глава вторая

Кровать оказалась тем самым раем, о котором моя спина молила все эти долгие часы в дороге. После двух ночей, проведённых в скрюченной позе на заднем сиденье, где каждый пружинящий стык чувствовался, будто специально впивался в рёбра, это было чистейшее блаженство. Тем более впервые за долгое время мне не снились кошмары, которые преследовали меня ночами напролёт. Я даже не пыталась сопротивляться сну. Как только моя голова коснулась приятно пахнущей подушки — я сразу отключилась, не думаю о проблемах, которые принесет этот день. Мы живём один раз и должны наслаждаться каждым моментом своей жизни, не зная, когда она оборвется. Интересно, если миссис ван Бери все же вышвырнет нас на улицу, смогу ли я прихватить этот матрас собой? Как никак они богачи, точно себе смогут позволить приобрести новый, а для меня это будет от них подарком за все девятнадцать лет отсутствия в моей жизни. Своего рода компенсация. Накопительные проценты по недополученной заботе, так сказать. Хотя… Какая тут забота может вообще существовать? Боюсь представить каким предстанет передо мной Филипп ван Бери. Он такой же, как и его жена? Или намного хуже? Может вообще он не предстанет перед нами, решив сбросить все заботы на плечи своей жены. Мои размышления прервал неожиданный стук в дверь. На пороге стояла молоденькая служанка, точно вышедшая из сериала. На ней было чёрное платье до колен и белый фартук, все как у настоящей прислуги высшего общества. — Миссис ван Бери ожидает всех к завтраку. Вам следует поторопиться. У вас пятнадцать минут, — оттараторила Она на одном выдохе и скрылась тут же в коридоре особняка, скорее всего возвращаясь к своей работе. Я медленно моргнула, прогоняя остатки сна. Мозг с трудом переваривал информацию: «Миссис ван Бери… ждёт… пятнадцать минут». Однако до меня дошло, что вот и начинается первое испытание в этом особняке. С неохотой я оторвалась от уже любимого матраса, чувствуя, как каждая мышца сопротивляется. Потянулась, услышав тихий хруст в позвоночнике, после которого стало намного приятнее. Все мои вещи так и оставались в чемодане. Вчера вечером у меня не было ни сил, ни, что важнее, желания его открывать. Я боялась, что стоит отомкнуть замок, и оттуда вырвется груда одежды, как чёрт из табакерки. Я еле-еле захлопнула этот чемодан в Форд-Риде в спешке, почти сидя на его крышке, молясь всем известным богам, чтобы он закрылся. Возможно, не только хаос пугал меня внутри этого чемодана, но и мысль того, что если я его открою, то на волю вырвутся все мои воспоминания и тревоги: тихие мамины молитвы по ночам у моей кровати, запах дешёвого соседнего гриля по соседству, рев моторов байков «Легиона койотов», которые по своей сути были настоящей стаей гиен. «Легион» самые слабые из четвёрки, но оттого непредсказуемые. Они могли налететь просто так, из скуки. Наваляют так, что мать родную забудешь. Промышляют всем, до чего могут дотянуться — мелочёвкой, на которую другие банды даже не смотрят. Это те, кто доедает объедки за чужими пиршествами. В основном их знают по мелким грабежам и хулиганству: разбитые витрины, похабные надписи на стенах, избиение случайных прохожих «для поддержания репутации». Легион» — это своего рода лифт для малолеток с амбициями. Показываешь там себя — и есть шанс, что тебя заметят ребята из настоящих банд. «Дьяволы», «Призраки Форд-Рида» или «Южные короли» — та тройка, которая реально управляет городом, держа всех в страхе под себя. В Форд-Риде лучше не перечить никому из них, если хочешь остаться живым. Все держится на принципе: «либо ты свой, либо ты цель». Вся система строится на системе взаимных обязательств и кровных связей. Переходить черту нельзя, но я перешла. Теперь здесь и строю свою жизнь по новым правилам. Порывшись в чемодане, я достала наиболее приличный наряд, что у меня был — тёмные джинсы без потертостей и обтягивающая кофта с кружевной вставкой на груди. Все закрыто и нет никакой похабности. Пришлось изрядно поплутать, пока я наконец отыскала столовую. Этот дом был настоящим лабиринтом — хоть карту с маршрутом выдавай. Но бесило не это, а реакция прислуги на меня. Стоило мне показаться на горизонте, как они тут же скрывались в других коридорах или за дверьми комнат. Я для них была словно прокаженной, к которой нельзя подходить. А их показное, слащавое лицемерие вызывало тошноту — улыбаются в глаза, а за спиной сплетни разводят. Бесит. Раздумывать об этом было некогда. Я добралась до столовой, где уже все были на своих местах. Во главе длинного обеденного стола восседал сам Филипп ван Бери. Мой номинальный дедушка. На практике — незнакомец, чей холодный, оценивающий взгляд казался острее маминых предупреждений. По правую руку от него сидела его жена с тем же вчерашним выражением лица, с которым нас она встретила. Мои родители устроились чуть поодаль от них. Они замерли, словно в ожидании шторма, который я вот-вот должна была принести с собой своим опозданием. Казалось, даже тиканье напольных часов замедлилось, отмечая моё промедление. Сжавшись от неловкости, я поплелась к родителям. Здесь я чувствовала себя, как на мином поле. — Ты опаздала, — холодно отчеканила миссис ван Бери. Она оторвалась от тарелки и уставилась на меня поверх очков. Это был скорее не упрёк, а очевидный факт, как будто она ожидала от меня такое. Я прочистила горло, чтобы голос не дрогнул. Мне ещё не хватало показать свою слабость перед этими людьми: — Я заблудилась в коридорах. Не знала, куда идти. Миссис ван Бери лишь чуть приподняла бровь — тончайшее движение, которое говорило красноречивее любой тирады. Этой женщине мое «оправдание» показалось не неудачей, а доказательством врождённой несостоятельности. Конечно, ей было легко судить. Она провела всю жизнь в этих стенах, где каждый поворот был ей знаком, где эта роскошь вокруг неё было обыденным делом, пока для меня все это в новинку. — Ты могла спросить дорогу у прислуги, — голос миссис ван Бери прозвучал ровно и негромко, но каждое слово было отточенным уколом. В нём сквозила не прикрытая констатация: ты недостаточно сообразительна, чтобы додуматься до очевидного. О, я бы безумно обрадовалась возможности спросить дорогу, если бы эта самая прислуга не разбегалась по щелям словно мыши, едва заслышав мои шаги. Конечно, вслух свои мысли я не озвучила — а что я могла сказать? Пожаловаться, что её слуги меня игнорируют? Это прозвучало бы как жалкое, детское оправдание, на которое новоиспеченная бабушка только с радостью вцепиться, чтобы унизить меня, а там и моих родителей. Нет уж, спасибо. Мой взгляд скользнул к маме. Наши глаза встретились на секунду — в её взгляде читалась усталая, почти невесомая благодарность за моё молчание и старая, как мир, тень тревоги. Она знала эти правила игры лучше меня. Молчание здесь было не просто золотом, а единственной возможной броней. — В доме действительно легко заплутать, — сказал Филипп ван Бери, не отрываясь от утренней газеты, — Даже я впервые месяцы то и дело оказывался не в той гостиной. Его голос разрезал тягучую тишину в столовой. Такой низкий и спокойный. В нём не было ни капли того ледяного, отточенного презрения, что сквозило в словах его жены. Можно ли было считать его слова… заступничеством? Я украдкой подняла взгляд на мистера ван Бери, пытаясь поймать в его чертах хоть какое-то подтверждение — намёк, одобрение, расчёт. Но он лишь перевернул страницу утренней газеты с лёгким шелестом, его внимание полностью поглощено колонкой светской хроники или котировками акций. Он сделал вид, что ничего не произошло, а может вправду не претворялся, возможно для него это было просто нейтральная констатация факта. Пока рано делать какие-либо выводы, когда я его увидела впервые. — Думаю, нам давно пора обсудить, — голос пожилой женщины разрезал воздух, холодный и отчётливый, как удар ножа о хрусталь, — Почему наша уважаемая Катрина… — миссис ван Бери намеренно сделала паузу, давая каждому прочувствовать всю тяжесть этого «уважаемая», — Ныне носящая фамилию Пейдж и когда-то клятвенно уверявшая, что нога её больше не переступит порог этого дома, вдруг соизволила вернуться. Да ещё и со всей своей… семьёй. Она произнесла последнее слово так презрительно, чтобы мы почувствовали себя настоящим ничтожеством. Я в это время как раз нерешительно потянулась к вилке, но её слова заставили мою руку застыть в воздухе. «Поела, блять, называется» — с горькой иронией подумала я, мельком глянув на родителей. Мама сидела, выпрямив спину. Её взгляд был устремлен на свою родную мать с неким вызовом, не предупреждающий ничего хорошего. Мамины пальцы нашли мою руку под столом и крепко сжали в своей сильной хватке. Папа медленно опустил фарфоровую чашку с кофе на блюдце. Звон был тихим, но в гробовой тишине прозвучал как вызов. Он поднял глаза на свою свекровь. В его взгляде не было ни капли страха — была лишь усталая, тяжелая готовность к принятию оскорблений от стороны тёщи. — Маргарет, — произнёс мистер ван Бери тем же ровным, лишённым эмоций тоном, что и раньше, — Это семейный завтрак. Не допрос. Вопросы, если они есть, можно задать после. Его жена позволила своим уголками губ подняться вверх в ядовитую усмешку: — Конечно, Филипп, — наконец выдавила она, сложив руки перед собой в замок, — Я лишь выразила… всеобщее любопытство, — взгляд бабушки скользнул по маме, полный невысказанных упрёков, — Так ответишь, Катрин, на мой вопрос? — У нас возникли… обстоятельства, — мамин голос звучал спокойно и заученно, будто она репетировала эту фразу несколько часов, — Я отдаю себе отчёт, что вы нам ничем не обязаны. Но я всё же надеюсь… Она сделала паузу, не зная, как собственно продолжить фразу. — Обстоятельства, — повторила Маргарет ван Бери за дочерью, расстегивая слово, — Просто скажи, что у вас проблемы, — её взгляд, тяжёлый и неумолимый, на мгновение задержался на мне, а затем на отце, прежде чем вернуться к маме, — И какие же это проблемы, Катрин, что заставили тебя забыть о своей гордой клятве? — её тон стал сладковатым, почти заботливым, но от этого лишь более ядовитым, — Финансовые? Юридические? Или, быть может… Всё разом? Её взгляд впился в папу, подозревая его во всех бедах. Пожилая женщина была уверена в своей правоте, не осознавая очевидного. Если бы только она могла предположить, что это все из-за меня. Моё прошлое, мои связи, моя неспособность вовремя остановиться — все это стало катализатором того, что сейчас мы были здесь. — Нам просто нужно пожить здесь какое-то время, — голос отца прозвучал тихо, но с той твёрдостью, что заставляла слушать. Он не отводил взгляда от миссис ван Бери, и его глаза, обычно скрывавшие усталость, сейчас стали ясными и острыми, как отточенная сталь. Между ними был безмолвный поединок взглядами. Его взгляд говорил: «Мы здесь. Это факт. Принимай или нет, но отступать некуда». Её взгляд отвечал: «Ты — грязь на пороге моего дома. И я знаю, как тебя стереть». Миссис ван Бери медленно откинулась на спинку стула. Её взгляд, холодный и расчётливый, скользнул к мужу, будто ища — или, скорее, демонстрируя — молчаливое соучастие: — Вам позволено остаться здесь на некоторое время, — произнесла она, и её пальцы, тонкие и бледные, принялись отбивать на столе неторопливую, угрожающую дробь. Каждый стук отдавался в тишине, как отсчёт времени до приговора, — Но на условиях. Моих условиях. Бабушка повернула голову в мою сторону и её льдисто-голубые глаза впились В меня: — Девочка отправится учиться в Гарвард, — заявила она, и в её голосе не было ни намёка на обсуждение. Это был приговор. — Разумеется, я сильно сомневаюсь, что её текущий… уровень подготовки соответствует каким-либо внятным стандартам, — миссис ван Бери произнесла это так, будто говорила о дефектном товаре, а не о родной внучке, — Поэтому для неё будет нанят полный штат репетиторов. Они будут вбивать в неё знания до тех пор, пока она не сможет сдать экзамены, не опозорив нашу фамилию. Пожилая женщина сделала паузу, её глаза сузились, выискивая во мне признаки слабости, глупости или неповиновения. — Учеба станет её единственным занятием. Никаких отвлечений, никаких «друзей» из прежней жизни, никаких глупостей. Ты поняла меня? Ты будешь учиться, пока не забудешь, как выглядит улица, на которой выросла. Потому что отныне твоё будущее — это лицо семьи ван Бери. И я не потерплю на нём ни единого пятна. Весь её монолог я проглатывала молча, чувствуя, как гнев и обида сжимают горло в тугой узел. — Моё имя — Мэделин, — лишь сказала я, поднимая взгляд на человека, кем является моя бабушка, — Не «девочка». В столовой наступила абсолютная тишина. Миссис ван Бери медленно, будто, не веря своим ушам, приподняла одну идеально выгнутую бровь. На её лице на долю секунды мелькнуло неподдельное изумление, но уже в следующее мгновение — это изумление было стёрто. Его место заняла привычная, непроницаемая маска, только холод. — Я запомню, Мэ-де-лин. Мама задрожала рядом со мной от сдержанного, кипящего гнева. Её пальцы вцепились в край стола так, что костяшки побелели. Мы втроем не понимали, какую игру затеяли родители мамы и куда это нас приведёт. — Зачем? — голос мамы прозвучал резко, — В какую игру ты играешь? Ты бы просто так не стала отправлять её в Гарвард. Я не поверю, что ты хочешь сделать из Мэдди наследницу ван Бери! Миссис ван Бери позволила себе ледяную, беззвучную усмешку, в которой не было ни капли тепла: — Наследницу? Из твоей дочери? — бабуля повторила слова медленно, растягивая их, будто пробуя на вкус их абсурдность, — Нет, Катрин, — её взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользнул по мне сверху вниз, — Будь у тебя сын тогда, быть может, я бы и задумалась. Но мы имеем то, что имеем. Миссис ван Бери и представить не могла, какую рану она сейчас безжалостно вскрыла. Она не знала, что её бестактное «будь у тебя сын» ударило не в пустоту, а в самое сердце старой, незаживающей травмы, которая никогда не заживёт, пока мы живы. Потому что сын у них был. Джонатан Пейдж. Мой старший брат Джонни, который был старше меня на шесть лет и которого не было с нами ровно столько же. Столько же, сколько лет разницы между нами. Это была чёртова ирония судьбы, её злая насмешка. Он погиб от рук тех самых «Дьяволов», чьё имя до сих пор заставляло мою кровь стынуть. Джонни погиб, защищая меня. Но я смогла отомстить, забрала жизнь этого ублюдка спустя шесть лет и не жалею о том, что сейчас он гниёт в земле Форд-Рида. Тварь заслужила… в отличие от моего брата. — Твоя дочь может стать «прекрасной» женой для наших партнёров, — продолжала говорить миссис ван Бери, она не замечала ту боль, которые приносят её слова моим родителям, — Это выгодная инвестиция, Катрин. Я позабочусь о том, чтобы жизнь Мэделин была обставлена роскошью, а не той грязью, из которой вы её притащили. — Моя дочь не товар! — выкрикнула моя мама, ее голос сорвался на крик, эхом проносящийся по столовой. Она стояла напротив своей мамы, сдерживая гнев внутри себя. Я видела, как мама взвешивала предложение миссис ван Бери. Мама металась между гордостью и отчаянием. Папа смотрел в одну точку, его молчание было красноречивее любых слов. Я понимала из размышления, ведь осознавала истинность этого предложения. У нас было только два варианта. Первый: собрать чемоданы и уехать из этого особняка, забыв эти дни. Этот вариант был заманчив, при нем я не буду чувствовать себя чёртовым товаром, буду сама собой и не нужно будет играть в другого человека. Но какова цена этой свободы? Сколько она продлится? Я не знала сколько люди из Форд-Рида будут претворятся, что меня нет. Неделю? Месяц? Год? Мне повезло, что сейчас в городке идёт война между бандами за власть, но она продлится недолго. Мы это прекрасно знали. Второй вариант остаться. А это значит стать марионеткой в руках бабушки, в руках людей, которым она хочет меня подсунуть, но это игра даст мне то, чего я никогда бы не смогла получить: образование в Гарварде, обеспеченная жизнь в будущем. Цена всего этого велика — это значит потерять себя, отказаться от той, кем я являюсь и играть долгую игру. — Я согласна.