Реакция на то, что ты жертвоприношение, Ч1

Будда Когда ты материализовалась в его небесной обители и рухнула на пол, он как раз неспешно вкушал виноград. От неожиданности он даже подавился ягодой. Ты, потирая ушибленное колено, кое-как поднялась и снова плюхнулась перед ним на колени, отчего в воздухе звонко брякнули украшения в твоих волосах. — Ай, как больно! — шикнула ты, потирая макушку, куда упал один из тех самых неудачно расположенных колокольчиков. Перед тобой, на низком ложе, восседал невероятно статный мужчина, облаченный в легкие одежды, напоминавшие облачения Индии. В его синих, как горное озеро, глазах читался неподдельный шок. —Малышка, каким ветром тебя занесло в мои владения? — голос его был низким и бархатистым, но сейчас в нем звучало искреннее изумление. Ты мгновенно поняла: это тот самый Гаутама, которому, как твердили монахи, предназначалась жертва. Он протянул к тебе ладонь, предлагая помощь. Ты доверчиво вложила свою руку в его, но он, привыкший к силе, не рассчитал движений. Рывок оказался слишком резким — ты вскрикнула и полетела вперед, прямо в его мускулистую грудь, уткнувшись носом в теплую кожу, пропахшую сандалом и солнцем. — Хе-хе, прости-прости, — смущенно рассмеялся Будда, легонько придерживая тебя, чтобы ты не потеряла равновесие. — Не привык к таким хрупким созданиям. — Я… я не знаю, как сюда попала, — начала ты, делая шаг назад и сбивчиво объясняя жестами. — Меня поймали какие-то монахи в багровых робах... Они долго читали мантры, били в барабаны, а я лежала привязанная к холодному каменному ложу… А потом… потом стало страшно. Они что-то сделали, было очень больно… И… и говорили, что я жертвоприношение… — Голос твой дрожал и срывался, слова путались, и чем дальше, тем сильнее. На лице собеседника, между тем, сгущалась туча. Его обычно безмятежные черты исказились от гнева. — Тебя принесли в жертву. Мне, — произнес он наконец, и его тихий голос прозвучал леденяще. Он цокнул языком. — Интересно, где эти невежды вычитали в моих учениях призыв убивать невинных? Уроды. Мне не нужны жертвы, тем более такие. В глубине его голубых глаз, совсем близко, вспыхнул и закружился таинственный золотой символ — знак дхармы, пылавший сейчас не просветлением, а священным гневом. — Меня… значит, зря убили? — прошептала ты, и предательские слезы тут же выступили на глазах, застилая все его великолепную обитель пеленой. Будда, спохватившись, что больно задел тебя, мгновенно смягчился. —Нет, нет, малышка! Не зря… — Он поймал твой взгляд и тяжело вздохнул. — Просто… долба… глупцы, — последнее он пробормотал себе под нос, слишком тихо для твоего уха. Потом осторожно, будто боясь сломать, обнял тебя. Его большие ладони мягко похлопывали по спине, а сам он смотрел поверх твоей головы с глубокой, древней печалью. Он редко выходил из равновесия, но его бесконечно злило, когда его учение о сострадании и срединном пути использовали как оправдание для жестокости. — И куда же мне теперь? — всхлипнула ты, уткнувшись лицом в складки его одежды. — Если я никому не нужна… Если даже смерть моя оказалась ошибкой… — Эй, тише, — он отстранился, чтобы посмотреть тебе в глаза, и большим пальцем аккуратно смахнул с твоей щеки слезинку. — Ты останешься здесь. Со мной. Будешь учиться медитировать, наставлять заблудшие души… Помогать мне. Признаться, я бы не отказался от помощницы. Особенно от такой… — Он замолчал, будто подбирая слово, и вдруг беззаботно улыбнулся, по-доброму потрепав тебя по растрепанным волосам. — Особенно от такой искренней. С тех пор ты стала его небесной жрицей и бодхисаттвой, помощницей во всех делах. И вскоре Гаутама с удивлением понял, что в своей вечной обители он впервые за много эпох не чувствует себя одиноким. С тобой ему было не просто спокойно — было светло, весело и по-настоящему хорошо, как не бывало ни с другими божествами, ни в тишине вечного уединения. Аид Сознание вернулось к тебе медленно, словно сквозь толщу темных вод. Ты очнулась не сразу — сначала почувствовала холод, тихий и влажный, обволакивающий кожу, будто шелковый саван. Потом различила сладкий, густой аромат, пьянящий и незнакомый. И лишь затем открыла глаза. Ты лежала на мягком ковре из темно-зеленой, почти черной травы, в месте, похожем на пещеру. Но это была не просто пещера. Своды терялись в бархатной темноте, а вокруг, в немом сиянии собственных нежных лепестков, росли цветы. Неземные, невозможные — хрустально-голубые, с живым, мерцающим светом, будто в каждом заключена крошечная падающая звезда. Их сладкий запах манил и убаюкивал, навевая мысли о забытых снах. Как в царстве смерти может цвести такая красота? — пронеслось в твоей голове, пока ты, поднявшись, ступила на тропинку, выложенную отполированными до зеркального блеска темными камнями. Тишину внезапно раскололо громкое карканье. Над головой, вспенив воздух черными крыльями, пронесся ворон. А следом за ним, будто сотканный из самого сумрака и лунного света, перед тобой возник он. Высокий, величавый, с осанкой векового дуба. Его волосы, цвета зимнего рассвета — светло-голубые, почти серебристые, — были зачесаны назад, открывая строгие, но прекрасные черты лица. В сильной руке, сжимавшей простой деревянный посох, играли мускулы, а на коже, от запястья до локтя, вился изящный рисунок — словно живая синяя лоза, пустившая корни в саму его плоть. Его глаза, холодные и глубокие, как озера в час заката, пристально смотрели на тебя. «Аид», — беззвучно прошептало твое сердце, узнав своего повелителя. Ты сделала шаг вперед, собрав остатки достоинства, которое не сгорело в том синем, всепоглощающем пламени на костре. Пламени, что должно было стать твоим концом и началом небытия в честь короля Хельхейма. — Позвольте мне представиться, — твой голос прозвучал тише шелеста лепестков. — Меня зовут Т/и. Я позволила себе покинуть место подношения, чтобы… осмотреться. — Ты склонилась в низком, элегантном поклоне, словно нарядное платье все еще струилось по твоим бокам, а не пепел оседал на плечах. Словно эта встреча была желанным финалом, а не горькой насмешкой судьбы. Внутри же царила пустота и тихая, леденящая покорность. Ты так устала бороться — с судьбой, со страхом, с самой жизнью. И в этой вечной ноти поняла: иногда сдача — не поражение, а единственное возможное пристанище. — Вы прекрасны, — его голос прозвучал низко и бархатисто, нарушая тишину. — Меня зовут Аид. Не ожидал увидеть… подношение. Мне их, как правило, не делают. Не делали уже сотни лет. — Царь мертвых, владыка вечного сумрака, отвесил тебе вежливый поклон, и в этом жесте было что-то невероятное — равное признание, данное смертной. В его глазах мелькнуло нечто, похожее на удивление и давно забытый интерес. — Полагаю, раз вы все же мое подношение, я имею право распоряжаться вашей судьбой, — отметил он, и его слова, оброненные спокойно, заставили лёгкую дрожь пробежать по твоей коже. — Что ж… Мне здесь довольно скучно. Будь моей музой, — без лишних объяснений произнес он, жестом, полным безмолвной власти, указав идти за собой. Первое время твое существование здесь казалось бесцельным и призрачным. Ты бродила по бесконечным залам чертогов Аида, мимо текущих сквозь камень рек забвения, говорила с тихими духами и мелкими теневыми тварями, что жались к стенам. Но в огромном, величественном одиночестве этого мира твоя собственная жизнь казалась такой же призрачной, такой же ненужной. Тоска по солнцу, по смеху, по простым земным радостям сжимала сердце ледяным комом, и ты часто плакала, сидя у окна, вырубленного в черной скале, за которым царила вечная, беззвездная ночь. Однажды, пытаясь найти отвлечение, ты забрела в его библиотеку — зал, полный свитков, пахнущих временем и пылью. Среди фолиантов твои пальцы наткнулись на небольшую, простую записную книжку в кожаном переплете. Листы были исписаны ровным, изящным почерком, каждый штрих которого дышал бесконечной, сдержанной печалью. Ты не сомневалась — это был его почерк. Это был список. Красиво выведенные имена. Десятки женских имен. Рядом с каждым — несколько лаконичных строк: «Любила петь о море», «Собирала гербарий из пепла», «Боялась темноты, потому носила с собой светлячка в хрустале». И в конце каждой записи — одна и та же, выведенная с особой тщательностью фраза: «Отпустила. Пожелала уйти». Каждая. Каждая из них, побыв здесь, в этом вечном холоде, просила вернуть ее обратно, к жизни. И Аид… Аид отпускал. Снова и снова. И снова оставался один в своем безмолвном, прекрасном и ужасном царстве. Ты вспомнила его взгляд — тот, что он бросил тебе, когда в очередной раз застал твои слезы. Не раздражение, не гнев. В его обычно непроницаемых, ледяных глазах ты увидела такую глубокую, такую знакомую печаль, что сердце екнуло от неожиданной, острой боли. Это была печаль того, кто давно смирился с одиночеством, но так и не привык к его тяжести. И твоя собственная тоска внезапно отступила, растворившись в волне жгучего сочувствия к этому одинокому, стоическому богу. Раньше ты всеми силами души желала сбежать отсюда. Теперь же, сжимая в руках свидетельства его векового одиночества, ты почувствовала новую, тихую и твердую решимость. Ты хотела остаться. Не как пленница, не как жертва. А как… кто-то, кто может разделить эту вечную ночь. Если, конечно, он позволит. И тогда ты вспомнила, что всегда приносило тебе утешение в минуты отчаяния. Танцы. Танец, в котором можно было раствориться, стать музыкой, ветром, пламенем. Ты облачилась в простые, струящиеся белые одежды, напоминавшие о лунном свете, которого здесь не было, и вышла на широкое поле, усыпанное теми самыми сияющими голубыми цветами. Над миром висела огромная, призрачная Луна Хельхейма, ливая мягкий серебряный свет. И ты начала танцевать. Не изящный, выученный танец, а тот, что рождался из самой глубины души. Каждое движение было тоской по дому, что ты оставила. Каждой поворот — сочувствием к его вечному одиночеству. Каждой взмах руки — обещанием, молчаливой клятвой. Белые ткани парили вокруг тебя, как крылья, а с каждым твоим шагом, с каждым легким касанием стопы к земле, синие цветы вспыхивали ярче и распускались шире, будто впитывая твои чувства. К тебе слетелись призрачные мотыльки с крыльями цвета слюды, они кружились в такт, становясь частью танца. Ты забыла обо всем. О времени, о месте, о себе. Существовал только поток движений, музыки собственного сердца и тихий шелест распускающихся бутонов. Когда танец закончился, ты, тяжело дыша, замерла. И лишь тогда открыла глаза. Он стоял в нескольких шагах. Аид. Стоял, завороженный, его посох слегка касался земли. На его обычно бесстрастном лице было чистое, беззащитное изумление, смешанное с чем-то таким трепетным и новым, что твое сердце забилось чаще. Ты, охваченная внезапным стыдом и смущением, инстинктивно прикрыла лицо руками. — Не стоит, — его голос прозвучал непривычно тихо, почти шепотом, срывающимся. Он сделал шаг, потом еще один, и его пальцы, нежные и удивительно теплые, мягко коснулись твоих запястий. — Не прячься. Ты… ты прекрасна. Хрупка и нежна, как мотылек, что бьется о стекло, но при этом сильнее всех воинов в моих чертогах. Он бережно опустил твои руки, открывая лицо его взгляду, полному немого вопроса. — Мне жаль, если тебе здесь плохо и ты не находишь себе места, — произнес он, и в его голосе впервые прозвучала неуверенность. — Если желаешь, я… я могу… — Нет! — твое восклицание, звонкое и ясное, перебило его. — Я хочу остаться! С тобой. Здесь. Он замер. Тишина вокруг стала абсолютной, даже цветы будто перестали мерцать. Затем Аид, владыка подземного мира, медленно опустился перед тобой на одно колено. Он взял твою руку — так осторожно, будто держал хрупчайший кристалл, — и прижал ее ко своему лбу. В этом жесте было и преклонение, и обет, и глубокая, давно не знакомая ему благодарность. — Да будет так, — прозвучали его слова, тихие, но несущиеся под всеми сводами его владений. — Ты будешь здесь не пленницей, а моей жрицей. Хранительницей этого сада, этого света. До тех пор, пока это будет угодно тебе. — В его спокойном тоне ты уловила едва слышную дрожь — смесь надежды, страха и всепоглощающего трепета. С тех пор все изменилось. Ты и Аид стали двумя половинками одного целого, тихой мелодией, зазвучавшей в вечной тишине Хельхейма. Он с наслаждением наблюдал, как ты танцуешь среди его сияющих цветов, а ты, смеясь, пряталась за его широкой спиной, когда тебе докучал озорной Локи или другие любопытные божества. Часто хватало одного лишь тяжелого взгляда Аида, одного легкого движения его посоха, чтобы непрошеные гости поспешили ретироваться, оставив вас в покое. Вы научились читать мысли друг друга по взгляду, по едва уловимой улыбке в уголках губ. Ты приносила в его мраморные чертоги тепло живых эмоций, а он окутывал тебя защитой, прочнее любой стены. Вы дополняли друг друга, как ночь дополняет луну, как тишина — эхо. Ты стала его отражением во свете, а он — твоей тенью в темноте. Неотъемлемой частью друг друга. И теперь ты знала — твоя жертва, твой путь сквозь синее пламя, обернувшийся не концом, а началом, был не напрасен. Он привел тебя домой.