Часть 2

Время летело стремительно, весна заканчивалась. С нашей с Ричардом встречи прошло полгода, но никто, кроме него, меня всё так же не видел. Даже его сёстры — ни Айрис, ни новорождённая Дейдре. Всё это время Дикон не задавал вопросов о том, кто же я такая, называя меня Эреа, и я была весьма благодарна его детской непосредственности. Но этот вопрос всё ещё интересовал меня, и пока граф Горик был занят на занятиях с ментором, я штудировала замковую библиотеку. Пока конкретных результатов в своих изысканиях мне достичь не удалось — записи, рассказывавшие о доэсператистских временах, были либо на гальтарском, либо на надорише. Ни одного из этих языков я не знала, да и на талиге читала с трудом. Так что осваивать чтение на местных языках в первое время мне пришлось вместе с Ричардом и Йоганом Донахью. О, история появления в замке этого человека заслуживала отдельного места на полочке в моей памяти. Во время Зимнего Излома, когда многочисленные гости съехались в замок своего сюзерена, Дикон с фамильным упрямством вновь попытался вытребовать себе ментора по фехтованию, но, столкнувшись с гневным взглядом отца, поутих. Ещё бы — устроить такое на глазах у многочисленных гостей. Рука ребёнка, заведённая за спину, рефлекторно зашарила в поисках моей, и я подошла ближе. Ситуацию нужно было срочно спасать. — Дикон, — он скосил взгляд в мою сторону, — повторяй за мной. Он сжал ладонь сильнее — в знак согласия, а быть может, от волнения, — и я заговорила. — Отец, я понимаю ваше мнение, что я ещё слишком мал, и благодарен за то, что вы желаете защитить меня и сестёр. Но я — граф Горик, ваш наследник и будущий герцог Надорский, и я считаю себя обязанным соответствовать этому титулу, а потому прошу вас назначить мне необходимых менторов. Также прошу простить мне мою несдержанность и надеюсь, что не омрачил своими словами сегодняшний праздник. Дикон повторял слово в слово, делая паузы между предложениями и прислушиваясь к следующему. Голос его был ровным, но ладонь цеплялась за меня изо всех сил. Ребёнок нервничал. А мне оставалось лишь надеяться, что придуманная на ходу речь звучала не слишком косноязычно. А вот все присутствующие пребывали как минимум в шоке, если не сказать хуже. По залу побежали шепотки, кое-где на лицах появлялись улыбки, и было сложно сказать, какие из них были искренними, а какие — лишь маской. Эгмонту тогда не осталось ничего, как под одобрительные комментарии надорского дворянства заверить сына, что в ближайшее время он пошлёт за учителем. Графья, маркизы и бароны поочерёдно подходили к сюзерену со словами восхищения воспитанием наследника. Герцог поначалу неловко мялся, но затем, видимо, гордыня взяла верх, и тот стал разливаться соловьём о строгом воспитании сына и о том, какие плоды это принесло. Ричард же всё это время стоял возле отца, с его рукой на плече, и без возможности отойти от этого парада лживых улыбок и бесполезного сотрясания воздуха. Мне оставалось только фыркать и закатывать глаза при особо идиотских высказываниях от человека, что детей своих видел, дай бог, пару часов в неделю, да и то — во время совместных трапез в столовой, где детям надлежало молча ковыряться в тарелке и открывать рот только во время молитвы с набожной матерью или чтобы положить в рот очередную ложку. Я была уже близка к тому, чтобы рассмеяться, как по спине прошёлся холодок. Обернувшись через плечо, я наткнулась на причину: вновь глубоко беременная герцогиня Надорская молчаливым сычом сидела у камина в компании Аурелии Ларак и весьма грозным взглядом сверлила окружение своего мужа. Часть её негодования перепала и мне. Бр-р-р. До конца вечера я не могла отделаться от мысли, что герцогиня меня видела. Но нет, наверное, показалось. А почти через два месяца под своды замка прибыл светловолосый худой мужчина средних лет на гнедой торской кобыле. Торской её назвал конюх — я в лошадях не разбиралась. Ментор Донахью был наполовину бергером, наполовину надорцем, но характер имел неплохой. Хотя могло показаться, что тот был излишне занудным. Бергердорец, как я в шутку называла его у себя в мыслях, был до крайности сдержан, к негодованию Мирабеллы — не слишком набожен, о своих политических предпочтениях не разглагольствовал, за представительницами прекрасного пола ухлёстывать тоже не спешил. Он быстро нашёл общий язык с главным дворецким, Джеймсом Гелсби, оставшимся в замке ещё со времён покойной герцогини Эдит, и много позже они нередко сидели поздними вечерами в комнатах одного из них с кружками, наполненными согласно их предпочтениям: у Йогана — пиво, у Джеймса — яблочный сидр. Но что радовало меня больше всего — и Гелсби, и новый ментор оказались схожи в тёплом отношении к Ричарду. Старый слуга, казалось, искренне любил детей и нередко проводил время с Диконом и Айрис. Он же ранее занимался их образованием — насколько хватало его разумения и сил. Когда было время, он садился с ними в замковой библиотеке и учил буквам, счёту и — что взбесило бы жену его господина, если бы та прознала, — надорскому языку. Ведь как же так: дети Тана не знают языка своих предков, но заучивают молитвы на давно мёртвом языке церковников из Агариса. Так что, когда Йоган Донахью проверил знания ученика, то был приятно удивлён и, убедившись в усердии (спасибо за это можно было сказать и мне), с коим тот приступил к обучению и приучал к тому же сестру, проникся к ребёнку некоторой степенью приязни и охотно — насколько это могло так выглядеть с его каменной бергердорской миной — отвечал на вопросы Дикона. Даже на те, ответы на которые графу Горику знать было нежелательно. Например, чем прославились его предки за последние четыреста лет на службе у Олларов. Как говорится, не Аланом Окделлом единым.

***

Дикон послушно сидел на уроках и грыз гранит науки под чутким руководством учителя. Так что у меня появилось несколько свободных часов в день, которые я могла посвятить чему-то, что не относилось к малолетнему графу. В данный момент я сидела и разбирала старинный трактат о сказаниях и легендах северного Надора из герцогской библиотеки. Трактат написал какой-то учёный середины прошлого круга, чьё имя я смогла выговорить раза с третьего. Писал он, используя сложные словесные конструкции, и нередко растекался мыслью по древу, что, в добавок к моему ограниченному словарному запасу, значительно усложняло понимание текста. Речь шла, кажется, о свадебной традиции. Согласно тексту, когда Лит выбирал себе жену из смертных людей, ему приглянулась одна из дочерей главы северного клана горцев, и девушка дала своё согласие на брак, но, придя в обитель Лита, не приняла ни одного из свадебных подарков. Оказалось, что свадебная процессия попала в зону землетрясения — по крайней мере, описания в легенде были похожи на него, — и, пока невеста пребывала в ужасе от смерти родных, ей явился то ли пёс, то ли волк и предупредил её, что, приняв подарок от жениха, она перестанет быть смертной и лишится всех человеческих чувств. В итоге безымянная ныне жена Лита стояла у свадебного алтаря в простом дорожном платье красного цвета и, к неудовольствию всех бессмертных гостей со стороны мужа, осталась человеком даже после того, как на её запястье проступил узор, напоминающий вылитый из чистого золота брачный браслет. Супруга Лита осталась человеком, и все её потомки унаследовали человеческие качества и пороки, хоть и были наследниками одного из Четверых. Хм, неплохое объяснение «божественного» происхождения герцогской семьи. А ещё это объясняло, почему прошлой осенью дочь кухарки выходила замуж в ярко-красном платье с венком из рябины и кленовых листьев, хотя в Талиге вроде как олларианство и в таких случаях предполагалось облачаться в белое. Чтила традиции. К сожалению, никакого отношения к моему гипотетическому перерождению в виде призрака эта легенда не имела, и мне оставалось только продолжить поиски. Пролистав ещё несколько сказок с пояснениями съентифика, умершего за шестьсот лет до сегодняшнего дня, я прервалась из-за неясного шума за окном. Будто бы шипение и нечеловеческий скулёж прерывались собачьим лаем. Высунув голову сквозь оконное стекло во внутренний двор замка, я увидела, как сторожевой пёс загнал свою жертву в розовый куст и теперь гавкал вокруг него. Из куста доносились шипение и писк. При моём спуске по стене — за эти полгода я приловчилась спускаться и подниматься по каменным стенам, почти не теряя равновесия, — и при приближении собака заскулила и, прижав уши, попятилась боком в противоположную сторону. — А ну брысь! — прикрикнула я на псину, отчего та дёрнулась и со скулежом бросилась прочь. Пришлось лезть в кусты. — Ну и где ты там, узник розовой Бастилии? Ветки с колючками меня не кололи и не цеплялись за одежду, проходя сквозь меня, но удерживать их на достаточном расстоянии от маленького пушистого тельца, которое я нащупала возле корней куста, было достаточно сложно. Истошно пищащий комочек шерсти оказался чёрным котёнком с белым чулочком на правой передней лапе. На вид ему было не больше пары месяцев. Вот так находка. Котёнок попищал ещё несколько минут и затих, свернувшись клубочком у меня в ладонях. Впервые за всё моё нахождение здесь животное не попыталось отскочить от меня с шипением. — Эреа! — в дверях внутреннего сада замка показался Ричард. — Я вас нашёл! Деревянные каблуки его туфель гулко стучали о каменную кладку ступеней и мощёной тропинки сада, пока он шёл в нашу с котёнком сторону. Сам сад был разделён надвое крытой галереей: справа были вьющиеся вокруг фонтана тропинки среди цветов и декоративных кустов, слева их множество разбавлялось лекарственными травами и парочкой плодовых деревьев. В самом дальнем углу находилась каменная арка с деревянными воротами. За ними располагался замковый огород — оттуда, видимо, и пришла собака: кто-то из прислуги неплотно закрыл калитку. — Ой, котёнок! — Дикон с удивлением и некоторой степенью узнавания смотрел на животное в моих руках. — Это же Чулочек! Я про него вам рассказывал. Рассказывал, да, но разве за более чем восемь месяцев он не должен был стать намного больше? Ребёнок протянул руки в сторону котёнка, и мне не осталось ничего, как отдать его ему. На мгновение детское лицо озарилось радостью, и тут же появилось удивление. — Ой, он такой холодный… — вот именно, а на дворе лето. — Я заберу его в детскую, отец разрешил оставлять животных в детской. Дикон нёс котёнка на руках, весело болтая, котёнок старался заползти ребёнку под жилетку, а я думала. Что-то здесь было не так, но я пока не могла понять, что именно. — Ари, смотри, кого я принёс! — русоволосая девочка с двумя косами сидела у окна в детской и мастерила что-то из шерстяных ниток. — Я принёс Чулочка! Он протянул ей котёнка на вытянутых руках, но на лице сестры не промелькнуло и капли счастья. Она как-то странно вытянулась, приоткрыла рот и молча уставилась на пищащий шерстяной комок. — ААааа! — визг пронёсся по детской, девочка спрыгнула со стула и побежала прочь. Я поняла, что не так: котёнок не отбрасывал тени. В саду, среди теней деревьев и кустов, это было не так заметно, но теперь, когда Чулочек висел напротив окна в руках Ричарда, было явственно видно, что тени у маленького тельца не было. Мой наряд представлял собой средневековое платье свободного кроя с длинным подолом и палантин в античном стиле поверх. Проще говоря, выглядело это так, будто я нарядилась в мешок из-под картошки чёрного цвета и обмоталась поверх шторой. В общем, чтобы спрятать в складках ткани одного маленького котёнка, места хватило. Айрис мы нашли в закоулке коридора, ведущего к северной мансарде, возле давно заброшенной лаборатории одного из покойных герцогов. Девочка сидела, забившись в пыльный угол, и тихо всхлипывала. — Ари? — Дикон, на правах единственного видимого для сестры человека, сел возле неё. — Ты чего убежала? — Это не Чулочек, это не он. Нет, нет, Матушка его… — снова всхлип, и она зашлась плачем вновь. — Это призра-а-ак! — Айри! — Дикон нетерпеливо дёрнул её за плечо. — Что Матушка? При чём здесь она? — О-осе-енью, когда он-на нашла его… — девочка, всхлипывая, утёрла нос пыльным рукавом и повернулась к брату всем корпусом. — Когда тебя повели в часовню, Матушка сказала Марте его выкинуть. Та схватила его как-то странно, потом что-то хрустнуло, и она выкинула его в окно в коридоре… — чем дольше девочка рассказывала, тем тише становился её голос, периодически срываясь на сип. А у меня глаза лезли на лоб. — Нэн меня быстро увела, но я успела краем глаза увидеть, а потом она сделала так… Айрис изобразила знак, коим осеняли себя все, кто тайно исповедовал абвенианство в замке. — …и приговаривала что-то про невинную душу, на надорише, наверное, думала, что я не понимаю. Я потом его искала, но Магда сказала, что он ушёл к Повелителю Кошек и больше не вернётся! Ладно, верю. В замке происходит какая-то чертовщина, а Мирабелле Окделл и ко не мешало бы пройти психологическое обследование. С такими решениями я бы к детям её на всякий случай не подпускала. Чулочек, скорее всего, был выходцем. К такому выводу я пришла в своих продолжающихся изысканиях в библиотеке. Котёнок продолжал спать у меня за пазухой и начинал пищать, стоило достать его на белый свет. Всё так же не отбрасывал тени, был холодным, как кусок камня, и начинал издавать какие-то угрожающе-потусторонние звуки, стоило нам встретить Герцогиню или её камеристку-живодёрку в коридорах замка. Если учитывать его внешний вид и дату его предположительной смерти, всё сходилось. Но для меня оставалось тайной, чем такое соседство грозило герцогским детям. Мне-то что — один раз я уже отдала, кхм, богу душу. А вот, вспоминая последствия встреч с выходцами для живых из канона книг, мне становилось не по себе, и, пока я не нашла решения проблемы, старалась держать котёнка подальше от Дикона и девочек. Очередной трактат рассказывал об Изломных традициях, распространённых в разных частях Золотых земель. Кое-где даже пробегали описания гоганских ритуалов: либо автор выдумал большую часть, либо где-то в Золотых землях жила достаточно открытая к чужакам община. «В ночь же безлунную, когда листва сменяет свой окрас на золотой, а мёртвые выходят в мир живых, следует чтить память предков и уступить им на ночь мир подлунный, укрывшись за стенами домов своих, и дабы были они спокойны и радостны, чествовать их яствами и освещать их путь свечами…» Описание было подробным и достаточно интересным, хотя значение некоторых слов я и не понимала. Кажется, у меня появилась идея. Самоубийственная, но, если нечисть и вправду изволит «явиться в мир подлунный», у меня будет шанс задать интересующие меня вопросы.

***

Близился Осенний Излом. Близлежащие деревни украшали венками из душистых трав — каждая из которых, несомненно, имела свой смысл в композиции, — рябины, кленовых листьев и яблоневых веток. С самого утра меж уже убранных полей располагались узкие тканевые навесы и выкошенное поле для танцев. Парни и незамужние девицы с пёстрыми лентами в волосах со смехом и визгами носились в танце, отдалённо похожем на польку, постоянно налетая и врезаясь друг в друга. Старшие торговали с заезжими купцами или сидели, обсуждая дела. Дети носились стайками у пока ещё не выстывшей речки чуть ниже по склону. Так было до самого полудня, когда же солнце вошло в зенит, люди разошлись по домам и, выходя снова, каждый нёс с собой свёрток. На ту поляну никто уже не пошёл. На пустыре у деревенского столба жгли сноп соломы, скрученный в странного вида фигуру очень толстой коровы (на это указывали рога), облитую конопляным и льняным маслом. В разгоревшийся из фигуры костёр кидали спелые яблоки и самодельные деревянные фигурки. На столбе завязывали новые ленты поверх старых. Всё это действо сопровождалось песнями или, скорее уж, монотонными напевами толпы. Процессия тянулась от костра вверх по склону к большому валуну с руническими надписями на краю деревни, и каждая семья, подходя к нему, оставляла свои дары предкам. Удивительно, как долго он простоял нетронутый — сначала эсператистами, а теперь уже и олларианцами. Теперь уже вокруг костра мелькали танцующие — и не только молодые, но и пожилые, вроде седого кузнеца с женой. Напевы сменились песнями с понятными словами, сбоку танцующим подыгрывали на свирели, волынке и чем-то, что я не смогла опознать. Когда в небе замерцали сумерки, люди, оставив место поклонения, поспешили вернуться в деревню, по домам. На каждой двери, даже у самого бедного дома, висели венки, ставни были плотно закрыты, и даже сторожевых собак забирали ночевать в сени. Деревня будто бы вымерла до рассвета. В прошлом году я всего этого не застала и, если бы не прочитала и не подслушала о местных традициях, была бы сейчас в крайнем замешательстве. Когда в деревнях все уже ушли по домам, в замке только начинали праздновать: как только герцогиня Надорская, отстояв вечернюю молитву, отправилась спать, а Отец Матео, запершись в часовне изнутри, уединился для ночного бдения, люди по нескольку человек выходили через дверь на кухне и, спускаясь по каменным ступеням к самой речке, где прачки стирали бельё, шли вдоль неё до скопления валунов на возвышенности у останков каменной башни. Оставляя там свои подношения и неизменно горящую свечу, возвращались тем же ходом назад. Каждый обязательно открывал дверь своею рукой и переступал связку рябины и осоки на пороге — покойники, по местным верованиям, смогут войти только с приглашением и в открытую дверь, — а затем присоединялся к посиделкам на всё той же кухне. Тихие песни, четыре свечи на столе и самодельные глиняные фигурки у каждой свечи. Кухарка Магда, чья дочь прошлой осенью вышла замуж, напевала старую как мир песню, восславляющую Четверых. Джонатан, молочный брат нынешнего герцога, получавший с ним вместе образование, подыгрывал на скрипке сначала ей, а затем, на пару с замковым кузнецом Майклом, игравшим на волынке, исполнил пару произведений для танцующих меж кухонных столов пар. Кухарки, прачки, конюхи, служанки и стражники — все желающие кружились под музыку и смешки старших слуг, иногда натыкаясь на столы. Понаблюдав некоторое время за происходящим, я направилась на улицу. Ночь предстояла длинная.

***

Когда мне попался первый человек, бесшумной тенью вынырнувший из зарослей вдоль реки, у меня чуть не остановилось сердце. На мои оклики тот не отреагировал, и пришлось молча идти в сторону башни. Мурашки бегали с ног до головы, но я продолжала свой путь, держась от человека — было сложно сказать, мужчина это или женщина — на почтительном расстоянии. Чем ближе мы подходили к импровизированному алтарю, тем больше незнакомцев выныривало из темноты. Солнце уже давно ушло за горизонт, а небо затянулось тучами, и лишь в мерцании оставленных свечей я заметила, что никто из моих новых знакомцев не отбрасывал тени. Твою же мать. Просто прекрасно. Но никто не обращал на меня внимания: дамы и кавалеры, одетые в наряды разных исторических эпох, ходили меж валунов и подношений, разговаривали друг с другом и будто бы ожидали чего-то. Внезапно раздался грохот, словно гром перед ливнем, и со стороны развалин башни затряслась земля. Камни один за другим окутывались непроглядной теменью и встраивались в башню всё выше и выше, пока не показались квадратные зубцы на её вершине. Если бы я не была уже мертва, умерла бы от страха на месте. — Наблюдаете такое впервые, Эреа? — голос, раздавшийся из-за спины, явно принадлежал мужчине. Стоило мне обернуться, и передо мною предстал… нет, не человек, точно. Если у покойников хоть оставались человеческие облики, то этот господин походил на человека ещё меньше меня. Хотя общие черты у нас и были. Рога, например. Ростом он был явно выше двух метров, с резкими чертами лица. Одетый во всё чёрное, он несколько терялся на фоне ночи, и я едва смогла рассмотреть, что из-под штанин его бриджей, украшенных чуть ниже колен позолоченными пуговицами, торчали копыта. Натуральные такие копыта, с чёрным мехом и нечеловечески гнущимися суставами под ним. Вельзевул, ты ли это? — Да, впервые доводится видеть столь качественную иллюзию, — грубить незнакомцу было попросту небезопасно. — Иллюзию? Помилуйте, это же Литова Башня! В Подлунном мире забыли творение одного из Четверых? — Ээ, не поймите меня неправильно, но я как бы не совсем отсюда, — я покрутила пальцем, указывая на окружение, — да и в этом мире меньше года. Как-то не довелось уточнить у местных эту информацию. По правде сказать, я даже не знаю, кто вы. «И с какой вероятностью вы можете прибить меня повторно» — Ох, где же мои манеры… Я Страж, оставленный Дому Скал. Смертные зачастую называют меня Невепрем. А вы, Эреа, с кем имею честь общаться? — полностью чёрные белки глаз уставились на меня с вопросом. Ладно, Надорского кабана возмездия я представляла себе иначе. Впрочем, быть может, это один из вариантов его внешности. Хексбергские ведьмы ведь принимали чужой облик в книгах. Зато стало понятно, что деревенское рогатое чучело было явно не коровой. — Честно говоря, я до сих пор не совсем поняла, что я такое. — Что вы такое? Не кто, а что? — Ну, с тем, кто я, вопроса не возникает — я это я, даже в другом мире. Память моя при мне. А вот чем я стала… — выразительно посмотрев на подол собственного платья, развела руки в стороны. — С этим имеются некоторые вопросы. — Хм, полагаю, за этим вы сюда и явились. — Вообще нет, но продолжай. — Что же, могу сказать, что вы точно не человек, хотя что-то человеческое в вас всё же есть. Вы также не призрак, — он указал на танцующих под аккомпанемент неизвестно откуда играющей музыки, — иначе бы не смогли так разгуливать по миру смертных. Обойдя меня по кругу несколько раз, разглядывая, он предоставлял в ответ возможность рассмотреть разношёрстную толпу, разбившуюся по каким-то весьма странным группкам: танцующие пары нередко представляли собой весьма молодую девушку, почти девочку, и годящегося ей в отцы мужчину или молодого парнишку и женщину с абсолютно седыми волосами, уложенными в сложную причёску. Другие же покойники будто вылезли из разных столетий и всё так же, не обращая внимания на возраст, обсуждали что-то своё. — Вам не стоит так удивляться: возраст в посмертии не имеет такого же веса, как при жизни. Он лишь отображает, в каком возрасте человек покинул своё бренное тело. Тем более что сегодня у них редкая возможность повеселиться, — он умеет читать мысли или на моём лице и так всё написано? — А что до вас, то более всего вы похожи на Астеру. Давно же у Дома Скал не было подобных вам. — Мертвецки-серые губы растянулись в улыбке, обнажающей острые зубы. — Хотя Астерой как таковой вас не назовёшь, в вас слишком много человеческого, впрочем, в силу вашего возраста это простительно. — Это какая-то ошибка. Я родилась человеком, причём в другом мире, и, умерев в нём же, вряд ли могла стать местной… — у меня едва не вырвалось нечестью — представительницей мистических сил. В ответ у Невепря затряслись плечи, и чуть погодя он, не сдерживаясь, захохотал. — Вот о чём я и говорю — слишком много от человека. Говорить с вами всё равно что говорить со смертными. Хотя, быть может, это то, что и нужно на Изломе. От такого обращения стало немного обидно, но мой собеседник решил сменить тему. — Так ты пришла узнать, кем стала? — я и не заметила, как мы сели на камни в отдалении от веселящихся людей. — Нет, тут как бы немного другой вопрос — как можно упокоить выходца? — Выходца? Где же ты его нашла? Выслушав мой сбивчивый рассказ, начиная с момента моего пробуждения в церкви — люблю же я начинать издалека — до момента нахождения Чулочка и моих подозрений, мужчина громко выдохнул, и на пару минут воцарилась тишина. А затем на мою голову полилась гора информации: что необходимо для успешного упокоения души, сколько капель крови должно упасть на алтарь, сколько свечей должно быть, сколько раз нужно прочитать заговор и с какой стороны света должен дуть ветер. Сам заговор был зубодробительной скороговоркой на надорише, большую часть слов которой я не смогла перевести. — Запомнила? — напоследок спросил мой новый знакомый. — Для успеха необходимо соблюсти все требования к ритуалу и чётко произнести заговор. — И напоследок весело щёлкнуть хвостом, — пробормотала себе под нос я. Дурацкая фразочка из мультика всплыла в голове совершенно неожиданно, и я надеялась, что никто её не услышал. Сейчас Невепрь уже не внушал такого страха, как в начале ночи, но перебивать его такой глупостью было попросту невежливо. — Хвостом? — чёрт, всё-таки услышал. — Что же, можно и хвостом, — зубатый оскал вновь появился на его бледном лице. Он щёлкнул пальцами правой руки. — Так и будет. За горными перевалами занимался рассвет. Я плелась от опустевшего холма с башней в сторону замка, еле переставляя ноги. Впервые за всё моё нахождение здесь мне хотелось спать. Едва добравшись до одной из гостевых спален замка, сейчас пустовавших, я забралась в кровать и, свернувшись клубком прямо поверх покрывала, провалилась в сон. Из сна меня вытащил луч заходящего солнца. Поняла я это только когда сползла лужицей с кровати на медвежью шкуру, служившую прикроватным ковриком. Окно спальни выходило на запад. Я проспала весь день. К горлу подступила тревога. Что-то определённо было не так. Нет, Дикон и Айри были тут ни при чём. Но проведать их стоило. Проходя мимо зеркала, я зацепилась за что-то взглядом. Подол платья странно топорщился сзади. Странно. В ответ на мою мысль юбка зашевелилась, словно под ней кто-то сидел. Молниеносно задрав подол и развернувшись спиной к зеркалу, я увидела то, чего точно не ожидала: выше коротковатых штанов, служивших чем-то вроде панталон, из копчика торчал хвост. Тонкий, чёрный, он напоминал электрический шнур от холодильника и заканчивался плоской треугольной кисточкой. Сейчас хвост нервно дёргался из стороны в сторону, отображая всю степень моего нервного перенапряжения. Писец. Дотрынделась ты, милая моя Эреа.