Часть 22

      Процесс возведения большого дома в глубине леса стал для семьи Калленов не просто строительством, а долгим, кропотливым ритуалом: на площадке царила Эсме – её мягкость и безупречный вкус стали для наёмных рабочих единственным «лицом» заказчика, она обсуждала породы дерева для паркета, оттенки стекла для витражей в гостиной, планировку каминной зоны, и её спокойный, убедительный голос не допускал сомнений в её компетентности. Контроль над жаждой, отточенный за десятилетия рядом с Карлайлом, позволял ей находиться среди людей, но невидимая страховка в лице Розали всегда маячила в двух шагах, застывшая и молчаливая в своих безразмерных одеждах и шляпе с опущенными полями.       По вечерам же, в тесном временном домике, эта же Розали преображалась: скинув ненавистное маскировочное тряпьё, она расхаживала по гостиной, изливая потоки едкого, изощрённого сарказма на головы невидимых строителей. — И этот болван, который сегодня подавал гвозди, — шипела она, грациозно падая в кресло, — он, по-моему, считает до трёх с помощью пальцев на одной руке, и то с ошибкой — он смотрел на чертёж балки, как баран на новые ворота, я бы ему эти гвозди забила куда-нибудь, где умнее станет. А этот толстяк сегодня предлагал покрасить стены в спальне жёлтой охрой! Охрой! Я чуть не вырвала ему глотку, ещё и его помощник, тот, что с лицом запойного енота, всё пытался заглянуть под мою шляпу — могла бы свернуть ему шею одним движением пальца.       Эммет, сидя напротив на полу, мебель в его присутствии жила недолго, смотрел на неё не отрываясь: его широкое, доброе лицо было искажено выражением глубочайшего, почти благоговейного восхищения, он не слышал язвительности – он слышал музыку. Каждое ядовитое замечание, каждый изящный жест её тонкой руки, каждое презрительное закатывание глаз казались ему вершиной остроумия и утончённости — он вздыхал, глядя на неё, как на самое совершенное и непонятное произведение искусства в мире.       Костя, наблюдавший за этой сценой первые недели, сдерживался — он, как опытный тактик, выжидал, пока паттерн их взаимодействия устоится, чтобы нанести юмористический удар с максимальной точностью, и когда он начал, то сделал это в своей излюбленной манере – став для Розали чем-то вроде «подружки», с которой можно обсудить отношения «по ту сторону».       Застав её одну на крыльце, он плюхнулся рядом, приняв позу закадычного собутыльника. — Ну что, Розочка, — начал он, глядя в лес, — как наши дела? Наш местный лесоруб опять сегодня смотрел на тебя, будто ты не женщина, а, не знаю, водопад, в который он хочет нырнуть с разбега, забыв, что не умеет плавать — трогательно, конечно, идиотично, но трогательно.       Розали фыркнула, но не отвернулась. — Он смотрит, как мастодонт на хрустальную вазу: с одинаковым восторгом и предчувствием неизбежной катастрофы. — А тебе-то что? — Костя подался ближе, понизив голос до конфиденциального шёпота. — Я же знаю, под всеми этими «идиот» и «недоумок», плавает что-то вроде «симпатичный недоумок» или даже «мой симпатичный недоумок»: правильно расшифровываю, Цветик?       Розали замолчала: а в её мыслях возникла лёгкая, едва уловимая удовлетворенность от того, что Эдвард понимает, что ему не надо ничего объяснять. — Он придурок, — наконец выдохнула она, но в её тоне не было прежней жёсткости. — Придурок с руками, которые могут сломать дуб, но который боится раздавить мой палец, когда подаёт чашку. — О, — протянул Костя, и его лицо расплылось в ухмылке. — Значит, дело пахнет не просто симпатией, а уже и заботой о сохранности твоих фаланг, это серьёзно — поздравляю, ты влюбила в себя существо, которое может убить рысь объятиями, но трясётся перед твоим хрустальным взглядом, очень эпично.       С Эмметом же Костя вёл себя как младший брат, который подшучивает над старшим, но всей душой за него болеет: он подначивал его, давал «советы», абсолютно дурацкие, вроде «подари ей пойманного тобой живьём лося, это романтично», но при этом искренне радовался каждому шагу Эммета вперёд.       Когда тот, сияя, рассказывал, как сегодня сдержался, почувствовав в лесу запах заблудившегося грибника, Костя хлопал его по плечу, а потом отлетал на пару метров, потирая ушибленное место, ведь Эммет решал потрепать по макушке. — Эй, силач, — кряхтел он, — голову-то мне не оторви, ладно? Я в ней, вроде как, нуждаюсь, там мысли есть: в основном, «молодец, расти большим».       Эммет в ответ смеялся своим раскатистым смехом и пытался поправить помятую Эдвардом рубашку, но каждый раз выходило только хуже – ткань издавала жалобный хруст.       Досуг Кости был наполнен привычными занятиями, которые в условиях этого маленького поселения обретали новый, порой комичный оттенок: он как обычно читал запоем всё, что мог достать Карлайл, а достать он мог, в основном, медицинские трактаты, учебники по биологии и химии, старые философские труды, где очередная посылка с пыльными томами вызывала у Кости ритуальный стон. — Опять? — восклицал он, листая страницы с подробными иллюстрациями пищеварительной системы или схемами кровообращения. — Пап, я такими темпами, чёрт возьми, смогу сдать экзамены в медицинский колледж хоть сейчас, и не в один! Я уже, кажется, непроизвольно выучил наизусть все кости в теле человека и половину мышц: вот что дальше? Буду на вечеринках поражать дам цитатами из «Принципов хирургической практики» 1890 года?       Карлайл, слушая это, лишь поднимал бровь, а в его мыслях проносилась сухая констатация:       ...когнитивные способности в вампирском теле, подкреплённые гипермнезией, позволяют усваивать информацию со скоростью, на порядки превосходящей человеческую, его жалобы — проявление скуки, а не неспособности, требуется дополнительная интеллектуальная стимуляция.       Этой стимуляцией отчасти стала музыка — Костя продолжал играть на скрипке, но однажды, закончив особенно виртуозную и меланхоличную пьесу, с гримасой отложил инструмент. — Всё не то, — заявил он, разглядывая изящный, хрупкий корпус. — Слишком аристократично, слишком «Дориан Грей на балу у лорда» мне нужно что-то солиднее, что-то, от чего стёкла в окнах дребезжат, а душа рвётся в клочья не от тоски, а от мощи: надо контрабас, или, не знаю, церковный орган посреди гостиной!       Карлайл выслушал эту тираду, кивнул с обычной своей спокойной учтивостью и через неделю вернулся из поездки в Сиэтл с неким длинным, узким футляром, вскрыв его, Костя обнаружил внутри альт — инструмент больше и солиднее скрипки, с бархатистым, глубоким, «взрослым» тембром. — По твоим словам, ты стремился к большей солидности, — пояснил Карлайл, наблюдая, как Костя осторожно берёт в руки альт. — Альт — идеальный компромисс между изяществом скрипки и мощью виолончели.       Внешне это выглядело как трогательная забота отца, покупающего капризному сыну дорогой подарок, но Костя, слушающий передачу имени «Карлайл Каллен и сто методов сказать иначе сепсис», едва не прыснул: в голове у отца, с холодной, хирургической точностью, разворачивался анализ:       ...жалоба на «хрупкость» и «аристократизм» может быть сублимацией подсознательного неприятия собственного, воспринимаемого внешнего вида относительно Эммета, предоставление более «мужественного» инструмента может служить компенсаторным механизмом, позволяя проецировать желаемую силу и солидность через музыку, побочный положительный эффект — развитие моторики и нового нейронного пути для творческого выражения.       Папа-то у нас ещё тот психоаналитик, — подумал Костя с внутренним смехом, уже настраивая струны и наслаждаясь их низким, ворчливым гулом, так непохожим на писклявый голосок скрипки.       Однажды вечером Эммет, наблюдая, как Карлайл тихо сидит с Эсме у камина, просто держа её руку в своих, а она улыбается ему тому самому, бездонно-тёплому улыбкой, спросил у Эдварда с искренним недоумением: — Слушай, а они всегда такими были? То есть, ну, я понимаю, нежности, всё такое, но где страсть, где огонь? Это же как две иконы в храме: красиво, почтенно, но не жарко.       Костя, в тот момент висевший вниз головой с балки перекрытия, ответил, не меняя позы: — Эм, братец, ты забываешь, откуда папаша — гребанная Англия семнадцатого века, он сын пастора, потом жил среди аристократии самой что ни на есть высокой пробы, которые ещё жалких людишек любят к чаю кушать — там всё иначе: их отношения — это тепло, уют, и ни одной искры мимо, Карлайл целует её в лоб, поправляет прядь волос, смотрит в глаза — и для них это мощнее любой бури. А Эсме, — Костя перевернулся и спрыгнул, приземлившись бесшумно. — У Эсме была такая себе жизнь до этого, тяжёлая: муж, который бил её, ребёнок, которого она потеряла, так что для неё эта тишина, эта предсказуемая нежность Карлайла — не скука, а спасение, это безопасность. Он построил для неё мир, где её не бьют, а берегут, где её любят не за страсть, а просто потому, что она есть, и она отвечает ему тем же — безграничным, спокойным доверием, это их язык, и он, поверь, куда сложнее, чем кажется.       Он не стал рассказывать Эммету историю до конца, про то, как Эсме однажды в минуту нежности назвала его «Джозефом», именем её умершего сына, и как он, Эдвард, не моргнув глазом, объявил себя Эдвардом Джозефом Каленом, а Карлайл без лишних слов обеспечил эту легенду всеми необходимыми бумагами.       Эммет, выслушав, присвистнул, и его простое, ясное понимание проступило в его мыслях простого рукастого парня:       ...значит, он её не просто любит, он её отстроил заново.       Контроль Эммета медленно, но верно креп в условиях леса: лес стал его тренировочным полигоном — Карлайл учил его не просто ломать деревья, а делать это с филигранной точностью: свалить сосну так, чтобы она не задела молодую поросль, перепрыгнуть с ветки на ветку, не сломав их, а используя упругость. Охота из погони превращалась в упражнение по сдерживанию: догнать оленя, коснуться его, и отпустить — Эммет пыхтел, потел, фигурально выражаясь, ругался, но прогресс был налицо, но к людям, однако, его подпускать ещё не решались, этот рубеж был самым страшным.       Годы текли, сменяя зимы вёснами, а зимой 1938-го Костя, от нечего делать, слепил на поляне перед временным домом грандиозного, трёхголового снеговика: вернее, снежную скульптуру, отдалённо напоминавшую дракона с кривыми рогами из веток и угольками-глазами.       Эммет, выйдя на крыльцо, застыл в изумлении, а потом разразился таким раскатистым хохотом, что с сосен осыпался иней. — Это что? — весело крикнул он. — Морской ёж, которого переехал каток? — Необразованное чудище лесное, победитель богатырей русский, — с достоинством ответил Костя, поправляя на «драконе» кривые крылья. — Это Змей Горыныч, славянский многоголовый летающий гад! — Змей Горинич? — переспросил Эммет, выговорив с трудом. — А зачем ему три головы, одной мало ругаться? — Чтобы есть, спать и критиковать твою технику валки леса одновременно, — отпарировал Костя. — Это удобно.       Карлайл, вышедший вслед за Эмметом, увидел творение и замер: его взгляд, учёного и врача, скользнул по трем бесформенным головам, а в его мыслях, холодных и ясных, немедленно всплыла информация:       ...полицефалия — аномалия развития, характеризующаяся наличием двух или более голов у одного организма, у позвоночных в природе практически не встречается в жизнеспособной форме из-за неразрешимых проблем с разделением нервной системы, кровоснабжением и контролем над телом, данная снежная скульптура изображает трицефала с явными признаками…       Он прервал свой внутренний монолог, осознав его полную неуместность, и лишь покачал головой, с лёгкой, почти невидимой улыбкой — пусть развлекаются.       Эти снежные забавы стали возможны лишь потому, что Карлайл, после недолгих внутренних дебатов, решил не лишать семью этой радости:       ...гипотермия вампирам не грозит.       Рассуждал он про себя.       ...риск обморожения тканей отсутствует из-за отсутствия живой циркуляции, единственный негативный фактор — намокание одежды, которое может привести к дискомфорту и необходимости частой её смены, что не является критичным.       И он позволил им дурачиться, наблюдая, как снежки, пущенные рукой Эммета или Эдварда, врезаются в стволы с таким глухим стуком, будто это не снег, а камень, и оставляют вмятины в коре.       Розали же за эти годы неожиданно открыла в себе талант, который шёл вразрез со всеми стереотипами о ней: помимо машин, она с поразительной ловкостью и пониманием разобралась с устройством водопровода, печного отопления и электроснабжения в новом доме: кто бы мог подумать, что ослепительная красавица, которой достаточно одного взгляда, чтобы сразить наповал, окажется гениальным сантехником и инженером? Она могла часами возиться с трубами и схемами, её тонкие пальцы, не знавшие ни царапины, уверенно орудовали гаечными ключами — Эммет смотрел на это с новым витком обожания:       ...она не только красивая, она умная, руки какие золотые: и как она всё это понимает?       К 1939 году большой дом был практически готов, оставались последние штрихи: расставить мебель, которую тайком заказывали и доставляли ночью, развесить занавески, сшитые Эсме, и именно тогда Карлайл начал всё чаще и чаще говорить о скором отъезде — его аргументы были безупречны с точки зрения логики и безопасности. — Мы прожили здесь чуть более трёх лет, — начал он, его голос был спокоен, но в нём звучала та самая, не допускающая сомнений, отцовская твердость. — Для небольшого поселения, каким был этот городок, это уже значительный срок, люди начинают привыкать к нам, а привычка рождает излишнее внимание, взгляните на Эдварда. — все взгляды обратились к нему. — За эти годы он не изменился ни на йоту: не вырос, не набрал вес, не повзрослел, его «болезнь» удобное объяснение, но всему есть предел, так что скоро появятся вопросы, на которые наши соседи не смогут найти ответов, кроме того, — продолжил он, — Городок растёт, после окончания строительства дома мы рискуем превратиться в местную диковину — «тех самых странных Калленов, что построили себе дворец в лесу», нас могут начать посещать из любопытства, а вместе с любопытством приходят и лишние глаза, и лишние вопросы, наша безопасность строится на невмешательстве и незаметности, поэтому пришло время сменить локацию, пока наша легенда не дала трещину.       Костя, слушая это, смотрел в окно на очертания почти готового громадного дома, подсвеченного лунным светом: в его груди поднялась волна абсурдного, детского возмущения.       Какого чёрта? — думал он. — Мы столько строили дом, и теперь просто взять и уехать? — Пап, — начал он. — Мы же только построили, я не успел даже комнату выбрать! — Мы построили убежище, — мягко, но неумолимо перебил его Карлайл. — А не постоянный дом, наша природа такова, что постоянных домов у нас не бывает, только этапы, и ты это знаешь лучше всех из присутствующих — этот этап подходит к концу.       Эсме, видя подавленность Эдварда, подошла и положила свою тёплую ладонь ему на плечо, её прикосновение, как всегда, было успокаивающим. — Это не конец, милый, — прошептала она. — Это просто новая страница, представь, мы сейчас поедем на Аляску, бескрайние снега, дикие просторы, северное сияние! Там будет новый дом, и новые истории, мы возьмём с собой всё лучшее, что было здесь. — она говорила о новом приключении, о дороге, о том, что семья — это не место, а они сами, и в её словах не было лжи, лишь тихая, непреходящая уверенность в правильности пути, который избирал Карлайл.       Костя вздохнул, глядя на её доброе лицо, на суровую сосредоточенность Карлайла, на Эммета, который уже с интересом думал об Аляске и её медведях, на Розали, чей взгляд, казалось, уже вычислял маршрут и оценивал состояние дорог — они были правы, уже пора. Это была цена их бессмертия — вечное движение, вечное прощание. — Ладно, Аляска так Аляска, только чур, мне там личный айсберг, и чтобы медведи не мешали.       В его голове, однако, уже крутилась новая идея: он украдкой взглянул на свой фотоальбом, толстый и потрёпанный, полный снимков Форкса, и его глаза загорелись предвкушением грандиозного спектакля, который он сможет провернуть в будущем.       Прощание с небольшим городком, при всей грустной необходимости, было реализовано с таким театральным размахом, что даже Карлайл впоследствии с холодной, аналитической отстранённостью признал операцию «Изотропная Дивергенция», как он мысленно её окрестил, успешной, несмотря на её этическую двусмысленность.       Идея, как это часто бывало, пришла не из стратегических помыслов, а от её самого простодушного и прямолинейного члена — Эммет, размышляя вслух о том, как лучше объяснить их внезапный отъезд, небрежно в шутку бросил: — Ну, все же годами видели, что парень наш не крепчает, задохлик, бледный, худой, как тростинка, легенда-то готова: климат не помог, сыночек любимый не пошёл на поправку, теперь, значит, везти его на Аляску с холодным компрессом дожимать, чтоб помер побыстрее, раз не справился — жалко доктора.       Костя, услышав это, застыл на месте, а потом разразился таким беззвучным, но сотрясающим всё тело смехом, что слезы, фигуральные, выступили у него на глазах. — Эммет, ты гений! — выдохнул он, подбежав к великану и хлопнув его по плечу. — Это идеально: трагедия, драма, идеальное оправдание для бегства! Только вот про «дожимать» — это ты загнул, лучше скажем, «в последней попытке найти спасение в суровом климате севера», будет поэтичнее, или вообще можно тут похороны устроить, чтобы не затягивать, а мне наконец-то пригодится мой гроб!       Карлайл, который в этот момент составлял список необходимых для перевозки медицинских инструментов, мысленно, с мгновенной скоростью, просчитал все варианты: в его сознании, как на чистой грифельной доске, появилась схема:       ...симуляция летального исхода, преимущества: окончательное и логичное завершение легенды в данной локации, исключение любых будущих вопросов, эмоциональное оправдание немедленного и полного отъезда, риски: необходимость организации публичного ритуала с привлечением множества свидетелей, контроль над поведением всех участников, особенно субъекта, этическая неоднозначность эксплуатации человеческого сочувствия, вероятность успеха при условии безупречного исполнения: девяносто четыре процента.       Он поднял взгляд и увидел перед собой Эдварда, который смотрел на него с выражением не просто надежды, а лихорадочного, детского восторга. — Пап, — начал Костя, его голос стал сладким и убедительным, каким бывает только у подростка, выпрашивающего невозможное. — Представь, это же не просто ложь, это спектакль! «Ромео и Джульетта», только, ну, с более счастливым концом для «умершего» — мы дадим людям красивую, грустную историю, в которую они захотят поверить, они будут жалеть тебя, восхищаться твоим характером, какой ты стойкий: это же идеальный финал, давай сделаем! Я буду лежать смирно, клянусь!       Карлайл смотрел на него, и в его золотых глазах отражалась целая буря внутренних дебатов, но внешне он был непоколебим. — Эдвард, это неприемлемо, играть со смертью, даже символически, цинично — я врач, я давал клятву сохранять жизнь, а не инсценировать её окончание для удобства.       Но Костя был неумолим: он пустил в ход всё своё обаяние, все аргументы о сохранении семьи, о красоте легенды, о том, как это будет «по-настоящему по-взрослому», он смотрел на Карлайла так преданно и умоляюще, что даже железная логика Карлайла дала микроскопическую трещину.       ...эмоциональный шантаж, основанный на желании субъекта получить новый, сложный опыт, однако его аргумент о прочности легенды имеет вес, риск этического конфликта против риска разоблачения…       Карлайл закрыл глаза на долгую секунду и, выдохнув, кивнул. — Хорошо, но это будет не спектакль, а церемония: сдержанная, достойная, и ты, — его взгляд стал острым, — не посмеешь нарушить её атмосферу ни единым неверным движением, ни единой шуткой: понял?       Костя кивнул с такой серьёзностью, что это само по себе выглядело подозрительно.       Подготовка к «похоронам Эдварда Джозефа Каллена» была проведена с типичной для семьи тщательностью: Карлайл, используя свой авторитет и связи, организовал всё в местной церкви — Костя в своём лучшем, тёмно-сером костюме, Карлайл лично проверял, чтобы ни одна складка не мялась, лежал в гробу, который он всегда использовал как диван, кресло и постамент для философских размышлений. Он лежал неподвижно, руки сложены на груди, лицо, и без того бледное, было искусно подкрашено Эсме серебристой пудрой для ещё большей мертвенности, а закрыв глаза, он ловил звуки и мысли.       Зал был полон: пришли почти все жители городка, кому Карлайл когда-то помог, кого лечил, с кем вёл дела, и их мысли гудели, как рой пчёл, и каждая была на вес золота для лежащего «покойника».        ...бедный, бедный мальчик, так и не выкарабкался…       ...доктор Каллен, как он держится, железная воля, а сердце-то, наверное, разрывается.»       ...Эсме, как она плачет, бедняжка.       ...такая трагедия, и он был так молод.       Костя едва не выдал себя довольной ухмылкой: он был центром всеобщего сочувствия, трагическим героем, и это было восхитительно смешно.       Карлайл стоял у изголовья гроба, его поза была прямой, лицо — маской сдержанной скорби, в которой читалась не кричащая боль, а глубокая, принятая утрата, он не играл, он демонстрировал определённый, культурно ожидаемый тип горя: стоический, благородный, тихий, в его мыслях, однако, шла непрерывная аналитическая работа:       ...контроль над мимикой лицевых мышц, особенно над круговыми мышцами глаз и скуловыми мышцами — расслаблен, дыхание ровное, имитирующее спокойствие, взгляд направлен немного поверх голов собравшихся, создавая эффект отстранённости, интерпретируемый как погружённость в горе, необходимо поддерживать лёгкий контакт с Эсме для усиления эффекта семейного единства.       Эсме же, стоя рядом, пыталась изобразить слезы: у вампиров они не текли, но она моргала чаще, прикрывала глаза платком, её губы слегка дрожали, её горе выглядело более «человеческим», наивным и оттого особенно трогательным для окружающих.       ...какая мука для миссис Каллен.       Розали, облачённая в чёрное, с вуалью, полностью скрывавшей её лицо, что только добавляло таинственности и не вызывало вопросов — все думали, что она так скрывает невыносимые страдания, стояла чуть поодаль, а когда процессия замерла у гроба для последнего прощания, она сделала шаг вперёд, наклонилась и прошептала так тихо, что только вампирский слух Кости мог уловить: — Если ты, клоун, посмеешь сейчас засмеяться, фыркнуть или пошевелиться, я вытащу тебя из этого ящика и похороню по-настоящему — без гроба.       Костя, не открывая глаз, едва слышно пошевелил губами: — Не боись, мне тут нравится, все такие добрые мысленные монологи ведут, прямо плакать хочется от умиления. — Идиот, — прошипела Розали, но в её мысли прокралась тень чёрного юмора:       ...он наслаждается, абсолютный псих, и я почему-то это понимаю, чёрт.       В этот момент раздались шаги последнего подходящего прощаться — старого лесоруба, которого Карлайл когда-то спас от гангрены — Костя мгновенно замер, вновь став идеальной скульптурой смерти, а старик, всхлипнув, положил на грудь «покойному» засохший полевой цветок, и его мысль, простая и грубая, донеслась до Кости:       ...прости, парень, что не сберёг, не смог помочь.       И в этот миг Костя понял странную вещь, понял посыл Карлайла по поводу этого спектакля: эта инсценировка, при всей её абсурдности, была для этих людей настоящей, их сочувствие было искренним — это знание пришло не как насмешка, а как тихий, странный укол чего-то вроде стыда, но тут же было затоптано волной азарта.       Когда все, наконец, вышли, и Карлайл остался в зале «для последнего прощания наедине», дверь закрылась — Карлайл обернулся к гробу, его лицо было бесстрастно. — Всё закончено, можно двигаться.       Костя не открыл глаза — он медленно, с театральной плавностью, поднял одну руку из гроба, сжатую в кулак, и резко выбросил вверх большой палец. — Зачёт! — воскликнул он, вскакивая в гробу и оглядывая пустой зал. — Это было вау, оскар всем, особенно тебе, пап: твоя скорбь — это просто шедевр недосказанности!       Карлайл вздохнул, потирая переносицу. — Забери свой диван, и проследи, чтобы тебя никто не увидел, я позабочусь о могиле.       Могила и правда появилась на маленьком кладбище городка: на скромном камне по указанию Кости, он нашёл цитату в каком-то запылённом томе поэзии XVIII века, присланном Карлайлу, было выбито: «Эдвард Джозеф Платт. Слишком добр для сей земли, слишком чист для смертных.» Костя, увидев потом само надгробье, долго смеялся: — Вот это я понимаю, эпитафия, вампиру — такие пафосные слова! Только вот жалко, что люди не будут оставлять там пакетики с кровью вместо цветов. — Клоун, — бросила Розали, проходя мимо, но в её мыслях эхом отозвалось:       ...и правда, смешно, да и гениально.       На следующий день, под покровом темноты, семья погрузила в машину немногие вещи и бесшумно покинула городок — легенда была завершена.       Дорога на Аляску в переоборудованном «Форде» была приключением сама по себе: Розали, которой Карлайл, после недолгих дебатов, доверил руль, вела машину с ледяным, сосредоточенным бесстрашием, она мчалась по разбитым дорогам, обгоняя грузовики и повозки, её движения были резкими, точными и безжалостно эффективными, а Карлайл сидел рядом, навигатор и штурман в одном лице, с картой на коленях, спокойно отдавая команды: — На следующем повороте налево, Розали, держи скорость, здесь часто бывают оползни.       Он доверял её рефлексам больше, чем чьим-либо ещё.       Костя, примостившийся сзади между Эсме и Эмметом, восхищённо наблюдал за ней. — Я тебе говорю, — шептал он Эммету, зная, что слышат все, — нашей Розочке самое место в космосе, она ракету не то что соберёт — она её из подручного хлама сварганит, сама в неё заберётся и полетит к Марсу на ручном управлении, попутно ругая инженеров НАСА за криворукость.       Розали не оборачивалась, но уголок её губ дрогнул, в её мыслях проскользнуло удовлетворённое:       ...естественно, мои компетенции очевидны даже этому шуту.       Эммет же смотрел на профиль Розали, на её тонкие пальцы, уверенно лежащие на руле, и вздыхал, его мысли были прозрачны и полны обожания:       ...она всё может, абсолютно всё, и как она красива, когда сосредоточена!       Дом на Аляске, подаренный Карлайлу много лет назад одним благодарным пациентом, оказался именно таким, каким они и надеялись его найти: не новый, не роскошный, но прочный, просторный и стоящий в такой глуши, что ближайший человеческий посёлок был в двух днях пути на машине — это было одноэтажное, приземистое строение из толстых брёвен, рассчитанное на долгие, суровые зимы. Когда они вошли внутрь, их встретили пустые, пахнущие пылью и старым деревом комнаты — минимум мебели, голые стены.       Костя, осматривая свои новые владения, бурчал, но уже без прежней горечи: — Ну, хоть этот побольше, чем наша первая конура по соседству с собачками, вечный ремонт и переезды — это наш семейный девиз, что ли?       Карлайл, разгружая ящик с книгами, лишь устало, по-родительски вздохнул, слушая этот знакомый монолог, в его мыслях промелькнуло:       ...постоянное недовольство жильём — возможно, форма подросткового протеста против необходимости постоянной миграции, сублимация более глубокого экзистенциального дискомфорта. Зато у каждого теперь была своя комната — Карлайл особо подчеркнул это, когда они впервые обходили дом: — Здесь, в конце коридора, будет мой кабинет и небольшая лаборатория, рядом наша с Эсме комната, остальные помещения распределяйте как считаете нужным.       Распределились они логично: ближе к выходу, поселились те, кого жажда беспокоила меньше — Розали и Костя, дальше по коридору — просторная комната для Эммета, где он мог размахивать руками, не боясь что-нибудь сломать. Самые тёплые, защищённые комнаты в глубине дома достались Эсме и Карлайлу — комнату Эсме Костя тут же окрестил «санаторно-курортной зоной» или «спа-баром», за что получил мягкий, но предупреждающий взгляд от Карлайла.       Пока все обживались, Костя валялся в своем родненьком гробу и с интересом ловил мысли Эммета, который с детским изумлением бродил по своей пустой комнате.       ...тут можно всё ведь: постелить шкуры на пол, поставить огромную кровать, или не ставить кровать вообще, сделать полки до потолка для камней.       Это было трогательное, непосредственное освоение личного пространства существом, которое большую часть своей сознательной жизни провело в большой людской семье, где все делили комнаты и не было бюджета на все пожелания, или уже в их временных убежищах, в которых у Эммета не было именно своей территории изначально.       Через несколько дней, обустроив минимальный быт, Карлайл объявил о необходимости первой охоты и разведки местности. — Я возьму с собой Эдварда, — сказал он. — Его способности будут полезны на случай, если мы наткнёмся на людей, хотя, судя по картам и рассказам, в радиусе пятидесяти миль их быть не должно.       Они отправились в путь в простой, практичной одежде — тёплой, но не обременяющей, не нужно было никого обманывать. День был ясным, морозным, солнце слепило, отражаясь от бесконечного снега, охота прошла быстро и эффективно: они нашли небольшое стадо снежных баранов — Карлайл, с присущей ему методичностью, добыл несколько туш для запасов, аккуратно сливая кровь в стерильные фляги, а Костя помогал, но большую часть времени наблюдал, наслаждаясь свободой и тишиной, читая лишь безмолвные, простые мысли животных и далёкий шепот ветра.       Именно в тот момент, когда Карлайл запечатывал последнюю флягу, а Костя сидел на валуне, счищая несуществующую снежную пыль с рукава, его вампирские чувства среагировали: не запах, не звук — а странная, чужая вибрация в воздухе, и мгновенно после — обрывки мыслей. Мысли были быстрыми, оценивающими, настороженными, и одна из них прозвучала на чистом русском языке:       ...кто эти двое? Людей не чувствую, но присутствие есть, это чужие вампиры?       Костя замер: он повернул голову и увидел их — две женские фигуры, появившиеся из-за скалистого выступа так быстро, что это могло быть только вампирской скоростью, они были красивы в своей дикой, северной элегантности, одеты в практичные меха и кожу, и их глаза были не красными, а тёплого, медово-золотого оттенка, такие же, как у Карлайла, у Эсме, у него самого.       Карлайл обернулся с той же невозмутимой быстротой, его взгляд, врача и аналитика, мгновенно зафиксировал детали: скорость приближения, боевую стойку, отсутствие агрессивных выпадов, но готовность к ним, и главное — цвет радужки. В его сознании, с молниеносной скоростью, выстроилась гипотеза:       ...золотые глаза, отсутствие запаха человеческой крови от обеих субъектов, вероятность: вегетарианцы, как и мы, ранее встречались только особи с красными или чёрными глазами, что коррелировало с диетой на основе человеческой крови, однако данные особи опровергают единственность нашей модели, требуется максимальная осторожность и установление контакта.       Девушки остановились в десяти шагах. — Кто вы? — спросила та, что повыше, на безупречном английском, но с лёгким, неуловимым акцентом, её голос был мелодичным, но в нём звучала сталь.       Карлайл медленно поднялся, демонстративно отставив в сторону флягу с оленьей кровью, его движение было плавным, не угрожающим — он слегка склонил голову, и когда заговорил, его голос зазвучал с кристально чистым, аристократическим британским акцентом, который он обычно приглушал в Америке, акцент, говоривший о вековой культуре, образовании и неоспоримом статусе. — Позвольте представиться, — произнёс он, и каждое слово было отчеканено, как монета. — Я — Карлайл Каллен, а это мой сын, Эдвард.       Костя, стоя рядом, едва не подпрыгнул от удивления.       И вот зачем, умный наш? — пронеслось у него в голове. — Мы же в глуши, на краю света, можно было бы и попроще выражаться!       Но он тут же сообразил: этот акцент, эта манера — не показуха, это код, это сигнал, посылаемый в темноту незнакомым существам: «Я не из ваших диких лесов, я из старого мира, у меня за плечами вес и знания, которых вы, возможно, не знаете, говорите со мной соответственно».       Девушки обменялись быстрым, почти незаметным взглядом, в мыслях русскоговорящей промелькнуло:       ...старпер британский: он опасный? Нет, глаза золотые, а вот выправка...       Наступила напряжённая пауза, наполненная рёвом ветра и безмолвным диалогом четырёх пар золотых глаз, встретившихся на снежной Аляске.