You haven't seen the last of me

Новость обрушилась на Сохи совершенно случайно, в самом эпицентре субботней запары. Пробираясь по узкому коридору с полным подносом пустой посуды, она на секунду притормозила у приоткрытой двери главной гримерки, чтобы пропустить пробегающего официанта. Изнутри доносился взволнованный, перебивающий друг друга шепот танцовщиц: — Жизель, только не говори, что ты отравилась… Лучше б ты отравилась… — Явно голос Пак Сонхва и с сильным недовольством. — Других только по утрам тошнит, а меня каждые полчаса выворачивает. А Юнги ничего не заметит, пока мой живот ему телевизор загораживать не станет, — знакомый голос одной из танцовщиц звучал сильно надрывисто и неуверенно. — Ну как ты так умудрилась залететь от Бомджуна? Я понимаю, он богач, каких свет не сыщешь в Сеуле, но что же ты повелась, кто всегда просто звезда в песочнице. Тебе же не на что будет этого ребенка содержать… — Да не сыпь соли на рану, Сонхва, и так без тебя тошно морально и физически! Юнджэ рвет и мечет. Вызывала меня к себе, кричала так, что люстры дрожали. Я ухожу в декрет одним днем. Через неделю она ставит в три часа дня внеплановый кастинг на её место. Девочки из кордебалета уже перегрызли друг другу глотки… Сохи замерла, вцепившись побелевшими пальцами в край подноса. В полумраке душного коридора её глаза внезапно загорелись лихорадочным, отчаянным блеском. Жизель — прима, звезда первой линии. Её уход означал брешь в самом сердце шоу. Это был не просто шанс, это был тот самый билет, ради которого она терпела унижения, отказы и жизнь в бетонном пенале гошивона. Вернувшись под утро в свою тесную, лишенную окон комнату, Сохи даже не легла спать. Дрожащими от усталости и предвкушения руками она достала из-под кровати свой старый чемодан. На самом дне, бережно спрятанное в чехол, лежало её единственное сокровище — винтажное платье из тонкого черного кружева с роскошной отделкой из перьев на подоле. Она купила его на последние сбережения еще в Пусане, веря, что именно в нем однажды покорит Сеул. Она часами репетировала перед крошечным треснутым зеркалом, доводя каждое движение до совершенства, дополнительно после смены в самом Бурлеске, даже в автобусе, пока ехала по делам — она заучивала тексты всех номеров и движения, чтобы исполнить перед Юнджэ аккапельную версию любой запрошенной ею песни из их программы. Ей нужно было это сделать! Это был шанс на миллион! Днем кабаре «Бурлеск» выглядело совершенно иначе. Без магии приглушенного света, скрывающего потертости бархата, и без обволакивающего джаза оно казалось просто старым, уставшим залом. Тишину нарушал лишь стук каблуков по деревянным доскам сцены. Сохи стояла в самом конце очереди претенденток из кордебалета. На ней было то самое кружевное платье с перьями, идеально облегающее фигуру. Она нервно потирала потные ладошки, пытаясь унять бешеный стук сердца. Девушка повторяла про себя счет и молилась всем богам театра, чтобы музыка заиграла быстрее. Именно в этот момент тяжелая дверь служебного входа распахнулась. Чон Юнхо пришел задолго до начала смены, чтобы провести ревизию у своего алтаря. С планшетом в руках он направился к бару, когда его взгляд прикипел к ярко освещенной сцене. Впервые он видел Сохи не в форменной рубашке, а в этом изящном, вызывающем наряде, с уложенными волосами. Она казалась невероятно уязвимой в этом платье, от нее буквально исходила другая энергия, но в ее позе читалась хищная готовность к прыжку. Но хозяйка кабаре была непреклонна. Ли Юнджэ, сидевшая в первом ряду партера с неизменной прямой спиной и выпрямленными густыми почти иссиня-черными волосами, даже не дала ей включить музыку. Дежурно отсмотрев остальных девушек, она перевела тяжелый взгляд на Сохи. — Сними это, Кан Сохи, — ее ледяной голос эхом разнесся по пустому залу, ударив наотмашь. — Красивое кружево и перья не скроют того, что ты не умеешь достаточно. Одним красивым личиком сцену не вытащишь. Ты подавальщица. Возвращайся к своим подносам. Сохи замерла, словно от пощечины. Ее плечи на мгновение дрогнули. Она опустила покрасневшие от трения ладони, заставила себя коротко поклониться, развернулась и на негнущихся ногах поспешила за кулисы. Юнхо инстинктивно сделал шаг вперед, но остановился, услышав тихий, возмущенный голос Пак Сонхва, который сидел рядом с Юнджэ. Портной неодобрительно покачал своей выбеленной шевелюрой, теребя свой портновский метр. — Юнджэ, ты просто жестокая, меркантильная грымза, — прошипел Сонхва. — Надо было дать девочке хотя бы шанс. Ты же даже не посмотрела, на что она способна. А вдруг она скрытый бриллиант? Владельица раздраженно толкнула друга в плечо, заставив его замолчать, и подалась ближе, понизив голос. Но акустика пустого зала сыграла с ней злую шутку, и стоящий в тени Юнхо отчетливо услышал каждое слово: — Она как белое пятно. Слишком выделяется… Очнись, Сонхва! Она слишком дерзкая. Кто захочет смотреть на нее на сцене с таким отношением? Правильно, никто. А мне нужна звезда, пластилин, более податливая, которая и станцует, и к правильному клиенту после шоу присядет. Звезда, которая принесет в это затхлое место реальные деньги, иначе в следующем месяце банки пустят нас по миру. Я не могу рисковать. Юнхо медленно выдохнул. Внутри него шевельнулось неприятное, колющее чувство. Он бросил планшет на барную стойку и быстро направился к коридору, ведущему в раздевалки. Чон перехватил Сохи у самого выхода в узкий технический холл. Девушка шла быстро, низко опустив голову; кружево ее платья казалось теперь жестокой насмешкой над ее разбитыми надеждами. — Эй, Агилера… Тормози, — Юнхо преградил ей путь. Его голос прозвучал неожиданно мягко, без привычной ядовитой насмешки. Он сам до конца не понимал, что делает, но ему отчаянно хотелось смягчить этот удар. — Выдыхай. Не позволяй словам Юнджэ так легко выбивать у тебя почву из-под ног, — он чуть наклонился, пытаясь поймать ее взгляд. — Она бизнесвумен и мыслит исключительно кассовыми чеками, а не талантами. То, что она сейчас сказала — полная чушь. Платье тебе, кстати, чертовски идет. Давай так: ты сейчас пойдешь в подсобку, а я сделаю тебе лучший кофе в этом городе или налью чего покрепче, за счет бара. Или просто скажи… чем я могу помочь? Но Сохи резко вскинула голову. Слова поддержки, которых она так отчаянно ждала от кого угодно, сейчас казались ей лишь снисходительной жалостью, ранящей больнее самого отказа. В ее глазах стояли злые, непролитые слезы, а губы были плотно сжаты. — Оставь меня в покое, — выпалила она дрожащим, срывающимся голосом, отступая на шаг. — Мне не нужна твоя жалость и твои коктейли! Ты всего лишь бармен. Ты ничего в этом не понимаешь, твоя единственная забота — протирать стаканы и строить из себя гения. Ты ничем мне не поможешь! Она обогнула его, едва не задев плечом, и бросилась прочь. Юнхо остался стоять в полумраке коридора. Он посмотрел на свою левую руку, скрытую черной кожей перчатки, и тяжело, устало вздохнул. Искренний порыв обернулся хлесткой пощечиной. — Если бы ты знала, откуда у меня такая ловкость рук, ты бы сейчас такое не говорила мне, — тихо произнес он ей вслед, хотя она уже не могла его услышать. Металлические когти на правой руке негромко звякнули. — Ну ладно. Я тебя еще поймаю. К собственному удивлению, он поймал себя на мысли, что ему искренне хочется ей помочь. Не подколоть, не указать на ее место, а защитить эту дерзкую девчонку от жестокости мира, который когда-то сломал и его самого. Юнхо нахмурился, решительно отгоняя эти непрошеные мысли, развернулся и быстрым шагом вернулся к своему алтарю — проверять бутылки и готовность льда идеальной температуры и формы. В тесной женской подсобке, пропахшей лаком для волос и пудрой, Сохи стянула с себя черное кружево. Платье, которое еще утром казалось ей броней победительницы, теперь выглядело как жалкие лохмотья разбитой мечты. Она бросила его на дно шкафчика и торопливо влезла в привычную униформу. Одергивая плотную ткань облегающей черной майки с глубоким декольте — стандартной формы всех официанток в «Бурлеске», — она наткнулась взглядом на изумрудный шелк, аккуратно сложенный на полке. Сохи взяла платок в руки, чувствуя прохладу ткани. Злость на Юнджэ всё еще клокотала внутри, но теперь к ней примешивалось едкое чувство вины. Юнхо ведь действительно пытался помочь. Впервые за всё время он убрал свои колючки и предложил поддержку, а она сорвалась на нем, ударив по самому больному — по его гордости. «Надо будет извиниться, — подумала она, повязывая изумрудный узел на открытой шее. — Как только начнется смена, подойду и скажу, что была слишком жесткой». Но субботний вечер обрушился на «Бурлеск» беспощадной лавиной. Кабаре трещало по швам от наплыва гостей. Музыканты на сцене выдавали бешеный свинг, воздух сгустился от сигарного дыма, парфюма и звона бокалов. Заказы сыпались один за другим, и Сохи носилась между столиками со скоростью пули, стирая ноги в кровь. Извиниться не получалось: каждый раз, когда она подлетала к бару, Юнхо находился на другом конце длинной стойки, виртуозно жонглируя бутылками и шейкерами. На выдаче напитков стояли только зашивающиеся младшие бармены, и Сохи ни разу не удалось даже поймать его взгляд. Катастрофа произошла в половине первого ночи. Ожидая у сервисной станции, пока клиенты за третьим столиком расплатятся картой, Сохи почувствовала вибрацию в кармане форменного фартука. Она машинально достала телефон. На экране светилось короткое сообщение от хозяина гошивона: «Срок оплаты вышел две недели назад. Замок сменен. Твой чемодан в коридоре. Можешь не возвращаться». Мир вокруг внезапно оглох. Свинг, смех гостей, звон кассового аппарата — всё слилось в один невыносимый, давящий гул. Сохи уставилась на экран смартфона, чувствуя, как пол уходит из-под ног, а легкие сковывает ледяной панцирь. Ей некуда идти. У нее нет денег даже на дешевый мотель больше, чем на одну ночь. Сеул, этот огромный, равнодушный город, только что окончательно пережевал её и выплюнул на улицу. Паника накатывала удушливой волной. Руки задрожали так сильно, что терминал едва не выскользнул из пальцев. Но клиент уже забрал карту, нетерпеливо щелкнув пальцами, чтобы она убрала пустые бокалы. Сцепив зубы до боли в челюсти, Сохи схватила металлический поднос. Ей нужен был воздух, но вместо этого ей нужно было забрать заказ для восьмого столика. Придется потерпеть со свежим воздухом. Она практически подбежала к бару, бросив поднос на стойку с громким лязгом. Костяшки пальцев, вцепившихся в край столешницы, побелели. Она судорожно хватала ртом воздух, пытаясь удержать слезы и надвигающуюся истерику, ее взгляд метался по полкам с алкоголем, ни на чем не фокусируясь. Юнхо как раз передавал готовый коктейль младшему бармену, когда увидел Сохи. Ее лицо было бледным как мел, глаза расширены от ужаса, а грудь в вырезе черной майки тяжело и прерывисто вздымалась. Изумрудный платок на ее шее сбился. Отстранив помощника коротким жестом, Юнхо стремительно оказался напротив нее. Его лицо напряглось. Он протянул руку в черной перчатке, собираясь коснуться ее дрожащего плеча, чтобы привести в чувство. — Сохи… — впервые за время их знакомства он назвал ее по имени, его голос прозвучал низко и встревоженно, прорезаясь сквозь шум зала, — Дыши глубоко. Что случилось? Посмотри на меня. Но Сохи дернулась назад, словно от ожога. Она не могла позволить ему увидеть свою слабость сейчас. Если плотина прорвется, она упадет прямо здесь, посреди этого чертового кабаре. Защитный механизм сработал быстрее рассудка. — Ничего не случилось, — прошипела она, отчаянно мотая головой. Ее голос дрожал, но она вложила в него всю оставшуюся злость на саму себя и на этот город. — Два виски со льдом и «Маргарита». — Сохи, успокойся. Тебя трясет, — Юнхо не убирал руку, его темные глаза пытались пробиться сквозь её панику. — Иди в подсобку, я скажу менеджеру, не нужно было тебя отпускать за эту дверь… — Я сказала, просто отдай заказы! — выкрикнула она, перебив его, и с силой ударила ладонью по стойке. — Хватит строить из себя спасителя! Делай свою работу, Юнхо, а я буду делать свою! Ее слова повисли между ними тяжелым, звенящим напряжением. Металлические когти на его правой руке замерли над льдом. Юнхо посмотрел в её отчаянные, полные слез глаза, медленно опустил руку в перчатке и молча, с пугающей скоростью смешал напитки. Когда он пододвинул к ней поднос, его лицо снова превратилось в непроницаемую маску. — Твой заказ, — холодно бросил он. Сохи схватила бокалы и растворилась в толпе, оставив Юнхо смотреть ей вслед с тяжелым, мрачным осознанием: что бы ни произошло, эта девчонка только что сломалась. К четырем часам утра «Бурлеск» погрузился в глухую, тяжелую тишину. Гасли последние софиты, уборщики еще не пришли, и в воздухе висела лишь пыль, подсвеченная тусклыми дежурными лампами. Сохи не пошла в раздевалку. Ноги больше ее не держали. Она подошла к барной стойке и, наплевав на строжайший запрет для персонала, без сил опустилась на высокий гостевой стул. Черная майка липла к телу, изумрудный платок безвольно развязался, а по плечам рассыпались растрепанные волосы. Она уронила лицо в ладони, и её плечи вдруг судорожно задрожали. Слезы, которые она так отчаянно сдерживала весь этот бесконечный вечер, наконец прорвали плотину. Сохи заплакала — очень горько, надрывно, беззвучно, позволяя влаге обжигать щеки и капать сквозь дрожащие пальцы прямо на полированное дерево столешницы. Защитная броня треснула и осыпалась на пол кабаре. Юнхо стоял по ту сторону стойки. Он замер, пораженный. Впервые за всё время их знакомства он видел, как эта железная, дерзкая девчонка плачет. В его глазах исчезли остатки цинизма, а с губ стерлась дежурная усмешка. Он выключил в себе отстраненного наблюдателя. Без единого слова он достал с верхней полки бутылку выдержанного, дорогого односолодового виски — того самого, что наливал лишь VIP-гостям. Звякнул тяжелый хрустальный рокс. Юнхо плеснул на дно янтарную жидкость и молча придвинул бокал к Сохи. Никакого льда. Только чистый, обжигающий градус. Сейчас это нужно было больше, чем просто стакан с водой и лимоном. Сохи отняла руки от лица, подняла покрасневшие, мокрые от слез глаза, из которых стекали остатки туши, посмотрела на напиток, а затем на Юнхо. Она обхватила стакан дрожащими пальцами и сделала большой глоток. Виски обжег горло, вышибая новый приступ кашля и слез, но тепло, разлившееся по венам, немного ослабило ледяные тиски паники. — Я сдаюсь, — ее голос прозвучал надтреснуто и жалко в абсолютной тишине зала, — Они победили. Сеул победил. Она сделала еще один глоток, горько усмехнувшись самой себе сквозь слезы. — Меня вышвырнули из гошивона. Мой чемодан стоит в коридоре, а замок сменили. Юнджэ права: я не звезда, я просто дерзкая подавальщица напитков. У меня нет денег, нет связей, нет дома. У меня не осталось вообще ничего. Завтра я куплю билет на автобус и вернусь в Пусан. Буду чистить лук в родительской забегаловке до конца своих дней. Она замолчала, судорожно шмыгнув носом, ожидая привычной колкости в ответ. Ожидая, что он скажет что-то вроде: «Давно пора, Агилера». Но вместо этого Юнхо достал второй рокс, налил виски себе и медленно оперся локтями о стойку, оказавшись с ней на одном уровне. Грань между старшим барменом и официанткой стерлась. Остались только два бесконечно уставших человека в пустом зале. — Знаешь, почему я ненавижу, когда ты называешь меня Моцартом? — тихо произнес он. Его бархатный голос звучал непривычно спокойно и низко. Сохи замерла, сжимая бокал. Юнхо посмотрел на свою левую руку, обтянутую черной кожей, и медленно, словно обнажая старую рану, начал говорить: — Это было пять лет назад, когда я тоже переехал из Кванджу. Мне тогда было двадцать два. Столько же, сколько тебе сейчас. Я был пианистом. Инди-группа, первые строчки в чартах независимой музыки, толпы фанатов, грандиозные планы. Я жил музыкой, дышал ей. Мои пальцы могли сыграть что угодно. До одного вечера, — Он сделал глоток виски, его взгляд потемнел, обратившись куда-то в прошлое. — Мы праздновали удачный концерт в круглосуточной забегаловке. Какой-то пьяный старик пошатнулся и вывернул на меня огромную кастрюлю кипящего бульона. Прямо на руку. Сохи прерывисто вдохнула, ее глаза расширились от ужаса, а слезы на секунду перестали течь. — Ожоги третьей степени, — ровно, почти безэмоционально продолжил Юнхо. — Кожу восстановили, но нервные окончания сгорели. Я больше не могу играть аллегро. Мои пальцы больше не слушаются меня так, как раньше. Скорость, виртуозность, техника — всё исчезло в одну секунду. Я не просто потерял карьеру, я потерял смысл жизни. Я сдался так же, как ты хочешь сдаться сейчас. Я не хочу показаться старой мудрой феей крестной, но может… тебе стоит поучиться на моих ошибках? Он поднял правую руку, звякнув металлическими когтями о хрусталь своего бокала, а затем перевел взгляд на левую перчатку. — Из-за поврежденных нервов рука почти не чувствует тепла, зато невыносимо болит и ноет. И только сильный холод… только лед помогает мне чувствовать, что мои пальцы все еще живы. Вот почему я стою за этим алтарем. Барная ложка и шейкер со льдом — мои новые клавиши. Я нашел способ не сойти с ума. Слова Юнхо пронзили Сохи насквозь. Воздух выбило из легких. Каждая ее шутка, каждое брошенное «Эдвард Руки-Ножницы» и «Ликерный Моцарт» сейчас казались ей чудовищным, непростительным преступлением. За его высокомерием и цинизмом скрывалась трагедия человека, у которого жестоко отобрали мечту на самом взлете. Как она могла этого не видеть? Новая, горькая слеза осознания скатилась по её щеке, размывая остатки пудры. Теперь она плакала не от жалости к себе. — Юнхо… я… мне так жаль… — прошептала она срывающимся голосом, подавшись к нему через стойку. — Боже, я такая идиотка. Она хотела сказать что-то еще, но слова застряли в горле. Юнхо смотрел на нее, на эту невероятно живую, сломанную, но всё еще пылающую девчонку, и понимал одну простую вещь: он позволил своей звезде погаснуть пять лет назад. Он не позволит погаснуть её звезде. Алкоголь, глухая ночная тишина, общая боль и давно копившееся, натянутое до предела напряжение между ними внезапно искрошили всё пространство за баром. Юнхо тяжело выдохнул, но уголки его губ дрогнули. Металлические когти тихо звякнули о стекло, когда он отодвинул свой пустой стакан. — Ты не идиотка, Агилера. Ты просто не знала, — его голос сильно смягчился, что было слышно легкую хрипотцу связок. — Точно так же, как и я понятия не имел, насколько потрясающе ты умеешь танцевать, петь и держать сцену. Если у меня, как выяснилось, инвалидность на левую руку, то наша владелица Юнджэ — стопроцентный инвалид на глаза. Упустить такой талант и заставить тебя таскать подносы… Надо быть абсолютно слепой. И глухой, возможно. Сохи замерла. Слезы перестали течь, уступив место острому, искреннему недоумению. Она нахмурилась и быстро вытерла мокрые щеки краем рабочего фартука. — Погоди-ка. Что ты сейчас сказал? — она прищурилась, изучая его лицо. — Откуда ты вообще знаешь, как я танцую? Юнхо усмехнулся, на этот раз открыто и без капли сарказма. — Я видел тебя, — честно признался он, опираясь на стойку. — Неделю назад, когда закрывал бар после инвентаризации. Ты репетировала номер прим с венским стулом под Express. Честно говоря, когда ты закончила, я очень хотел поаплодировать. Но тогда я спалил бы всю свою контору, а мне хотелось остаться просто тихим наблюдателем. — Наблюдателем? — Сохи фыркнула, и к ней вдруг вернулась её привычная пусанская дерзость, хоть глаза и оставались красными. — Это называется не «наблюдатель», Юнхо. Это называется маньяк и сталкер! Ее взгляд вдруг упал на концы шелкового платка, свисающего с шеи. Пазл в ее голове мгновенно сложился. — Ах вот оно что… Изумрудный платок! — Она указала на него пальцем. — Я должна была сразу догадаться. Это была твоя плата за подглядывание? За бесплатное шоу в первом ряду? Спасибо, что не туфли, тогда бы я задумалась о твоих намерениях ко мне, как говорит Юнджэ… Юнхо довольно, раскатисто засмеялся — звук, который Сохи, кажется, слышала в этих стенах впервые. Он запрокинул голову и одним глотком допил остатки виски из своего рокса. — Будем считать это моим меценатским вкладом в развитие искусства, — парировал он, убирая пустой стакан в мойку. Затем он перевел взгляд на Сохи и ее недопитый виски. — Оформим второй раунд, раз туфли я тебе не подарил? Только давай я сделаю тебе что-то нормальное. Смотреть на то, как ты кривишься от крепкого солода, выше моих сил. Я не хочу расходовать просто так такую прелесть, которую не оценивают. — Я не против, — она устало пожала плечами, и горькая реальность на секунду снова промелькнула в её глазах, — Мне теперь всё равно некуда спешить. Юнхо ничего не ответил, но его правая рука привычно запорхала над льдом и бутылками. Он собирал для нее Лонг-Айленд — крепкий, но обманчиво сладкий коктейль, который скроет обжигающий спирт. Пока он смешивал ингредиенты, в тишине пустого зала звучал только ритмичный стук металла о стекло и плеск жидкостей. — У меня дома есть диван, — вдруг произнес Юнхо спокойным, будничным тоном, не отрывая взгляда от шейкера, — Он далеко не новый, обивка немного потерта, но спать на нем вполне удобно. Можешь перевезти свой чемодан ко мне и оставаться там столько, сколько потребуется. Пока не найдешь новую комнату. Сохи опешила. Она открыла рот, чтобы возразить или спросить, зачем ему это нужно, но Юнхо плавно налил готовый коктейль в высокий хайбол, украсил его долькой лимона, вставил трубочку и пододвинул к ней, подняв взгляд. — Но есть одно строгое условие, Агилера, — добавил он, и в его глазах блеснул деловой огонек, — Завтраки по утрам тогда будут на тебе. С одной нечувствительной рукой чертовски сложно готовить у плиты, особенно что-то горячее. Я уже забыл, когда нормально ел дома. Считай это честной оплатой за аренду дивана. И кофе, пожалуйста, такой же черный, как моя душа. По рукам? Сохи посмотрела на запотевший бокал. Она обхватила трубочку губами и сделала долгий глоток. Лонг-Айленд был ледяным, сладким и идеально сбалансированным. В голове приятно зашумело. Она обдумала его слова всего несколько секунд. Вариантов у нее действительно не было, а перспектива ночевать на улице или возвращаться в Пусан пугала до дрожи. Она отпустила трубочку, стерла с губ остатки красной помады и посмотрела прямо в глаза Юнхо. — Если ты рассчитываешь на деликатесы, Эдвард, то закатай губу, — ответила она с легкой, почти неуловимой улыбкой, — Но яичницу я тебе гарантирую. Я согласна. Третий или, возможно, уже четвертый коктейль для Сохи переливался в свете дежурной лампы глубоким рубиновым цветом. Юнхо виртуозно смешал для неё нечто авторское на основе джина и ягодных ликеров. Алкоголь постепенно развязывал языки, стирая последние границы между дерзкой официанткой и саркастичным барменом. Тишина пустого «Бурлеска» стала для них идеальной исповедальней. Сохи обхватила бокал обеими руками, задумчиво глядя на плавающую в нем коктейльную вишню. — Знаешь, мои родители считали искусство чем-то вроде заразной болезни, — усмехнулась она, и в ее голосе проскользнула легкая, пьяная хрипотца. — Для них существовал только лук, рыбный рынок и прагматика. А я… я физически не могла стоять на месте, если в супермаркете или на улице начинала играть музыка. Я начинала пританцовывать прямо с пакетами в руках. Мать жутко злилась. В девятнадцать я просто купила билет на поезд в один конец. Думала: вот приеду в Сеул, выйду на сцену, и все местные театры падут к моим ногам. Она сделала большой глоток, прикрыв глаза от удовольствия. Напиток был безупречен. — И как быстро Сеул объяснил тебе правила игры? — Юнхо налил себе в рокс еще одну порцию чистого виски. Металическое украшение на его правой руке мягко скрипнуло по стеклу, когда он поднял бокал. — Месяца за три, когда закончились все накопленные деньги, — честно призналась Сохи; — Я бралась за любую работу. Раздавала листовки, мыла посуду. Периодически удавалось пробиться в дорамы на роли второго или третьего плана — ну, знаешь, та самая безымянная девушка, которая подает кофе главному герою и исчезает. Дальше этого дело не шло. А потом я зашла к вам. Прибежала к тебе, как сумасшедшая. Она грустно улыбнулась и посмотрела в глаза Юнхо. Он молча слушал, медленно покачивая янтарную жидкость на дне своего бокала. В его взгляде больше не было ни капли насмешки, скорее только глубокое, тяжелое понимание. — А ты? — Сохи чуть склонила голову набок, разглядывая его. — Как ты вообще попал в музыку и в Сеул? — Классика жанра, — Юнхо отпил виски, и на его губах появилась слабая, ностальгическая полуулыбка. — Мне было шестнадцать. Гараж в Кванджу, трое друзей, дешевые инструменты и абсолютная уверенность в собственной гениальности. Мы начали записывать каверы и свои треки, выкидывали их в сеть. Думали, что это просто игра. Но за два года всё как-то слишком быстро закрутилось. Он оперся бедром о барную стойку, позволив себе немного расслабиться под действием крепкого алкоголя. — Мы начали собирать клубы. Пошли фестивали, первый мини-альбом, потом второй. Мы даже выступали на разогреве у пары международных инди-звезд, когда они приезжали в Корею в рамках тура. Это было похоже на безумный, бесконечный полет. Казалось, что впереди целый мир, — Его взгляд снова упал на левую руку. — А потом тот самый вечер, несчастный случай, и всё закончилось. Я ушел из группы сам, потому что играть так, как раньше, больше не мог, а тянуть их на дно из жалости не собирался. В баре повисла уютная, но тяжелая пауза. Сохи допила свой рубиновый коктейль, шумно втянув через трубочку последние капли. Она посмотрела на пустой бокал, затем перевела сияющий от легкого опьянения взгляд на бармена. — Слушай, — она подперла щеку рукой, искренне и прямолинейно разглядывая Юнхо, — Я, конечно, тебя постоянно подкалывала, но… это чертовски вкусно. Я только сегодня вечером впервые оценила, что ты делаешь. Теперь я понимаю, почему половина завсегдатаев с порога спрашивает: «А Юнхо сегодня работает?». Ты и правда гений в этом деле. Юнхо удивленно приподнял бровь, а затем, подыгрывая её тону, галантно и с преувеличенным достоинством поклонился. Металлические когти слегка звякнули о столешницу. — Вау. Неожиданный комплимент от самой театральной дивы, — усмехнулся он, — Я польщен, Агилера. Мое эго сейчас пробьет потолок этого кабаре. Сохи тихо, искренне рассмеялась, и этот звук заставил Юнхо на секунду замереть. Она перестала защищаться. Она была настоящей. Откинувшись на спинку стула, Сохи задумчиво провела пальцем по краю пустого бокала. Алкоголь приятно туманил разум, стирая страх перед завтрашним днем. — Я даже не подозревала, что у нас с тобой, оказывается, столько общего, — тихо произнесла она, глядя на свое отражение в полированном мраморе стойки. Юнхо хмыкнул, доливая в свой рокс еще каплю виски, и окинул ее долгим, потемневшим взглядом. — О да, — согласился он с привычной, но теперь совсем не обидной саркастической ноткой, — Сломанные амбиции, любовь к сцене, которую у нас отняли, и явный талант напиваться на рабочем месте в четыре утра. Мы с тобой просто идеальное совпадение, Кан Сохи. Алкоголь, глухая ночная тишина, общая боль и давно копившееся, натянутое до предела напряжение между ними внезапно искрошили всё пространство за баром. Только Сохи начала чувствовать, что подаренный им изумрудный шелк начинает ее откровенно душить. То ли ей становилось невыносимо жарко от крепкого алкоголя, то ли от недавнего активного смеха и сбившегося дыхания, но ткань словно сжимала горло. Сделав еще один глоток коктейля, она тяжело облокотилась на барную стойку и потянулась руками к узлу, который в начале смены туго затянула сама, дабы не было никакого шанса потерять платок. Но непослушные пальцы скользили по гладкому шелку: каждый раз, пытаясь расцепить ткань, она, казалось, затягивала удавку еще сильнее. Юнхо, сделав очередной неспешный глоток виски, с легкой усмешкой наблюдал за ее неудачными попытками. Поставив рокс на столешницу, он прервал её мучения: — Давай помогу. Ловкости пальцев у меня побольше, чем у тебя, что бы это ни значило. Юнхо медленно потянулся через стойку. Его движения были осторожными, но пугающе непреклонными. Наклонившись, он случайно задел ледяным металлом своих когтей ее тонкую, разгоряченную кожу. От этого резкого контраста у Сохи по спине пробежала стая мурашек. Ей предательски захотелось сглотнуть, но от этого движения кожа шеи лишь еще плотнее коснулась холодной металлической фаланги. Она вскинула на него потемневший взгляд, стараясь удержать привычную оборону: — И что бы это могло значить, Эдвард Руки-Ножницы? Что за двоякие высказывания? Флиртуешь ты всё-таки отвратительно, если вдруг я тебе раньше этого не говорила. На это Юнхо лишь хищно ухмыльнулся, наклонившись еще ближе. Сохи внезапно почувствовала его обжигающее дыхание на своей открытой шее. В голове ураганом заметались мысли: это было совершенно неожиданно, но… чертовски приятно. Что сейчас говорило в ней громче: выпитый джин или долгое, тоскливое отсутствие мужского внимания? Юнхо чуть слышно лязгнул металлом, поддевая неподатливый шелк, и расслабил первый узел. Его голос зазвучал бархатно и низко, вибрируя где-то над ее ухом: — Знаешь, потеря части нервных окончаний не означает потерю полного контроля. Руки пианистов всегда более чуткие и чувствительные, а значит, я ими хорошо умею управлять в любых обстоятельствах… будь это музыкальный инструмент или женское тело, например. От этих слов Сохи на секунду задержала дыхание. Она снова судорожно сглотнула и резко выдохнула, и Юнхо почувствовал этот трепетный, горячий выдох прямо в районе своей грудной клетки, слегка открытой из-за пары расстегнутых пуговиц белоснежной рубашки: — В моих краях друзья друг друга за шею не щекочат с двойными намеками… — Ты поэтому уехала? — Он тихо шикнул на нее, словно успокаивая дикого зверька. — Ну не нервничай, белая овечка. Что ты серого волка так испугалась? Лучше не двигайся, а то сама себе навредишь. Металл ловко потянул за конец ткани, и изумрудный платок мягко скользнул в его ладонь. Но свои пальцы Юнхо никуда не убрал — они остались лежать на ее пульсирующей артерии. Сохи, стараясь унять дрожь в голосе, прерывисто бросила ему в лицо: — Я тебя не боюсь. Я же даже согласилась жить у тебя. В глазах Юнхо вспыхнул опасный, темный огонь. — Это еще лучше, — прошептал он, скользя взглядом по ее губам. — Овечка сама идет к волку в его логово. Прекрасно. Звучит как сказка… мне такое нравится. Он приложил свою правую руку целиком к ее шее. Сохи судорожно выдохнула, в бессилии закрыв глаза. Контраст фактур окончательно обжег ее восприятие: на правой щеке и шее леденящим, твердым металлом скользнули его кольца-когти, а ее левую руку нежно и собственнически обхватила мягкая, теплая кожа его черной перчатки, притягивая девушку через стойку ближе к себе. Этот властный жест был интимнее и громче любых слов. Боль, отчаяние и долгое отрицание вспыхнули как порох. Юнхо подался вперед и жадно, отчаянно накрыл ее губы своими. Поцелуй был с терпким привкусом крепкого виски, высохших соленых слез и старых, наконец-то вскрытых ран. Сохи ответила мгновенно, без раздумий. Освободив руку, она вцепилась дрожащими пальцами в лацканы его строгого жилета, притягивая его еще ближе, словно он был единственным якорем, который удерживал ее от падения в бездну. В этом поцелуе не было нежности — только голод, отчаяние и безумное желание доказать друг другу, что они всё еще живы. Когда они наконец оторвались друг от друга, тяжело и прерывисто дыша, Юнхо не убрал рук от ее лица. Его большие пальцы — один в холодном металле, другой в теплой коже — собственнически замерли на ней, поглаживая скулы. — Нам пора собираться домой, тут ехать 10 минут, — хрипло, но твердо произнес он, глядя ей прямо в глаза с нескрываемым желанием. — Твоя смена окончена. Собирай вещи. Сегодня ты будешь моей музой. — А если я против такой роли? — Значит, я тебя похитил во благо искусства. Или ты хочешь ночевать в подсобке?