Реакция на то, что ты голодная, Ч. 2 (Симо, Цинь)

Симo Хьюхя (по тексту будут присутствовать ошибки в написании фамилии, за эт извиняюсь) За окном бушевала метель. Безумный ветр рвал небесную ткань в клочья, стучал ветвями в стены, гудел в трубе, заставляя вздрагивать стёкла в деревянных рамах. За окном не было видно ни зги — лишь белый, всепоглощающий мрак, поглотивший мир. В хижине стоял леденящий холод, пробирающий до самых костей. Ты куталась в поношенное пуховое одеяло, но дрожь не унималась. Дрова ты берегла, скупые поленья лежали в углу — неясно, сколько ещё продлится эта белая тьма. Темно, страшно, холодно и… невыразимо одиноко. Одиночество это было знакомым, острым, как осколок в сердце. Ты помнила тот день с болезненной, нежеланной чёткостью: солдаты чужой страны, крики, запах дыма и железа, тела когда-то близких… Тебя спас снайпер. Незнакомый солдат твоей земли, увидев в твоих глазах пустоту, в которую уже заглянула смерть, не ушёл. Он предложил кров. Не из жалости, а с холодной, солдатской прямотой, понимая, что в этом пепелище ты не выживешь. Его звали Симo Хьюя. В благодарность ты стала его тихой тенью в этой лесной избушке: поддерживала огонь в очаге, чинила одежду, встречала и провожала его в редкие минуты затишья между вылазками. Ты давала ему то, что могла — порядок в доме и молчаливое присутствие, которое, как ты надеялась, хоть немного отгоняло призраков войны. Внезапно дверь с грохотом распахнулась, впустив вихрь снежной крупы и его — высокую, украшенную инеем фигуру. Ты бросилась к нему, помогая стряхнуть хрустящий на морозе снег со снаряжения, снять тяжёлую, пропахшую дымом и ветром шинель. Пока ты развешивала его мокрую одежду на печной заслонке, раздался его голос. Спокойный, глухой, усталый — будто он пришёл не с поля боя, а с долгой прогулки. —Как ты? — спросил он, опускаясь на скрипучий табурет. — Я хорошо. А ты? Не ранен? — торопливо ответила ты, уже направляясь к чугуну с похлёбкой. В ответ — лишь тишина. И вдруг ты почувствовала тепло его рук. Он осторожно, но твёрдо притянул тебя к себе со спины, обняв поверх тонкой кофты. —Ты замерзла, — произнёс он тихо, и в его голосе прозвучала не привычная сдержанность, а мягкая, почти неосязаемая нота. Его ладони терли твои замёрзшие руки. Затем его взгляд скользнул к полному дровами ящику. —Ты не используешь дрова? — уточнил он, и в вопросе чувствовалась лёгкая тревога. — Использую! Просто уснула и не заметила, как холодно стало, — прозвучала твоя поспешная, отточенная ложь. Правда же была в том, что ты копила драгоценное тепло для него, для его сна, а на себя… на себя не хотела тратить. Хьюя слегка нахмурился, его проницательные глаза изучали твоё лицо. Он, казалось, что-то взвешивал, но не стал настаивать. Вместо этого его рука, шершавая и тёплая, легла на твою голову, нежно погладив волосы. —Ты можешь замерзнуть во сне. В следующий раз, когда буду в посёлке, принесу керосин для лампады и грелку, — пообещал он и вернулся к столу, куда ты собиралась поставить еду. Поставив перед ним миску с похлебкой, ты направилась к печи. —Приятного аппетита, — прошептала ты, бросая в жадное пламя два бережливо отложенных полена. —А ты?.. Почему не сядешь со мной? — его вопрос прозвучал слишком внимательно. Он видел, замечал всё. —Я не особо хочу… Потом поем, — ответила ты, и эта ложь уже висела в воздухе тяжёлым, прозрачным облаком. Голод сводил желудок, но еды было мало, а его сбережения — не безграничны. Немного потерпеть — казалось тебе разумной платой за его безопасность, за сохранение его силы. — Ним (девушка), подойди сюда. Я хочу тебя кое о чём спросить, — позвал он. Его глаза, чёрные, как смоль зимней ночи, смотрели на тебя бездонно. Ничего не подозревая, ты сделала шаг. И вдруг его рука мягко, но неотвратимо потянула тебя за запястье, усаживая к нему на колени. Одной рукой он обвил твою талию, прижимая к себе, а пальцы принялись медленно, почти задумчиво гладить твой бок сквозь ткань. —Rakas (дорогая), обманывать меня не стоит… Ты голодна, я вижу, — сказал он без упрёка, с тихой, обезоруживающей нежностью. Он поднёс ложку с тёплой похлёбкой к твоим губам. Ты машинально открыла рот, и едва тёплая жидкость коснулась желудка, как тот предательски и громко заурчал. Ты сгорала от стыда, опустив глаза. На его суровом лице дрогнул уголок губ, мелькнула тёплая, редкая усмешка. —Бедная моя. Ты совсем о себе не заботишься… —Неправда! Просто… мне нужно меньше, чем тебе! — вырвалось у тебя, и ты попыталась вырваться, но его объятие было некрепким, но непоколебимым. —И почему же? — спросил он с искренним, спокойным любопытством. Ты повернулась на его коленях,чтобы посмотреть ему в лицо, и, чтобы не потерять равновесие, инстинктивно обвила его шею рукой. Его тёмные глаза смотрели на тебя бездонно, и в их глубине, сквозь привычную усталость, теплился крошечный, согревающий душу огонёк. —Ну как же?! Ты же на фронт уходишь! Тебе силы нужны! — прошептала ты, хмурясь. —И что? Разве это отменяет твой голод? Ты — девушка. Ты хрупче, а твоё сердце и так перенесло слишком много. Ему нужны силы не меньше, — тихо, но неоспоримо парировал он. Его слова заставили краску заливать твои щёки. — Ешь. Это приказ, rakas. Я куплю ещё провизии. И дров наколю. И в этот миг до тебя наконец дошло. Это не было односторонней заботой, твоей тихой данью за спасение. Это было что-то другое. Взаимное, хрупкое, как узор на зимнем стекле. Он тоже заботился. О тебе. Вы доели миску вместе, ложка за ложкой. Потом ты, запинаясь, рассказывала ему о книге, которую нашла на чердаке — о далёких морях и небывалых приключениях. Он слушал, откинувшись на спинку стула, его взгляд был прикован к твоим губам. Ему, уставшему от грохота орудий и прицельной тишины засады, нужны были эти наивные истории. В них, и в твоём тихом голосе, был покой. Время текло к ночи. Хьюя, как обычно, лёг на широкую, тёплую лежанку печи. Ты же устроилась на полу рядом, на своём тонком тюфяке, готовая бодрствовать и подбрасывать поленья, пока он спит. Усталость медленно окутывала тебя свинцовым покрывалом. Веки слипались, мысли путались. И сквозь дремоту ты услышала его голос, низкий и бархатный от приближающегося сна: —Rakas. Иди сюда. Ты не поняла, просьба это или приказ, но послушно поднялась и взобралась на печь. Прежде чем ты успела спросить, сильные руки мягко повалили тебя рядом с ним, на тёплую от его тела постель. Он плотно укутал тебя тяжёлым одеялом, сверху набросил овечью шкуру, а затем притянул к себе, обвив так, чтобы ты вся оказалась в центре его тепла, прислушиваясь к ровному, медленному биению его сердца под грубой тканью рубахи. —Спи, rakas, — прошептал он губами у самого твоего виска, и его дыхание смешалось с запахом дыма, кожи и снега. И в этом объятии, под вой метели за стеной, наконец пришло чувство, которого ты так долго была лишена: незыблемой безопасности и тихого, безмолвного дома. (Makea, rakas - милая, дорогая и ещё может че-то значит, но я за финский не шарю) Цинь Шихуанди Былые времена, когда ты парила в небесах валькирией, казались теперь прекрасным и далеким сном. После той судьбоносной битвы, где плечо к плечу вы сражались, отражая полчища тьмы, что-то незримое и вечное навеки соединило ваши сердца, а ваши судьбы сплелись в единый, нерушимый узел. Ты последовала за ним, Цинь Шихуанди, Повелителем Всего Поднебесной, в его империю — величественную и холодную, сотканную из нефрита, шепота заговоров и длинных теней дворцовых сводов. Но пламя, что ты приняла в нем за чистый огонь духа, вблизи обжигало ледяным прикосновением булата. Его непоколебимость казалась высокомерием, царственные манеры — надменностью, а каждое слово, звучавшее как приказ, задевало твою гордость. Ты бросала ему вызов на каждом шагу, оспаривая законы, традиции, самую суть его власти. И глубоко внутри, под пеплом гнева и раздражения, робко тлел одинокий огонек: а вся ли эта война слов затеяна лишь для того, чтобы поймать на себе его острый, оценивающий взгляд? Возможно, он пленил тебя с самого начала? Но как могла ты, воин с небес, привыкший к честному бою, соперничать с роем изысканных придворных красавиц, чье оружие — томные взгляды и сладкие речи? На их фоне ты чувствовала себя неуклюжей, чужой, недостойной. И потому, сжав сердце в кулак, ты сама вычеркнула себя из списка возможных избранниц, заперев зародившееся чувство в самой дальней и темной комнате своей души. Но заглушить его не удалось — оно проросло наружу жаждой доказательств. Доказать свою мощь. Вернуть его внимание, заставить его смотреть только на тебя. Победить его в честном поединке, чтобы в его глазах, наконец, вспыхнуло то самое признание: ты — его равная, ты — сильнейшая, ты — единственная, кто достоин стоять рядом не по милости, а по праву. И ты начала тренироваться. Дни и ночи сливались в один изнурительный вихрь, где не было места чему-либо, кроме свиста клинка, лязга доспехов и звона в переутомленных мышцах. Ты забывала о еде, о сне, о самой себе. Ты делала паузы лишь затем, чтобы смыть с кожи соленую пленку усталости и сменить пропахшую потом одежду — и снова броситься в пляску смерти с воображаемым противником. А он, Цинь Шихуанди, будто не замечал твоего исступления. Погруженный в дела империи или светские утехи, он оставался неприступной горной вершиной, окутанной холодными облаками равнодушия. «Ему просто нет дела до меня», — шептала ты себе, и эта горькая мысль хлестала по душе больнее любого бича, выжимая из тела последние капли сил в тщетной надежде стать заметнее. Тишина императорского сада в тот день была обманчивой и звенящей. Пьянящий аромат пионов, переливчатые трели райских птиц — ничто не могло усмирить бурю, бушевавшую у тебя внутри. С хриплым криком, в котором смешались ярость и отчаяние, ты обрушила деревянный меч на мраморную колонну беседки. Оружие, бывшее тебе верным соратником, с душераздирающим треском разлетелось на щепки. Ты швырнула обломки в зеркальную гладь пруда, чувствуя, как вместе с ними тонет последняя надежда. Всё твое тело, сильное и гибкое, но доведенное до предела, ныло от синяков и надорванных связок. Изнутри поднималась черная, тошнотворная волна пустоты. Мир заплыл пеленой перед глазами, и в этом помутнении ты ощутила леденящий ужас собственного бессилия. И тогда из-за резной арки возник он. Цинь Шихуанди. Со своими императорскими регалиями, в одеянии, подчеркивавшем ширину плеч. Его взгляд был скрыт шелковой повязкой, но даже сквозь нее ты ощутила исходящую от него волну сконцентрированной, грозной ярости при его обычной улыбке на лице. Он не дал тебе опомниться, не позволил поднять новый меч. — Довольно! — прозвучало не как приказ, а как удар грома, обрушившийся с ясного неба. В этом голосе не было и тени его привычной легкой насмешки — лишь стальная, не терпящая возражений твердость. Но твоя собственная ярость, клокотавшая в груди, уже вырвалась наружу. Ты ринулась в атаку, движимая слепым гневом. Бой был стремительным и безжалостным. Твои выпады, еще недавно молниеносные, теперь были тяжелы и неуклюжи, словно ты пыталась сражаться в густой смоле. Силы покидали тебя с каждым вздохом. Он парировал одним скупым, отточенным движением, а его ответный толчок в грудь, не сильный, но неумолимо точный, вышиб из тебя последний воздух. Ты потеряла равновесие и рухнула на колени, ощутив, как холод камня проникает сквозь кожу, а в горле встает горький ком унижения и беспомощности. Ты зажмурилась, ожидая колкости, ледяного презрения, которые окончательно добьют тебя. Но вместо этого ты почувствовала, как он опустился перед тобой на одно колено. Его пальцы, сильные и привыкшие держать власть, с невероятной, пугающей нежностью приподняли твой подбородок. — Взгляни на меня, — его голос был низким, и в нем не было ни власти, ни насмешки — только сдавленная боль, которая пронзила тебя острее любого клинка. — Ты сражаешься не с врагом. Ты ведешь войну на полное уничтожение... с самой собой. Ты забываешь о хлебе и воде, отказываешься от покоя, ломаешь свой дух об камни, будто твоя жизнь не имеет цены. Зачем, глупая? Зачем ты так истязаешь самое дорогое, что у меня есть? От его слов, от нахмуренных бровей и непривычной дрожи в голосе, у тебя внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. Предательские слезы, которых ты не позволяла себе все это время, наконец хлынули из глаз, смешиваясь с пылью на щеках. Твой судорожный вздох, похожий на стон, казалось, разбил какую-то невидимую преграду в нем. Он выдохнул, и суровые черты его лица смягчились, уступив место беззащитной нежности, которую ты видела впервые. — Ты правда думала, что мне всё равно? — прошептал он, и его губы были так близко, что ты чувствовала их тепло. — Каждый сломанный тобой меч заставлял сжиматься мое сердце. Каждая твоя победа в этом саду была моей гордостью, а каждый твой неудачный удар — моей тайной мукой. Зачем ты пытаешься завоевать то, что уже безраздельно принадлежит тебе? Ты замерла, не в силах вымолвить ни слова. Властелин мира, перед которым склонялись целые царства, сейчас словно смотрел на тебя так, будто ты была центром его вселенной. Его палец осторожно стер с твоей щеки слезу. — Мое внимание оно навеки приковано к тебе с того мига, когда ты, вся в сиянии небесной ярости, спустилась с облаков, чтобы встать рядом со мной в бою. Мое сердце, которое ты считала холодным и доступным каждому, бьется только в такт твоему дыханию, отзывается болью на твою боль. Ты уже давно всё доказала. Ты — моя валькирия. Не просто воин, а моя опора, моя сила... и моя единственная, самая мучительная слабость. И прежде чем ты осознала происходящее, его губы накрыли твои в поцелуе. Это был не наскок завоевателя, а пылкое, глубокое признание, в котором смешались долгое ожидание, накопившаяся боль и безграничная нежность. В этом поцелуе горели все невысказанные слова, все пропущенные взгляды. Когда он наконец оторвался, твое лицо пылало огнем, мир кружился, и ты едва могла дышать. С тихим, почти вздохом он снял с плеч свой просторный плащ и бережно, словно укутывая драгоценнейшую реликвию, окутал твои дрожащие плечи, утопая в теплой ткани, пропитанной его запахом — сандалом и чем-то неуловимо родным. — Тебе не нужно становиться сильнее ради меня, — сказал он, и его голос снова обрел уверенность, но теперь в ней звучала мягкая, непоколебимая убежденность. — Тебе нужно быть живой. Целой. Счастливой. Ради меня. Потому что я люблю тебя. Не за твои победы, а за упрямый огонь в твоих глазах, который даже сейчас, в полном изнеможении, отказывается гаснуть. Больше никогда не пренебрегай собой, слышишь? Ибо, причиняя вред себе, ты наносишь рану тому, кто боготворит каждую твою улыбку, каждый вздох, каждую частицу твоего существа. И тут, сквозь влажную пелену на глазах, ты увидела, как на его лицо возвращается знакомая, немного наглая ухмылка. Он легонько щелкнул тебя по носу. — А теперь пойдем, моя упрямая воительница. Даже императору Поднебесной известно, что сражаться нужно на полный желудок. Позволь мне позаботиться о тебе — уж я-то знаю, как растопить лед вокруг твоего строптивого сердца. И в тишине сада, под безмолвным взором вековых кедров, рухнула не просто стена непонимания — рассыпалась в прах целая крепость одиночества и сомнений. Ты проиграла это маленькое сражение на песке тренировочной площадки. Но в тот миг, когда его губы коснулись твоих, а слова любви растворили последние страхи, ты обрела нечто неизмеримо большее — целую вселенную, где ты была не солдатом, а самой любимой, самой главной. И эта победа была слаще любой иной, о которой ты только могла мечтать в своем гордом одиночестве.