Something's got a hold on me

Утро началось с безжалостного звона будильника на старом смартфоне. Кан Сохи резко открыла глаза и уставилась в серый потолок. Крошечная комната-пенал — типичный сеульский гошивон — казалась еще теснее обычного. Здесь не было даже окна, чтобы впустить рассветные лучи; только глухие бетонные стены, узкая кровать, на которой невозможно было вытянуться в полный рост, и стол, заваленный распечатками сценариев. Сбросив тонкое одеяло, Сохи начала свой ежедневный ритуал. Умывание ледяной водой в тесной общей ванной на этаже, наскоро выглаженная рубашка и, наконец, главное — старое треснутое зеркало над столом в ее каморке. Она достала из сумочки винтажный тяжелый золотистый футляр — яркая красная помада. Единственная дорогая вещь, которую она могла себе позволить, ее талисман и ее боевая броня. Аккуратно выводя контур губ, Сохи неотрывно смотрела в свое отражение и едва слышно шептала: — «До самого дня смерти смотреть в небеса, не ведая ни капли стыда…» — строки Юн Дон Чжу срывались с ее накрашенных губ уверенно, но с легкой дрожью. — «Я должен любить все, что умирает. И пройти по пути, что мне предначертан…» Она резко выдохнула, расправила плечи и кивнула сама себе. Пора. Спустя три часа этот же монолог отчаянным эхом разносился по холодному, пустому павильону. Яркий свет софитов безжалостно бил в глаза, мешая разглядеть лица кастинг-директоров, сидящих за длинным столом в полумраке. Сохи выложилась без остатка. Она чувствовала каждую строчку, ее голос вибрировал от искренней, неподдельной боли, которую она так старательно прятала каждый день. Когда она замолчала, в павильоне повисла тяжелая тишина. А затем сухой, скучающий голос из темноты произнес: — Спасибо, Кан Сохи. Неплохо, но типаж немного не наш. Мы вам перезвоним. Следующий! «Мы вам перезвоним». Универсальный индустриальный приговор. На языке Сеула это означало жесткое «никогда». Сохи коротко поклонилась, заставив себя вежливо улыбнуться, и вышла в коридор. Как только дверь за ней закрылась, она прислонилась к холодной стене и нервно хрустнула костяшками пальцев, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный ком. Снова отказ. Снова «недостаточно коммерческая». Она уже сбилась со счету, какой это был отказ, в целом, она закончила это после сотого отказа. Но времени на отчаяние не было. Вечерний Сеул уже зажигал неоновые вывески, напоминая, что за гошивон нужно платить в конце недели. Когда Сохи толкнула тяжелую железную служебную дверь кабаре «Бурлеск», от утренней раздавленной актрисы не осталось и следа. Привычные, доведенные до автоматизма движения: переодеться в шумной раздевалке, застегнуть униформу, повязать на шею платок — слегка набок, чтобы добавить хоть каплю индивидуальности строгому черному дресс-коду. Перед выходом в зал она бросила последний взгляд в зеркало, проверила безупречность красной помады и натянула на лицо ослепительную, притягательную улыбку. Броня была на месте. Когда Сохи впервые попала в это место, еще на входе она спросила у консьержа, не стриптиз-бар ли это или еще что похлеще. — Детка, после таких слов тебе нужно промыть рот ягермейстером! Потому что единственный шест, который ты тут найдешь, — это девушка Чеён, официантка, которая разливает шоты. Это клуб, малышка, в котором танцуют! Кабаре «Бурлеск» не было похоже на современные стерильные клубы Сеула. Переступая его порог, гости словно проваливались в застывшую во времени театральную сказку, сотканную из глубоких оттенков бордового бархата, черного глянца и состаренного золота. Стены, обтянутые темной тканью, жадно поглощали шум улиц, а с потолка свисали тяжелые винтажные люстры. Их хрустальные подвески дробили свет, бросая теплые блики на лица посетителей. Сохи очаровалась в первый же час, увидев кучу танцующих девушек на сцене в перьях, стразах и супер коротких костюмах, которые едва ли прикрывали всё нужное, и не пожалела потраченных несколько сотен тысяч вон. Она настолько зажглась внутренней атмосферой, что даже не найдя администратора, схватила первый же поднос, и начала собирать заказы за той самой Чеён, что больше пыталась выискать себе развлечение на ночь, чем исполнять свою работу. Сердцем этого места, безусловно, была грандиозная сцена, обрамленная массивным порталом и роскошным красным занавесом. Края арки подсвечивались сотнями круглых ретро-лампочек, точь-в-точь как на старых гримерных зеркалах, которые вспыхивали и мерцали в такт громкому джаз-модерну. Здесь не было танцпола, только театральный формат. Крошечные круглые столики жались друг к другу, и на каждом светилась миниатюрная лампа с бахромой, создавая интимный, теплый круг света. Вдоль стен тянулись полукруглые кожаные кабинки для VIP-гостей, а сверху нависали резные балконы с позолоченными перилами. Присмотревшись, можно было заметить, что клуб пережил свои лучшие времена: позолота на лепнине местами потускнела, деревянный пол перед сценой был безжалостно истерт каблуками танцовщиц, а бархат на некоторых креслах слегка затерся. Но именно этот налет былого величия делал «Бурлеск» по-настоящему живым и настоящим. Сбоку от сцены располагалась массивная барная стойка из темного полированного дерева с латунными вставками. За ее спинкой возвышался стеллаж до самого потолка, где бутылки с алкоголем, подсвеченные снизу янтарным светом, сияли как драгоценные камни в полумраке. Это был личный алтарь Чон Юнхо. Здесь царила своя, особая магия. Если музыканты на сцене управляли звуком, то в этом царстве стекла и льда дирижировал он. Сначала гости замечали лишь его руки — гипнотическое, завораживающее зрелище. Левая кисть, затянутая в плотную черную кожаную перчатку, уверенно и неподвижно держала тяжелый, покрытый морозной испариной бокал. Казалось, ледяной холод толстого стекла совершенно не беспокоил его ладонь. Правая же рука находилась в постоянном, ритмичном движении. На трех ее пальцах тускло блестели металлические кольца-когти. Щелчок, короткий взмах — и стальной коготь с пугающей точностью откалывал от массивной прозрачной глыбы идеальный куб льда. Резкий звон льдинки, падающей на дно стакана, безупречно вплетался в ритм джаза, звучащего со сцены. Движения старшего бармена были лишены суеты; в них читалась выверенная до миллиметра виртуозность пианиста, исполняющего сложное стаккато. Он не просто смешивал напитки — он играл на шейкерах, барных ложках и бокалах. Только проследив за этим танцем рук, взгляд невольно поднимался выше к безупречно белой рубашке с закатанными рукавами, строгому темному жилету и, наконец, к лицу. Юнхо не смотрел на гостей. Спокойный, чуть отстраненный взгляд темных глаз из-под каштановых волос был прикован к рождающемуся коктейлю, а на губах играла едва уловимая тень снисходительной усмешки. Он был полностью поглощен своим холодным искусством. Эту ледяную симфонию в разгар вечера прервала Кан Сохи. Девушка ловко лавировала между окутанными смогом от сигарет столиками, бросая тоскливые, мечтательные взгляды на освещенную сцену. Наконец, она подлетела к барной стойке — слегка запыхавшаяся, с едва сбившимся набок форменным шейным платком, который она меняла в зависимости от настроения. — Третий столик: два «Драй Мартини», один «Негрони» и… — Сохи быстро сверилась с блокнотом, перекрикивая музыку, — «Секс на пляже», но без персикового шнапса. Клиентка на диете. — «Секс на пляже» без шнапса — это унылое свидание в песочнице, Агилера, — не поднимая глаз и ритмично постукивая металлическими когтями по шейкеру, ответил Юнхо, — Передай ей мои соболезнования. — Обязательно передам, прямо вместе со счетом. Ускорься, Ликерный Моцарт. У меня там пятый столик бунтует, — фыркнула она. — Мой темп безупречен, — Юнхо ловко подхватил когтем кубик льда и бросил его в стакан; раздался идеальный хрустальный звон, — Это ты сбиваешься с ритма. Бегаешь по залу так, будто репетируешь побег от киллера в дешевом боевике. Дыши. — Я дышу, — нервно хрустнув костяшками пальцев, Сохи оперлась на стойку, — Я просто пытаюсь заработать на аренду, пока наш Моцарт сочиняет симфонию из джина и вермута. Отдавай напитки, маэстро. Юнхо элегантно сдвинул к ней поднос с идеально выставленными бокалами. Его левая рука в черной кожаной перчатке замерла на краю стойки. Рядом с подносом он поставил небольшой стакан ледяной газированной воды с долькой лимона. — Пей, — ровным голосом произнес он, хотя в глазах мелькнула ирония, — У тебя лицо, будто ты играешь Офелию в пятом акте. Это отпугивает чаевые. И прекрати хрустеть суставами у моего бара. — Спасибо за заботу, Эдвард Руки-Ножницы, — Сохи залпом выпила воду, ощущая слегка кисловатый привкус не только лимона, но будто чего-то алкогольного, аккуратно промокнула губы, чтобы не стереть красную помаду, и подхватила поднос, — Не скучай тут! — Никогда, — едва заметно усмехнувшись уголком губ, Юнхо посмотрел ей вслед и вернулся к шейкеру. Сохи действительно не собиралась давать ему повода для скуки. Она скорее взбодрила весь его алтарь и молодых «священников» с «папой» своим появлением тогда в первый же день, когда лишь зашла посмотреть, просто заявившись у барной стойки и протараторив несколько заказов с напитками прямо в лицо старшего бармена. В ней не было ни капли сомнения, только горящие глаза и настоящий молодой пыл для покорения не только любой сцены, но и мужчины. — Воу, воу, малышка, притормози. Как минимум, я за тобой не поспеваю, как максимум, ты откуда такая взялась? — Юнхо демонстративно сложил руки на груди и выгнул левую бровь, буравя взглядом самозванку. — Кан Сохи, считай, твой новый источник заказов, красавчик — довольно тогда протараторила девчонка. — Послушай, я очень хочу попасть во-о-он туда, — она развернулась и показала пальцем на сцену, и снова повернулась к бару, чуть ли не дав пощечину своей длинной косой по сконфуженному лицу Чон Юнхо, — и поэтому я готова браться за любую работу и флиртовать с кем угодно. Если я не буду в 20 раз лучше этой «груди вместо мозгов», можешь мне не платить! — Ну, тогда флиртовать придется со мной, ведь я первая преграда на твоем пути к в-о-о-т этому, — парень демонстративно указал своей правой рукой с железным аксессуаром на пальцах на сцену. — Запоминаешь ты хорошо, но вот как с координацией — это еще надо проверить. И так она снова скрылась с подносом между столами, оставив парня в легком недоумении, изумлении и даже восхищении от такой наглости. Ему даже не оставили выбора, чтобы не взять ее, поэтому уже на следующий день ей выдали форму, а молодые бармены стали засматриваться на эту укороченную черную юбку, за что получали подзатыльники от начальника. И в очередной день, после нескольких месяцев работы в Бурлеске, Сохи справлялась со своей рутиной лучше всех. Подхватив тяжелый поднос, она вновь нырнула в гущу зала, искусно огибая столики и подвыпивших гостей. Улыбка, которую она дарила посетителям, была безупречно отработана — яркая, притягательная, но абсолютно неискренняя. Броня из винтажной красной помады и дежурной вежливости работала безотказно. Никто в «Бурлеске» не должен был знать, что скрывается за этим сияющим фасадом. А скрывалась за ним пусанская девчонка, которая два года назад сбежала из родительского дома с одним-единственным старым чемоданом. Семья Кан всю жизнь держала небольшую, пропахшую жареной скумбрией и кунжутным маслом закусочную недалеко от рыбного рынка. Родители Сохи были людьми строгими и прагматичными: они верили в тяжелый ручной труд, стабильный доход и горячий суп на ужин. Искусство в их системе координат считалось пустой тратой времени, а сцена — гарантированным билетом в нищету. Когда Сохи впервые заявила, что хочет выступать на сцене, отец лишь молча поставил перед ней таз с нечищеным луком, а мать посоветовала выбросить дурь из головы. Но дурь не выбросилась. Сразу после выпускного Сохи купила билет на поезд в один конец до Сеула, отчаянно веря, что столица сдастся без боя после первого же кастинга. Столица не сдалась. Вместо театральных подмостков и главных ролей Сеул встретил ее бесконечной чередой холодных, унизительных прослушиваний. «Слишком простая», «недостаточно коммерческая внешность», «у вас совсем нет связей в индустрии, милочка» — эти фразы въелись под кожу, заставляя Сохи раз за разом наращивать броню. Она научилась защищаться сарказмом и колючими шутками, пряча за ними уязвимость и боль от очередного провала. Кабаре «Бурлеск» стало для нее спасательным кругом. Только чаевые от гостей и ночные смены с подносом в руках отделяли ее от голода и позорного возвращения в Пусан. Все заработанные деньги уходили на оплату крошечного гошивона и дополнительные наряды под форму — удушливой комнаты-пенала, где едва помещались узкая кровать и стол, а вместо окна была глухая бетонная стена. Но даже здесь, среди перемешанных запахов парфюмов гостей и звона чужих бокалов, Сохи не переставала работать. Лавируя между столиками, она часто бормотала что-то себе под нос, беззвучно шевеля накрашенными губами. Юнхо думал, что она бесится из-за заказов, а клиенты полагали, что она заучивает меню. Никто из них не догадывался, что прямо сейчас, разнося «Мартини» и «Секс на пляже», Кан Сохи страстно и самозабвенно репетировала монологи леди Макбет, упрямо отказываясь предавать свою мечту. Проводив взглядом мелькающий в толпе форменный платок Сохи, Юнхо позволил себе едва слышный выдох. Металлический коготь на указательном пальце правой руки машинально выбил короткую, ломаную дробь по краю пустого бокала. «Ликерный Моцарт». Она бросила это прозвище в шутку через пару недель после их знакомства, когда случайно услышала, как он отчитывал младшего бармена за то, что тот «сбил ритм в послевкусии» и «не дотянул финальный аккорд цитруса». Для Сохи, видевшей в коктейлях лишь цветную жидкость, которую нужно поскорее отнести клиенту ради чаевых, его профессиональный лексикон казался нелепым пафосом. Она не знала и не могла знать, что каждое ее насмешливое «Моцарт» било точно в старый, пульсирующий шрам, надежно спрятанный под черной кожей перчатки. Это был болезненный укол из прошлого, от которого каждый раз слегка сводило челюсть. Но парадоксальным образом именно эта дерзкая прямота заставляла Юнхо присматриваться к ней внимательнее. Закатывая глаза на ее излишнюю драматичность, он не мог не заметить, как сильно в этой пусанской девчонке, пытающейся скрыть свои грандиозные амбиции за колючим сарказмом, кипит настоящая, невыносимо яркая жизнь. Та самая жизнь, от которой он сам давно отказался, променяв сцену на холодный лед и безопасную геометрию барной стойки. Тем временем Сохи, виртуозно раздав напитки за третьим столиком и сцепив зубы, чтобы вежливо улыбнуться клиентке на диете, направилась к бунтующему пятому столу. Поднос приятно опустел, но раздражение всё еще тонко звенело в висках. — Слишком много драмы на один квадратный метр, — пробормотала она себе под нос, протискиваясь между полукруглыми кожаными кабинами. Этот Эдвард Руки-Ножницы невыносимо ее бесил. Стоит там, весь такой надменный за своим отполированным алтарем, спрятавшись за эпатажными когтями и напускным спокойствием, и смотрит на всех так, будто снизошел с Олимпа. Для нее он был просто заносчивым снобом, возомнившим себя непризнанным гением. «Ритм», «аккорды»… кто вообще в здравом уме так говорит о выпивке? Сохи искренне не понимала, как можно раздувать столько пафоса из куска льда и порции джина. Вся эта его таинственность казалась ей дешевой театральной постановкой — а уж в чем-чем, а в плохой актерской игре она, обившая пороги десятков кастингов, разбиралась отлично. И всё же, расставляя бокалы перед шумной компанией гостей, она аккуратно провела языком по губам, на которых остался освежающий вкус лимона и, возможно, несколько миллилитров текилы. Сохи никогда бы не призналась в этом вслух, но какими бы раздражающими ни были его комментарии про «Агилеру» и отпугивающее чаевые лицо, эта ледяная вода или содовая, молчаливо подсунутая ей в самый разгар запары, порой с алкоголем, была именно тем, что не дало ей сорваться на крик в этот безумный вечер. У пятого столика назревала буря. Тучный мужчина в дорогом, но безвкусно блестящем пиджаке, явно перебравший виски, недовольно и громко стучал пустой стопкой по стеклу столешницы. Когда Сохи приблизилась, чтобы убрать посуду, он резко подался вперед, едва не опрокинув на нее тарелку с остатками закусок. — Девушка, я жду свой заказ уже целую вечность! Вы тут спали на ходу? — его голос, грубый и полный необоснованной претензии, неприятно диссонировал с мягким, обволакивающим джазом. Сохи замерла. Стресс от утреннего провала на кастинге, гудящие от усталости ноги и этот презрительный, унизительный тон смешались в токсичный коктейль, который грозил вот-вот взорваться. Она сцепила зубы так сильно, что свело скулы. Пальцы, до беления вцепившиеся в край металлического подноса, мелко дрожали. Больше всего на свете ей сейчас хотелось выплеснуть остатки чьего-нибудь напитка ему в лицо и высказать всё, что она думает о его манерах. Воздух вокруг нее словно наэлектризовался. Сквозь толпу, с другой стороны зала, за этой сценой внимательно наблюдал Юнхо. Его натренированный взгляд безошибочно считал язык тела: напряженную спину Сохи, ее побелевшие костяшки и агрессивный наклон корпуса гостя. Металлический коготь замер над глыбой льда. Лицо старшего бармена вмиг утратило свою отстраненную снисходительность. — Держи стойку, — коротко бросил он младшему бармену, стремительно выходя из-за своего алтаря. Юнхо двигался сквозь плотную толпу быстро, но не теряя ледяной грации. Он слишком хорошо знал этот тип клиентов и прекрасно понимал, чем заканчиваются такие срывы для нервных официанток. Ему нужно было перехватить удар на себя. Но пока он огибал смеющихся гостей и узкие проходы между диванами, Сохи успела сделать судорожный вдох. «Я актриса», — отчаянно пронеслось у нее в голове. Одно мгновение — и гнев в ее глазах сменился пугающе спокойным, почти королевским смирением. Она расправила плечи и выдала такую безупречную, обезоруживающую улыбку, что мужчина на секунду опешил, моргнув покрасневшими глазами. — Приношу свои глубочайшие извинения, господин, — ее голос зазвучал мягко, низко и невероятно обходительно. — Сегодняшний вечер бьет все рекорды по заказам, но ваш комфорт — наш главный приоритет. Я лично прослежу, чтобы ваш следующий напиток был идеальным. Мужчина, сбитый с толку этой резкой переменой и внезапной театральной вежливостью, лишь невнятно буркнул что-то согласное и, слегка растеряв запал, откинулся на спинку дивана. Юнхо оказался рядом как раз в тот момент, когда инцидент был исчерпан. Сохи резко отвернулась от столика, и ее безупречная маска тут же сползла. Она тяжело, со свистом выдохнула, словно сдувшийся шарик, едва не столкнувшись с подоспевшим барменом. — Олд фешн. Только умоляю, сделай его покрепче, чтобы его прибило сразу же на месте, — бросила она Юнхо, криво и устало усмехнувшись, начиная пощелкивать суставами пальцев. — Иначе я за себя сегодня не ручаюсь. Юнхо не успел ответить. Краем глаза он уловил движение на верхнем ярусе, там, где располагались резные балконы. У перил стояла Ли Юнджэ — владелица «Бурлеска», женщина с железной хваткой, пронзительным взглядом и безупречным вкусом. Рядом с ней застыл Пак Сонхва — ее бессменный помощник и главный дизайнер костюмов для танцовщиц; на его шее даже сейчас небрежно висел портновский метр, дополняющий щегольской костюм. Юнджэ выразительно и строго изогнула бровь, а Сонхва слегка покачал головой, скрестив руки на груди. Всем своим видом они ясно давали понять, что им совершенно не понравилась эта заминка в зале. В их кабаре всё должно было работать как часы, без сучка и задоринки. Поймав их осуждающий взгляд, Юнхо не отвел глаз. Он лишь невозмутимо развел руками — выразительный, спокойный жест, означающий: «Пятничная запара, что тут поделаешь?». Отвернувшись от балкона, он коротко кивнул Сохи и, не говоря ни слова, направился вместе с ней прочь от конфликтного столика, уводя ее обратно к спасительной геометрии своего бара.

***

К трем часам ночи «Бурлеск» окончательно опустел. Ушли последние гости, музыканты давно упаковали инструменты, а гул голосов сменился звенящей тишиной. В зале остался лишь густой запах остывающего воска, пролитого алкоголя и терпкого парфюма. Завтра утром их уже не будет после утренней уборки, и в клубе снова будет пахнуть фруктами. Центральная люстра была погашена, оставляя пространство в интимном, бархатном полумраке дежурного освещения. Сохи, уверенная, что осталась в клубе совершенно одна, устало стянула с шеи форменный платок и бросила его на ближайший столик. За ним последовал рабочий фартук. Она распустила стянутые черные волосы, провела руками по лицу, стирая остатки дежурной улыбки, и глубоко выдохнула. Но вместо того, чтобы направиться к выходу в раздевалку, девушка шагнула к сцене. Она бы бессовестно солгала самой себе, если бы сказала, что не хочет выступать на этих подмостках. После бесконечной череды отказов её отчаянно, до физической боли тянуло на любую площадку, где горел свет софитов, и сцена «Бурлеска» не была исключением. Каждый вечер, лавируя между столиками с тяжелым подносом, Сохи жадно ловила взглядом выступления местных танцовщиц. Она тайно учила хореографию прямо во время работы, запоминая связки и мысленно повторяя повороты, пока ждала заказы у бара. Она несколько раз пыталась напроситься на просмотр к Ли Юнджэ, умоляла уделить ей хотя бы пару минут в перерыве между номерами. Но хозяйка кабаре смотрела сквозь неё своим фирменным ледяным взглядом, в упор не желая замечать в подавальщице напитков артистку. Сохи понимала: чтобы пробиться, ей нужно просто дождаться своего часа — либо увольнения одной из прим, либо нового официального прослушивания. А до тех пор ей нужно было быть готовой на двести процентов. Поднявшись по истертым деревянным ступеням, она подошла к кулисам и щелкнула тумблером аудиосистемы. Тишину пустого зала разорвал плотный, ритмичный бит, прошитый дерзким рычанием саксофона и тяжелыми духовыми. Это была та самая композиция — визитная карточка прим кабаре, сложнейший и сексуальный номер со стульями, от которого у зрителей каждый вечер перехватывало дыхание. Сохи вытянула на середину сцены деревянный венский стул. Секундная пауза. Музыка сделала вдох — и она вступила. В густой тени барной стойки, невидимый из-за выключенной янтарной подсветки стеллажей, Юнхо замер. Он задержался после смены, чтобы закончить инвентаризацию и натереть бокалы — свой привычный, медитативный ритуал. Белоснежное полотенце в его руке так и осталось прижатым к хрусталю. Металлические когти на правой руке беззвучно опустились на темное дерево столешницы. Он смотрел на освещенную сцену и не верил своим глазам. Исчезла угловатая, колючая девчонка из Пусана. Исчезла уставшая официантка, нервно хрустящая суставами. В свете единственного софита двигалась совершенно другая Кан Сохи — неистовая, манкая и пугающе талантливая. Каждое ее движение было выверенным, хлестким и одновременно обжигающе плавным. Она скользила по стулу, выгибалась, отбрасывая волосы назад, и подчиняла себе сложный ритм так, словно музыка рождалась прямо в ее крови, успевая напевать себе под нос в точность нотам. В этом танце не было ни капли пошлости — только чистая, концентрированная женская сила, страсть и отчаянный, звериный голод до сцены. Юнхо, привыкший раскладывать мир на ноты и аккорды, вдруг понял, что перед ним звучит идеальная, разрушительная по своей мощи симфония. И эта симфония пульсировала жизнью. Он смотрел, как она застыла в финальной позе — тяжело дышащая, запрокинув голову и прикрыв глаза. Парень бесшумно отступил еще дальше в спасительный мрак бара, боясь выдать себя случайным звоном стекла. Наваждение спало, уступив место новому, доселе незнакомому чувству. Эта пусанская девчонка оказалась далеко не так проста, как он привык думать. В ней определенно было что-то глубоко притягательное, но только сейчас, глядя на ее силуэт в луче единственного софита, он наконец понял, в чем крылась эта магия. Абсолютная, безупречная музыкальность. Она не просто двигалась под музыку — она жила в её ритме, обладая тем редким сценическим даром, который невозможно сымитировать или выучить, и попадала точно в ноты, даже не сбиваясь ни разу на полутон. Как профессионал, пусть и бывший, Юнхо не мог этого не признать. И где-то под ребрами неприятно кольнуло легкое сожаление: он столько времени смотрел на неё исключительно через призму своего высокомерия, что в упор не замечал этого невероятного потенциала. В полумраке пустого кабаре, надежно скрытый от её глаз, Юнхо тихо покачал головой и едва заметно усмехнулся самому себе. Что ж, Ликерному Моцарту определенно придется пересмотреть свое отношение к этой дерзкой Агилере. После той ночи негласные правила их игры неуловимо изменились. Внешне всё оставалось прежним: густой, «наваристый» джаз, звон бокалов, бесконечные заказы и их привычный пинг-понг из колкостей. Но тональность Юнхо стала другой. В его голосе больше не было той отстраненной, холодной снисходительности. Теперь в нем звучала скрытая, почти дразнящая провокация, а его темные глаза то и дело останавливались на ней, изучая с пугающей внимательностью. Сохи бесилась, потому что не понимала, что происходит. Этот Ликерный Моцарт вдруг начал подмечать детали, которые раньше его совершенно не волновали. — Шестой столик просит повторить, — выдохнула Сохи, сгружая пустую посуду на край стойки. Юнхо невозмутимо отмерил джиггером порцию бурбона, а затем поднял на нее свой тяжелый, проницательный взгляд. Металлический коготь на указательном пальце скользнул по кромке стакана. — Снова бордовый? — Вдруг спросил он, кивнув на форменный шейный платок, туго завязанный на ее шее. — Ты уже надевала этот цвет во вторник, Агилера. Твой репертуар драматических образов начал истощаться? Сохи опешила, машинально коснувшись ткани на шее, слегка растягивая туго завязанный узел. — Ты теперь не только бармен, но и полиция моды? — огрызнулась она, стараясь скрыть внезапную растерянность. — Какая тебе разница? — Никакой, — Юнхо плавно перелил коктейль в бокал со льдом, — Просто когда смотришь на одну и ту же картину каждый вечер, хочется разнообразия в палитре. Держи заказ. – Знаешь, чтобы подкатить к девчонке, не обязательно быть язвой, – Сохи уже развернулась с подносом, чтобы начать привычный обход, как перед ней в паре метров оказалась Юнджэ, которая явно стала свидетелем разговора, и подзывала девушку к себе: – Эй, Сохи. Подойди. Выглядишь неплохо, но погоди-ка, подтяни грудь, – Дама, восседая за одним из барных стульев, махала закуренной сигаретой, поправляя вырез черного боди девушки собственноручно, отчего та покрылась легким румянцем. – Если есть что показывать, показывай на благо дела! — Да мэм, – Сохи уважительно поклонилась и уже направилась в сторону столиков. — И не называй меня мэм. Ладно? — Да, сэр... То есть, мэм... То есть, Юнджэ, – Сохи заикалась, и от этого еще сильнее хотела уже сбежать исполнять работу, испытывая испанский стыд за саму себя. — Иди работай. Мэм! Я что, такая старая? – Юнджэ сделала затяжку, обращаясь к натиравшему до блеска в очередной раз Юнхо — Да, мэм, – довольно произнес парень, вызывая недовольный цок от владелицы клуба, что его лишь довольно рассмешило. С этого момента Сохи словно заразили вирусом наблюдательности. Если Юнхо присматривался к ней, то и она начала бессознательно изучать его в ответ. Ожидая заказы у бара, девушка всё чаще ловила себя на том, что смотрит не на блестящие бутылки, а на руки Юнхо. В них была странная, завораживающая двойственность. Кожаная перчатка и острый металл привлекали внимание гостей, но Сохи видела другое. Она замечала, какими маскулинными и сильными были его запястья и предплечья. Когда он встряхивал тяжелый шейкер или колол лед, под тонкой тканью белоснежной рубашки с закатанными рукавами отчетливо перекатывались тугие узлы мышц. Каждое его движение было наполнено скрытой мужской силой, которую он так изящно контролировал. И была еще одна деталь, которая выводила Сохи из себя: как бы бешено ни летела смена, сколько бы сиропов, соков и гранатового гренадина ни проливалось вокруг, его рубашка и жилет всегда оставались безупречно, пугающе чистыми. Ни единого пятнышка. Сохи, которая к концу ночи обычно пахла как ходячий фруктовый салат, искренне не понимала, как этот человек умудряется нарушать законы физики. Кульминация этой странной, безмолвной дуэли взглядов наступила в конце тяжелой пятничной смены. Зал уже начал пустеть. Сохи, уставшая до дрожи в ногах, подошла к бару за спасительным стаканом ледяной воды с лимоном. Юнхо молча поставил воду перед ней. Но когда он убрал руку, Сохи увидела, что рядом со стаканом лежит небольшая, аккуратно свернутая полоска ткани. Это был тонкий шелковый платок глубокого, благородного изумрудного оттенка. Сохи замерла, переводя подозрительный взгляд с платка на невозмутимое лицо бармена. — Что это? — настороженно спросила она. — Нашел в гримерке у танцовщиц, когда заносил им шампанское перед шоу, — ровным, почти скучающим тоном ответил Юнхо, принимаясь натирать бокал, — Валялся никому не нужный под банкеткой. Я подумал, что этот цвет будет лучше гармонировать с твоим вечным недосыпом, чем тот выцветший бордовый. Хоть придаст тебе немного свежести. Сохи прищурилась. В гримерках у прим кабаре никогда ничего не валялось просто так, а этот шелк выглядел абсолютно новым, на нем даже не было складок. — Ты принес мне платок? — она недоверчиво изогнула бровь. — Эдвард Руки-Ножницы решил заняться благотворительностью? — Я забочусь об эстетике своего бара, — парировал он, не поднимая глаз от хрусталя, хотя уголок его губ едва заметно дрогнул в усмешке, — Не льсти себе, Агилера. Просто надень его завтра. Он отвернулся к стеллажам, давая понять, что разговор окончен. Сохи медленно, словно это была бомба замедленного действия, сгребла платок со стойки. Мягкая и прохладная ткань скользнула по пальцам. Сердце под ребрами вдруг пропустило удар и забилось чуть быстрее. Она посмотрела на его широкую спину, обтянутую строгим жилетом, и крепко сжала изумрудный шелк в кулаке. Что-то в этом баре определенно шло не так, и это пугало и притягивало её одновременно.