глава первая

Пейзаж за окном машины сливался в размытую полосу, но я совсем не интересовалась видом: ни полями, ни лесам, ни небом, что мелькали все эти несколько часов пути. Мой взгляд уставился немигающим взглядом в одну точку. Я размышляла обо всем на свете, пока в наушниках на всю мощь играла музыка, что била тяжелым басом по ушам. Пожалуй, из-за всего этого, я и не услышала своих родителей, пока мама легонько не ударила по моей руке, чтобы привлечь внимание к себе. — Что? — лениво спросила я, стягивая с себя наушники. Я перевела взгляд на родителей, изучая их взглядом. Отец сидел за рулём, и его поза излучала показное спокойствие, но только на первый взгляд. Я прекрасно видела, как отец нервно постукивал по рулю, скорее всего отбивая какую-то мелодию из его любимых песен, пока его взгляд метался между дорогой и зеркалом заднего вида, где меня прекрасно видно во всей красе. Рядом сидящая с ним мама не скрывала своей нервозности: она покусывала нижнюю губу до крови, а в глазах стояли слезы, которые могли пролиться в любой момент. Тишина в машине была густой и тяжёлой, напряжённость так и летала в воздухе. Я оставалась в полном спокойствие, зная, что это не было связано с мной, точнее частично связано. — Мы почти приехали, — тяжело выдохнула моя мама. Катрина Пейдж женщина средних лет со светлыми волосами и голубыми глазами, полная противоположность меня, я пошла генами в своего отца. Годы мучений и усталость от долгого пребывание в пути под её глазами налажились тёмные круги, глаза выдавали усталость, но несмотря на все это миссис Пейдж оставалось привлекательной женщиной для своих лет, — Детка, ты помнишь о чем я тебя просила? Я подавила раздражённый стон и кивнула, мол: «Я все прекрасно помню, мамуль, можешь не переживать». За последнюю неделю мама только и твердила о правилах этикета и общения с её родителями, которыми я в своей жизни видела в последний раз, пожалуй…Никогда. Они отреклись от мамы, когда она выбрала моего отца в далёкие годы юности, не приняв и не простив такого выбора. Как могла их блестящая и замечательная дочь Катрина ван Бери, потомок старинного рода и наследница больших денег, связать свою жизнь с беднягой Роджером Пейджом. По их скупым рассказам я знала, что родители мамы считали отца охотником за богатством, потому и лишили маму всего, дабы доказать правдивость своих слов. Они верили, что она вернётся, когда Роджер бросит её без денег. Но отец не разочаровал, по сей день с ней, ведь любит маму по-настоящему. Именно с ним мама выбралась из золотой клетки, построенная ее родителями, и познала вкус жизни, по крайне мере до кого-то момента. — Мэдди, малыш, — начал говорить отец, не отрывая взгляда от дороги. Он называет меня «малыш» только в те моменты, когда готовится сказать что-то неприятное, и я уже ощутила, как внутри поднимается волна раздражения, — Мы с твоей мамой прекрасно знаем твой характер и характер её родителей, поэтому, чтобы ты не услышала, чтобы тебе не сказали, просто молчи. Просто проглоти и молчи до конца, иначе будет хуже. Да, я была права. Привычное раздражение начинает колотить во мне. Я не любила слышать привычные нотации и упрёки — как надо общаться, что говорить, будто я маленький ребёнок. Это действовало, как рычаг, побуждающий неприятные воспоминания. Родители знали об этом, но ничего не могли поделать. Это одна из моих вечных травм, которые надо прорабатывать у психолога, но в дыре, где мы раньше жили таких, не наблюдалось. А теперь я даже слышать не хотела ни про каких сеансов с этими врачами, тем более, когда мы переезжаем к новоиспеченным бабушке и дедушке. Я понимала, что при них я должна быть самой настоящей пай-девочек, иначе нас выпрут, не успев даже перешагнуть порог. — Я в курсе, — тихо пробормотала я себе под нос, наконец-то находя в себе силы заговорить, — Играем по правилам богатых стариков, иначе провал. Но… — Никаких «но», Мэдисон Пейдж, — резко отрезал отец, перебив меня, и бросил на меня строгий взгляд через зеркало заднего вида. Затем его голос стал мягче, переходя почти на шепот, — Они необходимы нам для твоей защиты, Мэдс. Я измученно кивнула, отвернувшись к окну. Смотреть на них сейчас — на мать, сжимающую сумку белыми пальцами, на отца, чья шея напряглась в знакомых жилах, — было невыносимо. Я видела, как каждый из них переживает это время по-своему, держаться изо всех сил ради меня. А я? Я снова надеваю свою старую, удобную маску. Колючую, едкую, циничную — мою единственную броню. Без неё я никто и сломать меня легче, чем кто-либо мог подумать. А давать слабину я не намерена. У меня слишком длинный список людей, которых я должна бояться, но часть из них упрятана за решёткой, не без моей помощи конечно. Если бы они хотели, то уже достигли меня, а это значит, что им сейчас не до меня. И самое страшное, что именно «сейчас». Каждый из нас в этой машине понимал это. Мама повернулась корпусом ко мне и обхватила мою ладонь, чуть сжав её. Её прикосновения были мягкими и нежными. Слов не требовалось, в этом прикосновение было вся необходимая поддержка и понимание того, что теперь мы заживем совсем по-другому. Надеюсь лишь, что перемены отразиться на нас к лучшему.

***

Я невольно присвистнула, когда мы заехали в элитный пригород. Моя челюсть буквально валялась у ног, пока я рассматривала особняки за высокими воротами. Эта была та ещё показная роскошь, но безусловно желаемая для каждого. Такое я могла видеть только в гламурных сериалах и фильмах про чужие жизни и мысль о том, что теперь это воплотиться в моей жизни вызывает неописуемый восторг. Только восторг приубавился, когда я вспомнила о всевозможных правилах, которые мне перечисляла мама, чтобы понравится её родителям. По её словам, они совсем не были похожи на бабулю Джин. Разве бабушки и дедушки не должны просто любить своих внуков? Зачем стараться казаться другим человеком, чтобы понравится им. Однако дело и не только в правилах. Как только я вольюсь в эту сказочную и богатую жизнь, то стану мишенью ненужного внимания. Это внимание приведёт к моему порогу людей, что я тщательно желаю забыть и никогда не вспоминать. — Мам… — ошеломленно пробормотала я, не отлипая от окна машины. Я буквально пожирала глазами каждый идеальный газон, каждую безупречную виллу за кованой оградой. Это была не жизнь, а глянцевая обложка. И мы сейчас ехали прямо внутрь неё, — Ты серьёзно променяла… все это на папу? Если это сон, то я запрещаю вам меня будить. Отец фыркнул, но в уголке его глаза, пойманном в зеркало заднего вида, читалось веселье. Было приятно видеть эту эмоцию у него вместо напряжённости и усталости. — Пап, прости, конечно, — машинально добавила я и наклонилась в проем между передними сидениями, — Но ты же сам понимаешь… Это же оно. Из всех тех сериалов, где у людей проблемы вроде выбора цвета яхты или куда лучше слететь на выходных. — Спасибо, солнышко, — парировал он с лёгкой иронией, — Но держи в уме: за каждыми этими воротами скрывается своя история. Не всегда красивая. Я тяжело вздохнула и согласно кивнула. Он был прав, у богачей были свои тайны, которые они тщательно прятали за своими деньгами и крутыми тачками. Но в следующую секунду мои губы изогнулись в язвительной усмешке. Старина Диабло мог только мечтать о таком богатстве в своих влажных снах. В прошлом сколько бы он не распространял своей контрабанды или держал полрайона на кокаине и проститутках, этот старик никогда бы не приблизился к состоянию самого захудалого обитателя этого пригорода. Да, я говорила, что хочу забыть всех этих людей, но я не могу не думать о мучениях, которые они проходят. Усмешка медленно сползла вниз, как только я посмотрела с грустью на пустующее место рядом со мной. Наша старенькая машина наконец-то остановилась у кованных ворот одного из особняков. Их особняка. Особняка родителей мамы. Отец, стиснув руль, неловко представился охране через опущенное стекло, после чего служащие открыли ворота и пропустили нас дальше. Я заметила, как охранники изучали нашу потрёпанную машину с таким непроницаемым презрением, словно мы были грязью, но не стала акцентировать на этом внимание, лишь крепче стиснув челюсть. Я с расширенными глазами от шока смотрела на открывшийся вид: обширная, ухоженная территория, больше похожая на общественный парк, чем на частные владения, а посреди всего этого прямо перед белоснежным фасадом дома в три этажа, бил в небо… фонтан. — Я боюсь спросить, но… — я чуть повысила голос, глядя на парадную дверь. Руки непривычно дрожали от волнения к предстоящей встречи, — Когда мы окажемся внутри, там хоть что-то можно трогать? Мама закрыла глаза, будто помолившись о терпении. Отец фыркнул, но в его фырканье прозвучало одобрение. — Всё можно трогать, Мэдди, — тихо сказала мама, открывая глаза. — Но будь готова, что любая вещица здесь стоит больше, чем все наши прошлые жизни, вместе взятые. Папа, как всегда, первым покинул салон машины. Его движение было отработано до автоматизма: резкий выход, быстрый круговой взгляд, и только потом — открывание двери для нас с мамой. Джентльменство для кого-то, но только не для жителей Форд-Рида. Там этот ритуал был не вежливостью, а стратегией выживания. Вылезешь из машины, не оглядевшись — и тебе уже сворачивают челюсть за пару потрёпанных банкнот в кармане, поэтому папа выходил всегда первым, становясь щитом для нас. Чёртова привычка, которая всегда будет с нами, где бы мы не были. Мама обняла меня за плечи, притянув к себе ближе под бок, как в детстве. Это был не просто знак защиты, а проверка того, что все сейчас происходящее настоящее. Я понимала, как сейчас ей тяжело — она не видела родителей двадцать лет с хвостиком. С тех пор утекло много воды, а между ними слишком огромная пропасть из непонимания и недосказанности. Я крепко вцепилась пальцами в талию маму и тихо прошептала ей на ухо, пока мы поднимались к двери: — Мам, мы всегда можем развернуться и уехать отсюда. Забудем этот день и заживем дальше. Думаю, папа будет только счастлив не возвращаться сюда. Мама нежно коснулась губами моего виска, и в этом жесте было столько тоски, что у меня сжалось сердце. Она медленно покачала головой, и я увидела в ее глазах стальную решимость, которая появляется всегда, когда она защищает свою семью, как опасная львица. — Ты думаешь, я не хочу развернуть машину и никогда не оглядываться? — её голос прозвучал тихо, но с твердостью, отчего я понимаю, что никто не посмеет осудить ее решение, — Если для того, чтобы моя семья была в безопасности, мне придётся танцевать под дудку родителей — я буду танцевать. Если потребуется всю оставшуюся жизнь изображать покорную дочь — я буду изображать. Она обвела взглядом безупречный фасад дома, словно окунулась в прошлое. Её лицо было маской спокойствия, но пальцы, сжимающие моё плечо, выдавали всё. — Диабло и ему подобные могут добраться до любого в Форд-Риде. Но за этими стенами их власть заканчивается. Здесь действуют другие правила, — она посмотрела прямо на меня, и в её взгляде читалась горькая правда, — И цена за эти правила — мы сами. Наша свобода, наши предпочтения, наше право дышать как хотим. Отныне мы — часть декорации спектакля моих родителей. Но цена все этого стоит того. Папа, стоявший в двух шагах и слышавший каждое слово, тяжело вздохнул. Он не стал ничего говорить, лишь кивнул — коротко, почти невидимо. Это был кивок солдата, принимающего приказ. Он ненавидел это место всеми фибрами души, но ради нашей безопасности был готов на любую роль. Даже на роль зятя-неудачника в этом театре абсурда. Каждый из них знал свои роли, знал, что думают о них чета ван Бери, кроме меня одной. Я не знала, как меня встретят те люди, которых я никогда не знала и не видела. От этого незнания мне становилось плохо, но я упорно шла дальше, крепко держа маму рядом, пока папа шёл по другую сторону от меня. У массивных дверей особняка нас встретил пожилой дворецкий с нечитаемым выражением лица, с таким унылым и недовольным, что мне хотелось самой развернуться и уйти, но сильная хватка мамы не позволяла. Он ничего не сказал, лишь указал кивком следовать за ним. Переступив порог, я ощутила, как воздух изменился. Внутри царила музейная тишина, нарушаемая лишь звуками наших шагов по паркету. Повсюду предметы роскоши, выставленные напоказ: портреты суровых предков в золочёных рамах, хрупкие фарфоровые вазы на тонконогих столиках, мраморные статуэтки, которые точно стояли целое состояние. Мои пальцы непроизвольно сжались. Дикое желание потрогать их било током по кончикам пальцев, но я держала руки при себе, боясь даже подумать об этом. Я так и видела презрение, которым меня окатит дворецкий в этом случае. Я не строила иллюзий, я была реалисткой. Меня здесь не ждали. Я была лишь напоминанием о связи их дочери с каким-то нищебродом. Моё присутствие было ошибкой в безупречной генеалогии ван Бери, пятном на их белоснежной репутации. Они, вероятно, взглянут на меня не как на внучку, а как на проблему, которую предстоит решить — вежливо и без лишних эмоций. Когда они увидят меня, узнают лучше, то ужаснутся. Джонни им бы точно понравился больше, чем я. Я не заметила, как мы дошли до просторной гостиной, которая по ощущению могла вместить себя весь наш старый дом. Именно здесь нас ждала хозяйка особняка. Маргарет ван Бери. Моя бабушка. Она сидела в кресле, как на троне, чувствуя себя хозяйкой ситуации. Собственно, так и было. Пока бабушка быстро прошлась по нам взглядом и остановилась на матери, я тайком изучала её в ответ. Мама была её точной копией, только более старой версией. От идеально подстриженного каре до прямой осанки кричало о власти в её руках. Я не могла не заметить, как уголки её губ презрительно за дрожали, когда она смотрела на отца. На меня Маргарет ван Бери почти не обратила внимание, будто я была жалким куском мусора. — Катрин. Голос бабушки рассек тишину, но делал атмосферу более напряжённой. Могу ли я даже в своих мыслях называть эту женщину бабушкой? В её голосе не было ни капли тепла, будто ей совершенно наплевать на дочь. Я готова была поставить двадцать баксов на это. — Не ожидала, что ты всё-таки решишься приехать. Прошло двадцать пять лет. Интересно, что именно в тебе наконец-то сломалось и заставило появиться на моём пороге, — продолжила говорить Маргарет ван Бери, лениво сложив одну ногу на другую, а её холодный взгляд устремился на нас с отцом, — Хотя, признаюсь, я надеялась, что ты будешь благоразумнее и вернёшься одна. Без… лишнего багажа. Губы мои сами собой сжались в тонкую полоску. Я впилась зубами в внутреннюю сторону щеки, пока не почувствовала медный привкус крови. Каждое слово этой женщины было продуманным оскорблением, завёрнутым в ледяную вежливость. Я так и хотела высказать этой женщине все, что я о ней думаю прямо в лицо, прямо сейчас. Я точно знала, какие слова выведут её из равновесия, какие сравнения приведут её безупречную причёску в беспорядок. Но я молчала. Молчала ради мамы, несмотря на мою обиду, несмотря на ненависть отца к своей свекрови, несмотря на боль мамы. Все, ради нашего будущего… Краем глаза я заметил, как у отца дрогнула челюсть, а в его взгляде, упёршемся в паркет, мелькнула та самая тёмная, опасная усмешка. Я знала, что он тоже хотел высказать многое в лицо миссис ван Бери, но упорно молчал. — Что ж, раз уж ты здесь, — продолжила пожилая женщина, делая легкий жест рукой, будто отмахиваясь от неудобной темы, — Твоя комната, как ни странно, осталась нетронутой. Слуги отведут. А этих… — её взгляд снова скользнул по нам, — разместят в гостевых комнатах. На время. Она сделала паузу, давая понять, что это не предложение, а приговор. — Завтра мы обсудим, что делать дальше. И на каких условиях вы здесь находитесь. Полагаю, у тебя хватило ума понять, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке, Катрин. Дворецкий вновь материализовался рядом с нами, я даже не заметила, как он куда-то уходил, пока моё внимание была устремлено только на миссис ван Бери. Теряю свою хватку, здесь нужно быть осторожной, как и в Форд-Риде, иначе не оставят и костей. Чтож, из плюсов я хотя бы высплюсь по-человечески, а то уже спина болит от ночи в машине. Здесь же по-любому должны быть удобные матрасы, даже в гостевых комнатах. Хотя я не удивлюсь, если миссис ван Бери приказала слугам заменить кровати на камни. Иду следом за родителями и чувствую пронзительный взгляд хозяйки особняка, что впилась в мой затылок. Мне было до жути интересно какой же ярлык она поставила на мне. В кого записала. Новая головная боль или просто ничтожество, до жути походящая на своего отца? Поймала себя на мысли: будь я точной копией мамы — с её аристократическим носом и взглядом цвета моря — она бы хоть на процент смягчилась? Хотя нет, что это я. Миссис ван Бери смотрела на собственную дочь, как на испорченную семейную реликвию. Какая уж тут внучка? Я для неё — всего лишь грязь под ногами, что портит её образ. Ох, завтра точно будет весело.