! Прямо доктор, как его, Хаус! Офигеть, Карлайл — вампирский Хаус, только вежливый и без трости!       Но вслух он просто ахнул. — Пап! Что за подстава, я не хочу в медицину, я гуманитарий или технарь! Я художник, сатирик, математик, я не могу быть врачом! Я от одного вида, ну ладно, от запаха, я же… — Ты справишься, — непреклонно сказал Карлайл. — Или ты будешь учиться справляться, это не обсуждается.       Затем, к удивлению обоих, Карлайл встал — он подошёл к Эдварду и потрепал его по взъерошенным медным волосам: жест был странно тёплым, отеческим, несмотря на всё только что сказанное. — Розали ты можешь приступать сейчас, — сказал он ей, мягко положив руку ей на плечо, она вздрогнула, но не отстранилась. — А с тобой, Эдвард, мы начинаем послезавтра, в шесть утра.       Он повернулся, чтобы уйти, но на пороге обернулся. — И да, к теме этих убийств, к моральным и практическим последствиям того, что вы совершили, мы будем возвращаться много раз, это не закончилось одним разговором.       И он вышел, оставив их в гостиной под тяжёлым грузом его слов, его решений и осознания того, что ближайшее будущее будет состоять из цветов, благотворительности, больничных коридоров и бесконечных, нудных, но таких необходимых разговоров о том, что хорошо, а что плохо — Костя обречённо повалился на спину на диван. — Ну всё, — простонал он. — Мне пипец, я теперь буду знать, какая нога болит у бабушки с ревматизмом, не потому что она скажет, а потому что она об этом думает, ругаясь на погоду. Я стану ходячим детектором лжи и подавателем зажимов, а ты, Розочка, будешь вышивать крестиком и поливать герань, мы из грозных мстителей превратились в санитаров и благотворительниц. Карлайл — гений, это хуже любого темного подвала.       Розали сидела рядом, всё ещё прямая, но уголки её губ задрожали — не от слёз, от чего-то другого, от абсурда, от снятия чудовищного напряжения, от понимания, что самый страшный суд прошёл, и приговор хоть и был мягок. — Зато у меня осталось красивое свадебное платье, — тихо, почти шёпотом, бросила она ему, и в её глазах мелькнул тот самый, язвительный огонёк.       Костя рассмеялся, коротко и искренне — возможно, всё будет не так уж плохо, по крайней мере, скучно не будет, особенно в больнице на ночных сменах.