Часть 21

      После того как семья, каждый со своей степенью энтузиазма и сарказма, согласилась на соседство с оборотнями, в доме воцарилась атмосфера сосредоточенного ожидания, а Эммет получил от Розали уклончивый, в её лучших традициях, ответ: — Я подумаю, стоит ли встречаться с кем-то, кто предлагает мне это даже без цветов и пристойной одежды.       И он вовсе не пал духом, напротив, его гигантская фигура излучала такую решимость и радостное старание, что было почти смешно — он вгрызался в работу по обустройству временного лагеря лесорубов с неистовым рвением, и его заботливые жесты в сторону Розали приобрели новый, трогательно-неуклюжий размах: то он, пытаясь расчистить ей путь, выдирал с корнем невинный молодой клён, принимая его за помеху, и стоял потом с растерянным видом, держа в руках трёхметровое деревце, пока Эдвард, наблюдавший с крыльца, давился беззвучным смехом, сотрясаясь, как в лихорадке, то он, заметив, что Розали следит за каплями смолы на новой скамье, молниеносно срывался с места и возвращался с идеально отполированным, бархатным на ощупь куском окаменевшего дерева, который подносил ей с торжественным видом, как драгоценность. Розали в такие моменты смотрела на него с высокомерным, насмешливым презрением, бормоча что-то вроде: — Какой нелепый хлам.       Но Костя, чей слух был настроен на частоту её мыслей, ловил совсем иное:       ...идиот, совершенный идиот, но почему этот кусок грязного дерева кажется в какой-то степени неплохим?       И она никогда не выбрасывала эти «подарки», аккуратно складывая их в укромном уголке своей комнаты, даже если это были какие-то листики деревьев необычной формы.       Карлайл же, игнорируя эти молодёжные вихри эмоций, сосредоточился на подготовке к исторической встрече: его подход был системным, как подготовка к сложной операции, когда же Костя, узнав, что на встречу нужно принарядиться, хитро ухмыльнулся, предвкушая возможность нарядиться во что-нибудь вызывающе-элегантное или, наоборот, бунтарски-простую одежду, чтобы позлить оборотней, но Карлайл предупредил его взглядом. — Нет, юноша, — произнёс он спокойно, но так, что в воздухе зависла незримая родительская длань. — Конкретно твой внешний вид будет под моим непосредственным контролем, мы должны излучать не вызывающую агрессию силу, а спокойную, неоспоримую легитимность, и твои эксперименты с гардеробом здесь неуместны.       И он устроил настоящую примерку, превратив гостиную в подобие кабинета стилиста, действующего по медицинским протоколам: он выбрал для Эдварда строгие, тёмно-серые брюки из прочной шерсти, белую, безупречно отутюженную рубашку с высоким воротником, приглушающим неестественную белизну шеи, и тёмный, простого кроя пиджак — всё это было качественно, дорого, но лишено какого-либо намёка на франтовство. — Высокий воротник частично нивелирует астеническую длину шеи, создавая визуальную коррекцию силуэта, — рассуждал Карлайл вслух, поправляя складки на плече Эдварда, в то время как сам Эдвард, стоя смирно, но мысленно корчась от смеха, комментировал про себя. — Тёмные тона визуально добавляют массы, что важно для создания образа наследника, а не хрупкого пациента, а отсутствие ярких акцентов сфокусирует внимание на лице и словах, а не на одежде. — Пап, а галстук? — с наигранной серьёзностью поинтересовался Костя. — Может, бантик или шейный платок, жабо? Чтобы был как передничек у ребёнка, когда он кушает.       Карлайл лишь слегка поджал губы, проигнорировав «детский лепет», и продолжил своё дело с невозмутимостью учёного, рассматривающего под микроскопом препарат. В его мыслях, однако, шла своя, безупречно логичная цепочка:       ...задача — минимизировать триггерные визуальные стимулы для противника, агрессивный или вызывающий вид может спровоцировать преждевременную реакцию. Эдвард должен выглядеть как неотъемлемая, контролируемая часть системы, а не как её слабое или буйное звено.       Для себя Карлайл выбрал классический костюм песочного цвета, мягкий, но безупречный, подчёркивающий его статус главы и медика, Эммета облачили в простую, грубоватую рабочую одежду лесоруба, но новую и чистую — чтобы подчеркнуть его силу и прямолинейность, но также и дисциплину. Эсме и Розали, остававшиеся в тени, Карлайл попросил надеть платья нейтральных, неброских цветов, чтобы их силуэты, видные издали, не выглядели угрожающе или провокационно.       Место встречи было назначено на опушке древнего леса, у подножия низкого, поросшего мхом холма — когда Каллены подошли, солнце уже клонилось к закату, отбрасывая длинные, искажённые тени. С противоположной стороны, из чащи, вышли трое: впереди — Эфраим Блэк, мужчина лет сорока с лицом, высеченным из гранита, с твёрдым, непримиримым взглядом, за ним — двое молодых оборотней, чьи позы были напряжённо-готовыми, как у пружин. Их мысли, которые Костя тут же попытался уловить, обрушились на него нестройным, диким хором.       И это было невыразимо странно: он не слышал чётких, последовательных внутренних монологов, как у людей, вместо этого в его сознании возникло ощущение нахождения в групповом чате, где все участники общаются телепатически, быстро, обрывисто, на каком-то своём, насыщенном образами и инстинктами языке, он улавливал отрывки:       …трое хладных.       ...старший опасен, пахнет старой кровью и травами.       ...юный щуплый, глаза золотые.       ...большой — просто туша, разорву.       Но основное общение у волков, быстрое, как сообщения в каком-нибудь мессенджере, как видеозвонок, проходило странно, будто у него был выключен микрофон. Их мысленная речь была грубой, полной просторечий, лишённой тех сложных конструкций, к которым привык Костя, живя долго рядом с Карлайлом, чьи внутренние диалоги напоминали научные трактаты.       Расстановка сил сложилась сама собой: впереди, как бесспорный лидер клана, встал Карлайл, его поза была прямой, но не воинственной, руки свободно опущены по швам, по правую руку от него, чуть сзади, занял место Эдвард — «наследник», что вызвало у него внутреннюю ассоциацию с мафиозными встречами из старых фильмов, по левую, прикрывая собой невидимых пока Эсме и Розали, чьи силуэты лишь угадывались среди деревьев в полусотне ярдов, встал Эммет, его мощная фигура была живым щитом и недвусмысленным аргументом.       Карлайл начал первым, его голос был ровным, вежливым, но в нём не было и тени заискивания. — Эфраим Блэк, благодарю за согласие на встречу, мы пришли, чтобы обсудить границы и условия, при которых наши народы смогут существовать, не пересекаясь.       Эфраим склонил голову, его взгляд, тяжёлый, как гиря, скользнул по всем троим. — Каллен, слышал о тебе и о твоей стае: трое хладных, которые не охотятся на людей. — Мы охотимся только на зверей, — подтвердил Карлайл, не меняя тона. — Это наш выбор и наше правило, мы не представляем угрозы для людей на этих землях, но мы понимаем, что ваша задача — защищать их от нашей иной родни.       В групповом «чате» оборотней вспыхнула волна:       …хитрый.       ...говорит гладко.       ...может, правда?       ...нет, все пиявки лгут.       ...но старейшины говорили…       Переговоры текли медленно, с напряжёнными паузами, оборотни предлагали, чтобы Каллены взяли на себя патрулирование территории от других вампиров, а Карлайл, сохраняя внешнюю мягкость, внутренне холодно анализировал каждое слово. Костя, слушая же его мысли, ловил безупречную логику:       ...отказ от агрессивного патрулирования минимизирует наши контакты с внешним миром и потенциальные конфликты, способные привлечь внимание, если оборотни будут устранять кочевников самостоятельно, это создаст для них дополнительную нагрузку, но сохранит статус-кво и нашу безопасность. Наша выгода — пассивная защита территории силами аборигенов, их выгода — отсутствие на их земле армии новорожденных, неконтролируемых и ненасытных.       Вслух Карлайл сказал иначе, но суть была та же: — Если другие вампиры решат захватить эти земли, — он сделал едва заметную паузу, — они создадут не пару новичков, а целую орду. Орду, которую невозможно контролировать, которая будет убивать не изредка, а постоянно, опустошая ваши леса и поселения, мы же предлагаем иной путь — мы не будем мешать вам защищать ваше, поможем, если потребуется переговорить с другими вампирами, обладающими дарами, вы не будете мешать нам жить в стороне, мы знаем о вас, вы — о нас, и этого достаточно для баланса.       Эфраим долго молчал, его взгляд буравил Карлайла, а в мысленном чате шла бурная дискуссия.       …говорит о новорожденных.       ...правда это, слышал от южан, там кровавые бани.       ...тут тихо будет?       ...а если они обманывают?       ...трое против троих.       ...но там, сзади, ещё две тени.       ...значит, сильнее, но не нападают.       ...может, и правда хотят мира?       Наконец, Эфраим кивнул, резко, как рубящий удар топора. — Будет по-твоему, Каллен, но знай: если твой род или твои сородичи из стаи ступят за оговоренную черту, если хоть один человек пострадает от вампирских зубов — договор кончен, и мы сотрём вас с лица земли, даже если нас будет трое, а вас — двадцать. — Мы понимаем, — просто сказал Карлайл, а в его мыслях пронеслась клиническая констатация:       ...угроза как элемент сдерживания принята, достигнут приемлемый компромисс: взаимное невмешательство при сохранении права обороняющейся стороны на превентивный удар — оптимальный исход.       Были оговорены примерные границы, условия встреч, их не предполагалось, и Карлайл протянул Эфраиму аккуратно сложенный лист бумаги с текстом договора, написанным его каллиграфическим почерком, второй экземпляр остался у него. Когда Эфраим, с неожиданной аккуратностью, поставил подпись, а затем передал лист своим спутникам, Костя не удержался, сказал машинально: он тихо, но отчётливо пробормотал, глядя на подписывающихся оборотней: — А чего это они, кстати, не лапу в чернила макают? Было бы символичнее.       Эфраим резко поднял на него взгляд, и в его глазах вспыхнула ярость — Эммет невольно сделал шаг вперёд. Карлайл лишь слегка повернул голову в сторону Эдварда, и его взгляд, холодный и безжалостный, как скальпель, был красноречивее любых слов — Эдвард немедленно съёжился, мысленно дав себе подзатыльник.       Возвращались молча, а дома, едва переступив порог, Костя, сбросив с ног тяжёлые ботинки, он давно научился — в противном случае последовало бы немедленное замечание о чистоте полов, вымытых Эсме, запрыгнул на диван в гостиной, чтобы скинуть напряжение. — Не стоит, — раздался спокойный голос Карлайла, уже снявшего пиджак и аккуратно вешавшего его на стул. — Ты был в лесу, в уличной одежде, которая контактировала с грунтом, пыльцой и, вероятно, спорами грибов, диван — не место для такой одежды.       Костя закатил глаза, мысленно ругнувшись, но послушно поплёлся переодеваться, бормоча себе под нос что-то насчёт «стерильности операционной» и «можно подумать, у нас тут не лес кругом, а больница». Из своей комнаты Костя вновь услышал голос Карлайла, находящегося в другой части дома: — И не стоит закатывать глаза, Эдвард, это дурная привычка.       Облачившись в своё привычное чёрное — брюки и просторную рубашку, — Костя пошел в гостиную, возле которой Карлайл раскладывал в кабинете документы: подойдя к дверному проёму, Костя прислонился к косяку, наблюдая за отцом. — Пап, — начал он, его тон был задумчивым, лишённым обычного балагурства. — Вот этот договор, наша легенда, я всё думаю: городок-то маленький, все друг друга знают, так почему никто не копнул глубже? Не поинтересовался, откуда такие культурные лесорубы с больным сыном взялись? Это же не большой город, где можно затеряться.       Карлайл отложил бумаги, повернулся к нему и мягко улыбнулся, той самой, отеческой, тёплой улыбкой, которая так контрастировала с холодом его аналитического ума — он подошёл, поправил воротник на рубашке Эдварда, отстранив непослушную прядь волос с его лба, его движения были нежными, автоматическими, как у родителя, привыкшего заботиться. — Это, сын мой, совокупность факторов, — начал он объяснять, его голос был тихим, наставляющим. — Во-первых, мы не первые и не последние странные люди в такой глуши, лесорубы, особенно те, что работают близ границы, часто живут по своим законам, их могут считать контрабандистами, беглыми, просто дикарями, главное — они дают деревья, а не проблемы. — его рука легла на плечо Кости, тёплое, успокаивающее прикосновение. — Во-вторых, моя медицинская помощь, в местах, где до ближайшего врача день пути, любой, кто может наложить шов, вправить кость или прописать лекарство от лихорадки, — благословение. Люди готовы закрыть глаза на многое, лишь бы этот человек оставался, они предпочтут думать, что любой доктор тут потерял лицензию из-за трагедии, чем оставаться без помощи вовсе.       В его мыслях, однако, пока он говорил, разворачивалась куда более жёсткая, прагматичная версия:       ...антропологический фактор: в изолированных сообществах с высоким уровнем бытового травматизма наличие даже нелицензированного медицинского работника значительно повышает выживаемость, это создаёт мощный социальный кредит доверия, перевешивающий естественное любопытство, кроме того, подспудный страх: лесорубы — люди суровые, способные на насилие, случайная смерть в лесу легко списывается на диких зверей. Логичный расчёт местных жителей: не лезть в дела тех, кто сильнее и может дать сдачи, особенно если от них есть практическая польза. — Но наша речь, манеры, — настаивал Костя, слушая и внешнюю, и внутреннюю речи отца. — Объясняется твоей болезнью и моим происхождением, — мягко продолжил Карлайл вслух. — Я якобы получил образование, а потом был вынужден уехать из «приличного общества» а что до остальных, — он сделал многозначительную паузу. — Кто сказал, что все лесорубы должны быть невеждами: может, среди нас есть и бывший учитель, и сбежавший аристократ? Мир велик, и в глуши часто находят приют самые разные истории, людям нравится думать, что они всё понимают — наша легенда даёт им достаточно деталей, чтобы составить удобное объяснение, не требующее лишних вопросов. Во-вторых, Эммета люди не увидят ещё несколько лет минимум, пока тот не возьмёт контроль над жаждой, а Розали сама прекрасно понимает, что путь в небольшой городок, с её красотой, ей заказан.       ...когнитивный диссонанс минимизируется за счёт предоставления правдоподобной, эмоционально окрашенной канвы.       Холодно резюмировал он в мыслях:       ...легенда апеллирует к сочувствию, больной ребёнок, и практической выгоде, врач. Остальные несоответствия отходят на второй план или интерпретируются в рамках заданного нарратива.       Костя кивнул, наконец-то удовлетворённый: логика, пусть и изложенная в двух столь разных регистрах, была безупречной — он улыбнулся. — Ладно, папенька-гений, пойду, может, Розочку приглашу чайку попить, обсудим, как псиной от некоторых сегодня пахло.       Карлайл вздохнул: — Только следи за языком, будь добр, всё-таки я вас двоих тоже слышу.       Эдвард, уже выскальзывая из кабинета, бросил через плечо: — Обещаю материться только по делу!       Он нашёл Розали на заднем крыльце, она сидела, грациозно откинувшись на спинку кресла, и смотрела в темнеющий лес — Костя плюхнулся на ступеньку рядом, соблюдая дистанцию, но давая понять, что пришёл поболтать. — Ну что, сестрёнка, — начал он, — впечатления от нашего первого официального межвидового саммита? Я, если честно, в их групповом чате немного потерялся, ну, то есть в их общих мыслях, они как клубок: ощущение, будто попал на собрание деревенского совета, где все говорят на диалекте и телепатически.       Розали фыркнула, но уголок её рта дрогнул. — Примитивно было, но Эфраим не дурак, он понимает расстановку сил. — Ага, а его молодняк так и норовил мысленно тебя с Эмметом по косточкам разобрать, — усмехнулся Костя. — Особенно интересовались, из какого такого штата ты, такая вылезла, когда собачки заметили, что сзади стоят не страшилки, а прекрасные леди.       Розали бросила на него острый взгляд. — Ты слишком много «слышишь», братец. — Зато знаю, что нашему медведю ты уже мысленно сказала «да», — парировал Костя, тут же отскакивая на безопасное расстояние, когда Розали сделала движение, как бы для подзатыльника. — Ой, мир, мир! Я что, это вслух сказал?       Розали опустила руку, и в её глазах, впервые за долгое время, мелькнуло не саркастическое, а почти обыкновенное, человеческое любопытство. — А что с договором: ты его читал у кого-нибудь в мыслях? — Они там нормально, по-человечески расписались, — он хихикнул, — А я вот думал, лапу в чернила окунут, будет сувенир.       Этот комментарий всё-таки стоил ему лёгкого, но ощутимого шлепка по затылку. — Идиот, — сказала Розали беззлобно. — Ты своим юмором на ровном месте чуть там войну не спровоцировал. — Зато не скучно, — отозвался Костя, потирая затылок, но улыбаясь.       Проект большого дома в лесу под Форксом стал для семьи не просто строительством, а сложным, многослойным представлением, требующим от каждого актёрского мастерства и железного контроля. Чертежи, над которыми склонились Эсме и Эммет, были плодом странного, но идеального симбиоза: её эстетическое видение уюта, света и пространства, где у каждого члена семьи будет свой уголок для уединения, столкнулось с его грубой, практической логикой мужчины, который знал не понаслышке, как держатся балки, какой толщины должны быть стены, чтобы выдержать зимний шторм, и как спланировать помещение, чтобы в нём мог развернуться кто-то с его силой, не сметая всё на своём пути. Эммет, водя своим огромным, неловким пальцем по бумаге, бубнил о несущих нагрузках и вентиляции подпола, а Эсме мягко направляла его, переводя технические термины в эскизы будущих комнат — светлой гостиной с высокими окнами, просторной кухни, где можно будет собираться всем вместе, отдельных спален, каждая с выходом в лес, в её мыслях витали образы дома как живого организма, тёплого и принимающего, в его — чёткая, рубленная схема прочного убежища.       Когда нанятая из Порт-Анджелеса бригада строителей наконец прибыла, руководство на месте взяла на себя Эсме, её контроль над жаждой, благодаря Карлайлу и годам практики, вырос до уровня, позволяющего кратковременные, осторожные контакты, но страх перед срывом, перед тем древним ужасом, что прятался под кожей каждого вампира, заставлял принимать меры предосторожности — этой мерой вновь стала Розали. Однако сама Розали, с её ослепительной, почти агрессивной красотой, которая в любом человеческом обществе привлекала бы взгляды, как магнит железо, была вынуждена скрываться: она надевала безразмерные, грубые платья из самой простой ткани, на голову надевала широкополые шляпы, тень от которых полностью скрывала её лицо, а на переносицу очки с простыми стёклами — выглядела она как призрак, как тень, молчаливо стоявшая в двух шагах за спиной Эсме, пока та вела переговоры с прорабом.       Эсме говорила спокойно, мягко, объясняя тонкости проекта, одобряя предложения по материалам, её голос был убаюкивающе-убедительным, но стоило кому-то из рабочих, осмелев, задать слишком личный вопрос — А мужчин-то ваших редко видать, мэм, всё в лесу они? Может, лучше они нам всё расскажут?       Или бросить оценивающий взгляд на странную фигуру Розали, как та мгновенно реагировала: не произнося ни слова, она делала едва заметное движение — шаг вперёд, еле слышный, но зловещий скрип подошвы по щепке, но этого было достаточно — в воздухе висел не произнесённый, но чётко считываемый всеми на подсознательном уровне ультиматум. Рабочий замолкал, отводил взгляд, а Эсме тут же, с милой, благодарной улыбкой кивала в сторону Розали: — Спасибо, милая, — и продолжала разговор, как ни в чём не бывало.       Эти сцены молчаливой, идеально скоординированной обороны иногда наблюдал Костя, который по просьбе Эммета — а больше из собственного любопытства и желания позлить Розали — периодически «шпионил» за процессом со стороны.       Эммет переживает, что нашу ледяную королеву обидят грубые рабочие, — объяснял он себе, пристраиваясь на ветке сосны с видом на стройплощадку. — А я вот переживаю, что она их всех в щепки разнесёт, интересный паритет.       За свои шпионские услуги он выторговал у Эммета плату — вырезать из дерева несколько «артефактов» для будущего украшения их настоящего дома: он давал Эммету точные, до сантиметра, размеры и с энтузиазмом разъяснял, как должны выглядеть стилизованные кости. — Ну, для антуража, готично же!       Этим он приводил добродушного великана в полнейшее недоумение, но тот старательно, с невозможной для его размера аккуратностью, выводил стамеской причудливые завитки.       Охота же была выстроена Карлайлом с медицинской точностью и стратифицирована по уровню риска: сам он и Эсме охотились вместе — это был их ритуал, момент тихого единения, где он был одновременно партнёром и страховкой, его вечное спокойствие служило якорем для её всё ещё иногда взволнованной натуры, кроме того, Карлайл, с присущей ему дальновидностью, создавал стратегические запасы оленьей крови — на случай непредвиденных обстоятельств или для помощи тому, кто мог сорваться.       С Розали и Эдвардом Карлайл выходил реже, предпочитая держаться на почтительном расстоянии, наблюдая, не вмешиваясь: их совместные вылазки больше напоминали соревнование или бурную, словесную дуэль на фоне смертоносной погони. — Чего замер, ссышь? — шипела Розали, молнией проносясь между деревьями, когда Эдвард на секунду задерживался, высматривая самого крупного оленя в стаде. — Цветик, а у тебя прыжок как у заправского слона в посудной лавке, — парировал он, уже догоняя её, его голос полный насмешки. — Вся живность в радиусе мили уже в Канаде от испуга. — Давно кого-то не пороли, клоун? — оборачивалась она, и в её глазах вспыхивал не гнев, а азарт. — Попробуй догони, ледяная статуя!       Они носились по лесу, как два смерча, оставляя за собой лишь сломанные ветки и панику среди зверей, их перепалка была фоном, музыкой к охоте — Карлайл, невидимый в тени, слушал и анализировал, в его мыслях, холодных и ясных, фиксировалось:       ...динамика их взаимодействия сместилась к ритуализированной словесной агрессии с элементами игры, это признак глубокой связи, сформированной по модели «брат-сестра», их взаимные оскорбления выполняют социальную функцию сплочения и сброса напряжения, не неся реальной угрозы.       С Эмметом же на охоту ходили всегда втроём: Карлайл, Костя и сам Эммет — то была не игра, а ответственная миссия. Эммет, чья жажда всё ещё бушевала внутри него как неуправляемый лесной пожар, нуждался в двойной страховке, поскольку был самым сильным: Карлайл шёл рядом, его присутствие было живым воплощением контроля, тихим, но непререкаемым примером, Эдвард же был «психологом для нечисти» — с его способностью читать мысли, он мог уловить малейшую трещину в концентрации Эммета. А Эммет старался: он стискивал челюсти так, что, казалось, гранит треснет, его огромные руки сжимались в кулаки, когда мимо пробегало стадо, и он дышал через силу, пытаясь не сорваться, как научил его Карлайл — прогресс был, но измерялся он в сантиметрах, а не в километрах.       Одной из самых ярких побед Кости в тот период стала камера: он вынашивал эту идею неделями, подступая к Карлайлу с разными аргументами — от необходимости «документировать историю семьи» до «развития художественного видения», настоящая же причина крылась глубже, в том самом знании будущего канона, которое он принёс с собой в это тело: он представлял себе в мыслях толстый, кожаный альбом, пожелтевшие фотографии Форкса 1930-х: главная улица, ещё не асфальтированная, лесопилка, первые, неуклюжие машины, лица жителей, давно ставшие прахом, а потом он, держа этот альбом спустя десятилетия перед Беллой, Джейкобом или кем угодно, с невозмутимым видом ронял бы: «А вот в моё время…», «Я это дерево помню, когда его сажали», «Это мой пень, я за ним следил». Мысль о такой мистификации, о вплетении себя в ткань будущей семейной мифологии как её древнего, почти мифического основателя, доставляла ему садистское удовольствие.       Карлайл, проанализировав идею со своей обычной прагматичностью, документирование легенды, укрепление семейной идентичности, развитие у Эдварда хобби, чтобы не скучал, согласился: и в Форксе он теперь появился не просто больным подростком, а милым больным подростком — худой, бледный мальчик с дорогой камерой на шее, вечно щёлкающий всё подряд. Жители умилялись, глядя, как «доктор Каллен» с бесконечным терпением учит своего болезненного сына наводить фокус на церковный шпиль или на стайку воробьёв, их мысли были для Кости прозрачны и однообразны:       ...бедный мальчик, доктор святой человек.       ...какая дорогая игрушка для больного ребёнка, лишь бы ему было лучше.       И каждый раз, улавливая этот поток слащавого сочувствия, Костя закатывал глаза к небу в немом, язвительном протесте и каждый раз ладонь Карлайла, тёплая и тяжёлая, ложилась ему на плечо, а тихий голос звучал рядом: — Эдвард, глаза.       И Костя фыркал, смиряясь с ролью инвалида в глазах людей.       Однажды, прогуливаясь по той самой главной улице, они с Карлайлом стали свидетелями одной сцены: кучка молодых парней, уже изрядно набравшихся, курила и громко хохотала, перебрасываясь грубыми шутками, а рядом, у лавки, стояли две молодые женщины, и их мысли, полные смеси осуждения и любопытства, долетели до Кости.       ...вот, опять эти бездельники Джек и Том, никакого стыда.       ...а вот если посмотреть на доктора Каллена и его мальчика, которые идут за руку, то сразу видно, какой Эдвард тихий, воспитанный, наверное, и не пробовал никогда, здоровье не позволяет. Да и хорошо, а то вырастет таким же забулдыгой доктор-то хороший, не даст.       Костя, стиснув зубы, придвинулся ближе к Карлайлу и прошипел ему под звук щелчка затвора, он фотографировал вывеску аптеки: — Папенька, а знаешь, о чем те почти мои «ровесницы» думают? «Не пробовал пить, здоровье не позволяет». Блин, пап, я вампир! Моё тело — образцово-показательный ребёнок: никаких пьянок, курилок, запрещеных веществ!       Карлайл не повернул головы, лишь губы его тронула едва заметная улыбка, он поправил складку на пиджаке Кости, и его движение было отстранённо-заботливым. — Стабильность и положительный общественный имидж — ключевые элементы нашей безопасности здесь, — произнёс он тихо, но чётко. — Твоё «образцовое» поведение является краеугольным камнем этой легенды.       Но самым досадным и необъяснимым для Кости стал феномен его внезапной, чисто человеческой неуклюжести именно в Форксе: он, существо с грацией и скоростью гепарда, на ровном месте, посреди улицы, мог запнуться о невидимую неровность дощатого тротуара или о собственный, казалось бы, неподвижный шнурок, и каждый раз Карлайл был рядом, чтобы подхватить его под руку с той самой, идеально отработанной, отеческой нежностью и тревогой в глазах — это, разумеется, вызывало новый виток умиления у окружающих и новый виток тихого бешенства у Кости.       После особенно эпичного спотыкания, когда Костя едва не влетел в лужу и громко сматерился, а Карлайл спас его в последний момент, между ними состоялся разговор дома: Карлайл, снимая перчатки, говорил спокойно, но с той самой, не терпящей возражений, отцовской интонацией: — Эдвард, у нас легенда приличной семьи, а ты так выражаешься на публике, если это повторится на глазах у миссис Марен или шерифа, мне придётся отреагировать соответствующим образом, чтобы поддержать образ строгого, но заботливого отца: возможно, публичным замечанием о домашнем наказании, или поручением переписать несколько страниц медицинских текстов для «исправления невнимательности»: ты меня понимаешь?»       Костя, стоя посреди гостиной, мысленно корчился. — Ладно, ладно, пап, — бурчал он. — Я интеллигент, чёрт возьми, не материмся, не хулиганим, понял: буду смотреть под ноги, как приличный, хрупкий юноша, обещаю.       Но венцом его актёрских усилий стал день, когда он, окончательно задолбавшись слушать мысли одной почтенной старушки о его «алебастровой, болезненной белизне», решил пойти ва-банк — они как раз проходили мимо её крыльца, и уловив очередную мысленную тираду       ...Боже мой, совсем кровиночки в лице нет, прямо призрак ходит.       Костя встретился взглядом с Карлайлом, едва заметно подмигнул, и, искусно споткнувшись, уже намеренно, издал слабый стон и начал медленно, но выразительно оседать на землю.       Карлайл среагировал мгновенно, с идеально рассчитанной скоростью — не вампирской, а человечески-быстрой, — подхватив его на руки. — Эдвард! — его голос был полон тревоги, которая заставила бы сжаться сердце у любого.       Он ловко усадил Эдварда на землю, поддерживая его голову, а в мыслях же, пока он прикладывал ладонь ко лбу «потерявшего сознание» сына, звучал совершенно иной, бесстрастный монолог:       ...если уж выбрал симуляцию вазовагального обморока, то делай это правильно, резкая бледность уже есть, мышечный тонус должен быть снижен, но не полностью — не тряпичная кукла, дыхание поверхностное, частое, пульс имитировать не сможешь, но можно сделать вид, что я проверяю сонную артерию. Веки не должны быть плотно сомкнуты — характерный тремор, продолжительность эпизода — не более 20-30 секунд, затем медленное возвращение в сознание с дезориентацией.       Костя, слушая этот внутренний инструктаж, едва не выдал себя икотой от смеха, но сумел сохранить неподвижность, лишь его ресницы дрогнули, как и «предписывал» мысленный протокол Карлайла — через положенные полминуты он приоткрыл глаза. — Папа... где я?       Вернувшись домой, Карлайл не стал отчитывать его за самодеятельность, вместо этого он принёс из кабинета несколько увесистых медицинских фолиантов и положил их на стол перед Эдвардом. — Поскольку ты проявляешь интерес к симуляции соматических симптомов, — начал он своим лекторским тоном, открывая книгу на странице с иллюстрациями нервной системы, — предлагаю подойти к вопросу фундаментально, вот, например, патогенез вазовагального синкопе, обрати внимание на роль блуждающего нерва, а здесь — дифференциальная диагностика с эпилептическим припадком и истерической конверсией, чтобы твоё следующее выступление было не только убедительным для домохозяек, но и выдержало бы гипотетическую проверку квалифицированным медиком.       Костя смотрел на схемы, потом на серьёзное лицо Карлайла, и его накрыла волна такого абсурдного, такого чистого веселья, что он не мог сдержаться: он засмеялся, сначала тихо, потом всё громче, пока не схватился за живот. Они сидели за столом, окружённые книгами по медицине середины века, и Карлайл учил первенца, как достоверно притворяться умирающим от слабости человеком, что казалось очень смешным Косте, ведь он точно это расскажет будущим жителям Форкса, чем вампиры занимались при строительстве этого городка.