Жертвоприношение. Шива. Ч. 2. Конец

Ты почувствовала на щеке прикосновение чего-то тёплого и услышала размеренный мужской голос: — В тебе так много мужества… Я горжусь тобой, дорогая. Ничего не бойся. Я рядом. Голос возник в пространстве храма словно из ниоткуда и так же внезапно исчез. Вечером тебя омывали садхви ((साध्वी, Sādhvī) — это самое распространённое обращение к женщинам-монахиням в индуизме. Но! Не единственное. Всё зависит от учений). Во время омовения они читали мантры очищения, готовя тебя к завтрашнему дню, а ты всё никак не могла забыть его голос. Такой мягкий… тёплый, любимый. Ночью твою комнату сторожили два крепких мужчины — чтобы ты не передумала и не сбежала от завтрашнего обряда. Хотя ты и не планировала этого делать. Ты снова встала на колени у алтаря, зажгла свечу, намереваясь провести в молитве всю ночь перед своей смертью, но пламя внезапно погасло. — Ложись спать, — вновь послышался знакомый мужской голос, звучавший со всех сторон. Он будто был прямо над ухом и в то же время где-то далеко. Ты замерла, ощутив невесомые объятья, и прикрыла глаза, наслаждаясь теплом эфемерных рук. Ты старалась сдержать себя: не плакать, не просить о поддержке своё божество, не рассказывать ему, как тебе страшно умирать. Ты держалась… держалась. Проснулась ты уже на кровати от звуков таблы и дхолака — барабанов, отбивавших ритм и задававших настроение празднества. Праздник… Ты вздрогнула от этого слова, прокатившегося в голове, и не смогла сдержать слезу. Как твоя смерть может быть праздником? Хлопнув себя по щекам, ты привела себя в чувство. Так и не поняв, как оказалась на кровати и как вообще смогла заснуть, ты решила напоследок попрактиковаться в йоге. Из этой комнаты тебя всё равно не выпустят до вечера, а сейчас нужно отвлечься. Прикрыв глаза, ты уловила звуки традиционных инструментов и, поддавшись их ритму, размеренно меняла асаны, переходя во всё более сложные позы. Пока случайно не потеряла баланс и не грохнулась, ударившись лбом о тумбочку, с которой тут же свалилась книга и больно углом упала тебе на бедро. — Ауч! — ты потерла ушибленное место, на котором к вечеру, вероятно, появится синяк. — О, теперь я не такое драгоценное подношение для Шивы, — пошутила ты вслух и тут же ощутила жгучий, но несильный шлепок по попе. — Ай! — пискнула ты, огляделась по сторонам с хмурым видом, но, конечно, никого не увидела. Пришлось выдохнуть и помедитировать, чтобы быть готовой к вечеру… Розовый цвет неба плавно перетёк в фиолетовый, а из него — в тёмно-синий. Народу на улице было невероятно много. Песни, обрядовые танцы вместе с чудесной музыкой сопровождали уход солнца. Вдалеке из своего окна ты увидела, как у мандира (санскр. मंदिर, букв. «обиталище, жилище». Храм, короче) ярким светом пылали факелы, а обрядовый костёр озарял божественную обитель. Ритм дхола, мелодия флейты, гудение тампуры и звон цимбал сливались с ароматом цветов и благовоний, создавая атмосферу священного праздника, а гул радостной толпы и украшенные дома заставили тебя улыбнуться. Тебе принесли последний ужин — священные фрукты и коровье молоко. Закончив трапезу, ты поблагодарила бога и встала. Садхви начали облачать твоё тело в белоснежное сари, мягко укладывая ткань цвета смерти на твоих изгибах. Женщины молчали, но следили за твоей реакцией, а когда ты ловила их взгляд, они отводили глаза. — Что-то не так? — поинтересовалась ты, хотя уже предполагала, что их тревожит. — Кумари-Т/и (уважительная форма обращения к незамужней девушке), мы будем молиться за вас день и ночь, если вы принесёте себя в жертву нашему милостивому Шиве, — встала на колени одна из женщин, обнимая тебя за ноги. В её глазах была неподдельная печаль и сожаление, когда она продолжила: — Но лишь попросите — и мы вас спасём! Облачим в наши наряды, упрячем, увезём! У нас есть женский монастырь, там вас не найдут. Лишь скажите слово! Мы не хотим для вас этой участи. Наши боги не разозлятся. Они добры и всепрощающи. Как же они могут просить смерти своего ребенка? Она им нипочём не нужна. Прошу вас… — взмолилась она, но ты лишь грустно улыбнулась, положив свою нежную, но холодную руку ей на щёку. — Не печальтесь, сестры, моя жертва истинна и не напрасна. Я верю в это. Вторая садхви также встала на колени перед тобой и склонила голову в знаке уважения и искреннего сожаления. — Наши боги милостивы, и сам Брахман увидит мою чистую душу, и я за вас попрошу прощения, за всех попрошу. Не переживайте, Шива не оставит меня, — ты улыбнулась, теперь уже полная решимости, и по груди разлилось тепло. Женщины, собравшись с духом и подражая твоей силе воли, продолжили одевать и украшать тебя. В твоей душе воцарилось полное спокойствие. Раньше ты не верила в сострадание, ведь не видела его проявлений, а теперь увидела истинную доброту и любовь от незнакомых людей, готовых пойти на риск и спасти тебя, даже если их раскроют и сожгут вместе с тобой. — Вы очень смелые и добрые, — сказала ты, прежде чем тебя вывели из комнаты. На прощание ты улыбнулась им. Тебя посадили на открытую повозку. Твоё лицо было скрыто белой тканью, чтобы не вызвать жалости у толпы, ведь тебе полагалось рыдать. Барабаны отстукивали крестный путь, пока тебя везли к мандиру. Повозка остановилась у ступеней храма. Садху-шиваиты читали мантры низкими голосами под мягкое гудение тампуры. Ритуальный огонь согревал своим теплом всех присутствующих. В отличие от суеты и громких возгласов на улицах, с каждой ступенью, по которой ступала твоя босая нога, звуки стихали, сменяясь священным гулом и знакомыми молитвами. Люди, сидевшие вокруг, разинули рты, когда сопровождавшие тебя стражники открыли твоё лицо, прежде скрытое белой вуалью. Они замерли в благоговении и испуге, глядя на прекрасные черты, украшенные серебряной тикой с жемчугом, на яркую точку бинди между мягких изгибов бровей. «Неужели убьют столь прекрасную деву?» «Как она может быть проклята?!» «Выглядит совсем как пташка…» «Не верю, что она стала причиной гибели тех юношей», — зашептались люди. Их шёпот ты слышала отчётливо, но не обращала на него внимания. Прозвучал громкий, глухой удар барабана, возвещающий о начале церемонии. Тебя уложили на деревянное ложе; твоё тело под молитвы о снисхождении небес украшали цветами. Затем тебя облили лампадным маслом — и тут сердце застучало бешено. Снова стало страшно. До боли в груди, до онемения. Но ты сдержалась даже от того, чтобы слегка поморщиться, из-за чего в глазах толпы ты предстала ещё более священной девой. Вновь поднялся шёпот о том, что тебя не должны убивать, но его прервал громкий голос главного садху. Ты закрыла глаза. Запах цветов, шёпот присутствующих, голос монаха — всё отошло на второй план. Тебя подняли на украшенном ложе и понесли к огню. Ты чувствовала его тепло, которое с каждым шагом становилось всё жарче и жарче. «Шива, мне страшно…» — наконец произнесла ты в уме, не выдержав, и одна маленькая слеза скатилась по щеке, но её уже никто не видел. Толпа ахнула, когда тебя бросили в костёр. И всё затихло. Ты ожидала адской боли, а толпа — твоих отчаянных криков, но вместо этого с закрытыми глазами ты ощутила яркий свет, словно ночь мгновенно стала днём. Тишина и приятная прохлада окутали тебя. Ты резко села и открыла глаза. Вокруг предстала мирная картина безлюдной природы. Ты больше не была ни связана, ни в том храме. Совершенно незнакомая обстановка окружила тебя, лишь белоснежное сари и драгоценности остались на тебе. — А, наконец-то моя возлюбленная прибыла ко мне, — донёсся голос за спиной. Ты обернулась — и замерла. Перед тобой, будто возникший из самой глубины ночи, стоял высокий, мускулистый мужчина с кожей цвета индиго. Три золотых глаза, подобные солнцам, сияли на его лице бездонным, теплым светом. Непокорные темные волосы были стянуты повязкой, а четыре руки — две скрещены на могучей груди — говорили о его божественной природе. И он смотрел на тебя, и лучезарная, безмятежная улыбка озаряла его черты. И ты узнала его. Шива. Имя сорвалось с губ беззвучным шепотом, а в ответ из глаз хлынули горячие, неудержимые слезы, смывая весь страх и отчаяние. Он шагнул вперед, и его четыре руки окружили тебя, прижали к твердому, мускулистому телу, в котором чувствовалась титаническая сила и бесконечное спокойствие. — Ну-ну, дорогая, всё кончено. Ты теперь со мной. Всё хорошо, — его голос был глубким и бархатным, как гром за горной грядой. Одна ладонь нежно гладила твою голову, другая — успокаивающе водила по спине, а остальные крепко держали, не позволяя упасть. — Ты невероятно прекрасна, малышка. Тебе к лицу это свадебное облачение… да и синяк на попе тоже ничего, — попытался он отвлечь тебя, и в его словах задрожала легкая, согревающая душу усмешка. — О, Шива! Ты услышал меня… — вырвалось у тебя сквозь внезапные рыдания. Ты все еще не могла поверить, что твой бог не просто явился, но и спас, и теперь держит так близко. В ответ он бережно усадил тебя к себе на колени. — Конечно, милая. Я слышал каждое твое слово, каждую молитву, — его губы коснулись твоего лба, оставляя след невыразимого блаженства. — Подумать только… Даже в горниле такой ужасной участи ты не просила пощады или поддержки. Какая же ты сильная. Какая самостоятельная, — он мягко потрепал тебя по волосам, и его движения были исполнены царственной, вальяжной нежности. — Но теперь ты можешь позволить себе слабость. Плачь, кричи, если нужно — я выдержу. Я твоя опора. Твой супруг. Надо — вселенную пересотворю для тебя. Надо? — Шива сжал один кулак с комично-решительным видом, и ты, сквозь пелену слез, невольно рассмеялась. Он самодовольно улыбнулся, торжествуя от того, что смог развеять твою печаль. Под его пристальным, всевидящим взором ты потупилась и, осознав всю полноту его слов, вспыхнула. «Супруг? Возлюбленная? Всегда слышал?» Горячая краска залила щеки, и ты в смятении прикрыла лицо вуалью, от чего Шива раскатисто рассмеялся. Он слегка откинулся назад, схватившись за живот одной рукой, но другие продолжали надежно обнимать тебя. — Неужели ты смущаешься теперь, после того как, стоя на коленях в храме, изливала мне свою душу? Ты и вправду удивительное создание, дорогая. — Не смейся! Не каждый же день бог называет тебя своей возлюбленной, — пробормотала ты, пылая еще сильнее от его нового взрыва смеха. Ты в отчаянии легонько ударила его ладонями по груди. Смех мгновенно стих, и он двумя руками охватил твои запястья, подтянув так близко, что твое дыхание смешалось с его дыханием. — Я прежде всего твой муж, — произнес он твердо и неоспоримо. — А уж потом — бог. И прежде чем ты успела что-то ответить, его губы накрыли твои, а поцелуй, вначале нежный, вмиг стал глубоким и властным, сплетая ваши души воедино. — Погоди, Шива… Можно я попрошу тебя об одном? — едва выдохнула ты, отрываясь. — Проси о чем угодно, любимая моя, — он тихо урчал, подобно священному тигру, продолжая осыпать поцелуями уголки твоих губ, и его полуприкрытые глаза светились томным золотом. — Прошу… очисти карму всем жителям… и садхви тоже… — едва произнесла ты. Шива помрачнел. Все три его глаза широко открылись, излучая сконцентрированную мощь, в которую ты боялась взглянуть. Он тяжело вздохнул, и в этом вздохе чувствовалась буря сдерживаемого гнева, но губы вновь коснулись твоей шеи. — Хорошо… Ради тебя. Но при одном условии, — в его голосе вновь зазвучала игривая нотка, а ладони мягко обхватили твои бедра. — Каком? — Ты родишь мне дочку. — Ты с ума сошел?! Нет, нет и нет! — запищала ты, но он снова заглушил твои протесты поцелуем. — Ну же, сокровище мое… Конечно, я приму любого нашего ребенка, но раз у нас уже есть два сына, как чудесно было бы иметь маленькую принцессу, — уговаривал он, и его тон был полон ласковой заботы. — Но девочки, они же… — Прекрасны, — не дал он договорить. — Как прекрасна ты. Ты — не проклятие. Ты — мой дар, мое чудо, — прошептал он прямо в губы, и от этих слов последнее напряжение покинуло твое тело. — Хорошо… — тихо согласилась ты. — Умница моя! — воскликнул Шива, и его лицо озарилось победной, безудержно счастливой улыбкой. .... Толпа замерла, охваченная странной тишиной. Они ждали криков, предсмертных стонов, но из пылающего костра не доносилось ни звука, лишь треск пламени. Эта зловещая тишина вызвала смятение и шепот недоумения. — Значит, она была уже мертва! — громко заявил поднявшийся садху, и его голос, полный готового обвинения, замер на губах. Ибо в этот миг ярко-красный огонь вздрогнул и перелился в холодный, пронзительный синий цвет. Пламя не просто сменило оттенок — оно приняло форму идеального, вращающегося круга, оставив в своей сердцевине пустоту, пространство абсолютного покоя. И в этом пространстве, окутанные сиянием, явились двое: ты и сам Великий Разрушитель, всемогущий Шива. Он держал тебя одной могучей рукой за талию, прижимая к своей груди с силой, в которой соединились бесконечная власть и безмерная нежность. Ты же, сгорая от смущения и блаженства, прятала раскрасневшееся лицо в изгибе его шеи, в тени, чтобы никто не увидел сияющей радости в твоих глазах. Ты была спасена. Ты была его. Люди, что лишь мгновение назад с холодным равнодушием взирали на твою казнь, теперь в благоговейном ужасе пали ниц. Они были ослеплены неземным, белым сиянием, исходившим от твоей фигуры. Ты походила на хрупкую голубку, доверчиво прильнувшую к груди божества, и в этом контрасте — твоей уязвимости и его абсолютной власти — была такая красота, что перехватывало дыхание. Голос Шивы прозвучал, подобно раскату грома в горной выси, властный и неумолимый, сковав волю присутствующих невидимыми цепями. — Моя возлюбленная даровала вам милость, презрев все страдания, что вы ей причинили. Она простила жестокость, истекшую из ваших рук. Я очищу ваши сердца от скверны, ибо не в моей власти спорить с моей женой. Его взгляд, полный древней мудрости и не угасшего до конца гнева, скользнул по толпе, особо задерживаясь на твоей семье. Ты в тончайшем шелковом сари была живым укором их предательству. — С этого дня взывайте к ней о прощении. Восхваляйте её смелость. Перед лицом смерти она не отреклась от своего бога и возлюбленного. И вы не смейте отрекаться. Жизнь без бед будет вашим уделом, если проявите разумение, — наставлял Шива, и его суровый тон вдруг сменился на шаловливый. Ухмыльнувшись, он чуть опустил ладонь с твоей талии на бедро, заставив тебя вздрогнуть от неожиданной ласки. — И молитесь, чтобы она родила мне дочку. Хе-хе. Синий огонь взметнулся высоко к небесам, подобно стене сапфиров, обняв и скрыв ваши фигуры в своем сиянии. А когда он угас, всё вернулось на круги своя. Но всё было уже иным. Багровый костер, зажженный как символ жестокости и невежества, стал вратами откровения и просветления для каждого, кто его видел. Множество свидетелей и сами монахи вписали это чудо золотыми буквами в летописи. А тебя, жертву, ставшую супругой, стали почитать как Богиню Милости и Нежданного Спасения. Твой лик, запечатленный на бесчисленных свитках и фресках тысячами кистей, обрел поклонников в каждом доме. Твоя семья, жаждавшая воспользоваться твоей славой, осталась с носом — никто не верил, что такая богиня могла родиться от такой низости. Они так и остались в своем забвении, погрязнув в собственном невежестве. Теперь люди возносили молитвы к тебе, прося прощения и наставления на путь истинный. А садхви, что втайне желали тебе спасения, обрели твою вечную благодать и защиту. День, который был назначен для твоего «замужества» за пламя, день твоего жертвоприношения, превратился в великий праздник. Твоя символическая смерть действительно стала праздником жизни, и ты была безмерно счастлива. Ибо наконец обрела вечный дом в объятиях своего повелителя и любимого. И вот, в один из таких праздников, небеса уже на четвертый день окрасились в нежные оттенки розовой зари, а по ним плыли пурпурные, словно драгоценная парча, облака. Над храмом Шивы вспыхнула новая, ослепительно яркая звезда. — Родилась! Дочь Шивы родилась! — ликовал народ, узрев небесное знамение, посланное самим Богом. А в покоях, утопающих в благоухании цветов и тихом свете лампад, ты с легким упреком качала на руках крошечный сверток. — Неужели нельзя было без этого вселенского оповещения? — бурчала ты, пока за окном небеса медленно переливались магическим светом по воле твоего супруга. Шива подошел, и вся его грозная мощь растворилась в бездонной нежности. Его глаза сияли, как две улыбающиеся звезды. — Дорогая моя, об этом должно узнать всё мироздание. Я бесконечно счастлив. Моя прекрасная жена подарила мне не менее прекрасное дитя, — произнес он, и его голос звучал как тихая музыка. Он бережно взял малышку на свои мощные руки, и его палец, касавшийся гор и низвергавший города, с бесконечной осторожностью погладил крошечную щечку. Младенец тихо заурчал. — Какая же ты крохотная прелесть. Вся — в маму, — усмехнулся Шива, и в его улыбке читалась вся гордость и любовь вселенной.