Свечи Просветления

Семь тысяч ступеней вились вокруг горла Глотки Мира, как хвост замерзшего змея. Ветер здесь не дул — он кусался. Трое паломников из Айварстеда — кряжистый кузнец, его обветренная жена и угрюмый сын-подросток — упрямо ползли вверх. В их корзинах лежали дары: вяленая козлятина, меха и надежда на благословение. Они бы прошли мимо, если бы не запах. Странный, пряный аромат, неуместный среди льда и камня. Каджит сидел на плоском валуне у одного из путевых святилищ. Он был закутан в потрепанную шкуру снежного саблезуба, в лапах держал посох из черного дерева. Рядом с ним курилась маленькая жаровня, источая синеватый дымок. Он казался частью горы — неподвижный, спокойный, с глазами цвета старого янтаря. — Мир вам, идущие к небу, — мурлыкнул он, не поднимаясь. Голос его тек, как густой мед, обволакивая сознание. — Дро’Марад видит чистоту ваших помыслов. Кузнец настороженно оперся на топор. — Кто ты такой? Монах? Каджит плавно, одним текучим движением, поднялся на ноги. — Дро’Марад — лишь пыль на ветру. Смиренный алхимик, постигающий Путь Голоса через... нос. — Через нос? — переспросил подросток, шмыгнув этим самым органом. — Именно, — каджит многозначительно поднял палец. — В Эльсвейре говорят: уши могут обмануть, глаза могут солгать, но нос всегда чует истину. Дыхание — вот основа Ту’ума. А запах — душа дыхания. Он полез в сумку и достал три толстые восковые свечи. Фитиль у них был странного фиолетового цвета. — Возьмите. Это дар Седобородым от скромного странника. Свечи Просветления. Пусть зажгут их в Зале Внутреннего Покоя во время медитации. Аромат поможет им... раскрыться. Жена кузнеца, очарованная запахом ладана и лунных цветов, приняла дар с поклоном. — Спасибо, мудрец. Мы передадим. — Ступайте, — улыбнулся каджит, и в этой улыбке блеснуло что-то хищное. — И помните: истина порой щекочет ноздри.

***

Вечером таверна «Вайлмир» гудела, как растревоженный улей. За окнами выла вьюга, но сквозь вой пробивались другие звуки. Страшные. С вершины горы доносился беспрерывный грохот. БУМ! — словно лавина сошла. БА-БАХ! — словно небо раскололось. Вспышки света озаряли низкие тучи, а земля под полом таверны мелко дрожала, заставляя кружки танцевать на столах. — Это конец... — шептала вдова Фьотра, прижимая к груди козу. — Драконы вернулись... Они жрут монахов! — Да нет же! — кузнец, бледный как полотно, стукнул кулаком по столу. — Мы отдали дары! Свечи, мясо... Они приняли их! Мы ушли, и уже через час началось... Может, мы чем-то прогневили Кинарет?.. Или оскорбили Седобородых старцев? В углу, в тени, сидел каджит. Перед ним стояла нетронутая кружка эля. Хвост его лениво, метрономом, постукивал по ножке стула. Вид у него был абсолютно отрешенный. Будто он решал сложнейшую теологическую задачу. — Даже самый малый котенок в пустыне знает, — тихо промурлыкал он в пустоту, — что во время песчаной бури нос важнее горла. Трактирщик Вилхельм подозрительно покосился на него: — Ты чего там бормочешь, бродяга? Каджит лишь пожал плечами с видом невинного ангела. Сверху снова грохнуло — «СТРУН-БАХ!» — и где-то на скалах затрещали молнии. Каджит допил эль, аккуратно положил на стол один септим и выскользнул за дверь, растворившись в ночи. Как кот, который точно знает, кто разбил бабушкину вазу, но предпочитает быть в другой комнате, когда это обнаружат.

***

Высокий Хротгар. Обитель тишины и мудрости. Сейчас он напоминал разгромленный талморскими юстициарами алтарь Талоса: свитки и пергаменты валялись на полу; чернильницы, опрокинувшись, разлили лужи; ковры пропитались медом из разбитых кувшинов. Книжные полки осыпались — «Ануад» смешался с «Почитателем красной кухни», а «Расовый филогенез» накрыло сверху цветастым томиком «Кошек Скайрима», страницы которого трепетали на сквозняке. В Зале Внутреннего Покоя пахло не мудростью, а адской смесью: молотым перцем, пыльцой огненной папоротника, сушеной чешуей злокрыса и особо летучим экстрактом двемерского масла. Свечи, подаренные «мудрецом», догорели до половины, наполнив воздух незримым, но неодолимым зудом. Великие Языки Скайрима пытались не дышать. Но физиология — бессердечная вещь. Арнгейр сидел на полу, красный, как помидор. Его глаза слезились. Грудь ходила ходуном. Он зажал рот обеими руками, пытаясь сдержать неизбежное: — Хмм... Хммм!!.. А... А... Сдержать не удалось: — АП-ЧХИ-РО-ДАХ! Ударная волна Безжалостной Силы, усиленная чихом, смела стол для медитаций. Древние фолианты снова разлетелись, как испуганные птицы. Огромный гонг сорвался с цепей и покатился по залу, круша всё на своем пути. Борри, сидевший напротив — борода в чернилах, мантия порвана у ворота, — попытался увернуться: — ФЕЙМ-ПЧХИ! Он стал бесплотным ровно на секунду — достаточно, чтобы пролетевший мимо подсвечник прошел сквозь его голову, но недостаточно, чтобы не вдохнуть новую порцию перца. Эйнарт, самый стойкий, держался до последнего. Но пыльца добралась и до него: — ВУЛЬД-АПЧХИ! Стремительный Рывок швырнул его через весь зал. Он снес собой книжный шкаф и затормозил лицом в гобелене с изображением Тайбера Септима. Вульфгар, пытаясь высморкаться в рукав мантии, случайно призвал Грозу: — СТРУН... пчхи... БАХ! Под потолком древнего храма сгустились тучи, и молния ударила прямо в кучу сваленных в углу метел, которые тут же весело занялись огнем. Хаос был абсолютным. Великая философия Пути Голоса была побеждена банальным раздражением слизистой. На самой вершине, у Глотки Мира, лежал Партурнакс. Он спал, видя сны о временах, когда небо принадлежало ему. Вдруг гора под ним содрогнулась. Из монастыря внизу донеслась серия хлопков, грохот и запах паленой мантии. Древний дракон приоткрыл один мутный глаз. — Кросис, — проворчал он, выпуская струю пара. Затем фыркнул, почесал нос о скалу и снова уснул.