Хлеб, мёд и тишина

Утро пришло, как чужак: мягко, без шума, но с запахом хлеба и дождя.   Свет медленно проникал в караван сквозь занавески. Диана проснулась первой. Несколько секунд она лежала, уткнувшись носом в его плечо, и просто слушала дыхание Михая.   Он спал крепко. По-настоящему. Как спят только рядом с теми, перед кем можно быть уязвимым.   Она хотела встать тихо. Не тревожить. Но, когда потянулась за кофейником, он открыл глаза.   — Бежишь? — хрипло, с лёгкой усмешкой. — Хочу сварить кофе. Или ты думал, я ускользну в туман, как в кино?   Он приподнялся, подоткнул под спину подушку.   — Я не знаю, как это должно быть, Диана. — Это — и есть как. Просто вот так. Утро. Ты. Я. Чашка кофе. Без трагедий.   Он усмехнулся, глядя, как она в его рубашке возится у старенькой плиты. Её движения были почти домашними, но в каждом — лёгкая неуверенность, как будто всё это было слишком хрупким, чтобы быть правдой.   — В таборе скоро всё узнают, — сказал он. — И пусть, — она поставила чашку перед ним. — Мы больше не дети. Пусть говорят. Я устала прятаться от всех. Особенно от тебя.   Он потянулся к её руке, коснулся запястья.   — Я не позволю, чтобы снова причинили тебе боль. — Слишком поздно, — она усмехнулась. — Я уже связалась с цыганским адвокатом, который ворует мои рубашки.   Он смеялся. Настояще, свободно.   Это был новый звук — тот, которого она не слышала шестнадцать лет. Звук, которого боялась больше всего — потому что он напоминал, как могла бы выглядеть их жизнь, если бы…   Но она больше не хотела "если бы".   — У нас есть утро, — тихо сказала она. — А дальше — посмотрим. — А дальше я сварю тебе кофе. Завтра. И послезавтра. Если ты позволишь.   Она присела рядом. Прижалась лбом к его виску.   — Позволю. Но только если ты научишься не поджигать тосты.   Снаружи табор просыпался: лай собак, детские крики, запах дыма. А внутри — было просто утро. Их утро. Первая попытка жить не в прошлом, а вместе.