Часть 4

Ночь тянулась бесконечно. Она не спала. Дремала обрывками, проваливаясь в кошмары, где ее душил запах портвейна, смешанный с ржавчиной и страхом, и просыпалась от собственного стука зубов. Она была живым трупом, которого еще не похоронили. Она не могла определить, который час, да и особо не стремилась к этому. Ее мысли были заняты поисками человека, к которому она могла бы обратиться снова. И тут, в ледяной ясности отчаяния, всплыло имя. Не Лёха-студент, а другое, более крепкое и надежное. «Михалыч». Не пацан, а мужик лет сорока. Не лидер, но уважаемый «старик» в окружении брата. Водитель, «решальщик» мелких вопросов, человек с гаражом и связями. Вадим говорил: «Михалыч — человек слова. Если что-то серьезное — сразу к нему. Он не подведет». Он жил на окраине, в частном секторе. Далеко. Но у него был дом. И, возможно, ответы. Это был страшный риск. Но и оставаться здесь, в этом ледяном подвале, означало тихо умереть в одиночестве. Решив начать действовать, она медленно встала на ноги, но каждое движение отдавалось болью в ушибленных боках. Она натянула поверх мокрого свитера грязную, но уже не вонючую телогрейку, спрятала волосы, сунула деньги и нож во внутренний карман. Она выбралась из подвала, оглядела пустой двор и вышла на улицу. Город только просыпался. Она шла вперед, к частному сектору. Дорога заняла больше часа. Она шла, не скрываясь, но и не привлекая внимания — просто еще одна ранняя, замерзшая фигура. Дом Михалыча оказался небольшим и серым, с покосившимся заборчиком. Во дворе стоял старенький «Москвич». Она постучала в калитку. Потом, когда никто не вышел, — прямо в дверь. Долго, настойчиво, пока изнутри не послышались тяжелые шаги. Дверь открыл он сам. Михалыч. Крупный, грозный, в застиранной тренировочной кофте мужчина. Его умные, но усталые глаза мгновенно все прочли: грязь, кровь, мнимую вонь беды, животный страх и последнюю искру воли в ее взгляде. Он молча отступил, пропуская внутрь. В доме пахло чаем, табаком и старым деревом. Было тепло и уютно. Он молча указал на табурет у печки. Она села, не в силах говорить. Михалыч налил ей кружку чая и бросил туда кусочек сахара. — Пей. Грейся, — сказал он хрипло. Она обхватила кружку дрожащими руками, чувствуя, как живое тепло проникает в закоченевшие пальцы и душу. Пар щекотал лицо, и она сделала первый глоток — обжигающий, сладкий, невероятно реальный. Это был первый нормальный, человеческий глоток с момента того вечера. Чай с сахаром. Просто чай. Пока она пила, маленькими жадными глотками, Михалыч сел напротив, закурил, и его взгляд, тяжелый и проницательный, изучал ее. Он ждал, пока она немного оттает, пока дрожь в руках утихнет. — Ну, — наконец произнес он, выпустив струйку дыма. — Рассказывай. С самого начала. Я знаю про «Снежинку». Знаю, что Жёлтого нет. Знаю, что тебя ищут. Теперь расскажи, как тебя принесло к моему порогу. Все. Без недомолвок. И она, чувствуя, как чай растекается внутри, оттаивая не только тело, но и способность связно мыслить, начала говорить. Сначала это были обрывочные, сдавленные фразы, вырывающиеся между глотками чая: «Он… он вошел… пистолет…». Потом, по мере того как тепло и сахар делали свое дело, голос стал ровнее, но пустым, совсем лишенным интонации. Она говорила без эмоций, которые, видимо, остались там, застывшие в ледяном шоке. Она говорила про выстрелы, про взгляд Адидаса, про холод дула, про майора и его «психушку», про побег, про вонь портвейна и пинки в грязном снегу. Она не просила жалости, не описывала свои чувства. Она просто докладывала. Как солдат, вернувшийся с разгромленного поля боя. Единственное, что выдавало ад внутри, — это ее взгляд, прикованный к кружке, и паузы, которые она делала, будто перебирая в уме картинки, чтобы назвать их в правильном порядке. А он слушал, не перебивая, лишь иногда прикрывал глаза, когда она называла переломанные моменты. Он не задавал вопросов. Он впитывал информацию, как губка. И в его молчании, в том, как он принял ее слова, не проявив ни слабости, ни паники, была настоящая сила. Сила человека, который видел слишком много, чтобы удивляться жестокости, но еще не настолько очерствел, чтобы забыть про человечность. Когда она закончила, в доме повисла тишина, нарушаемая только потрескиванием дров в печи. Он допил свою кружку, поставил ее со стуком. — Понятно, — сказал он просто. — Значит, так... Он встал, прошелся по комнате, остановился у окна, глядя в серое февральское утро. — Слушай сюда и запомни раз и навсегда, — его голос стал низким и четким. — Нужно думать, поняла? Не ныть, не бояться, не убиваться. Думать, как выкручиваться. Потому что назад дороги нет. Твоя прежняя жизнь — там, в прошлом. Сейчас ты должна научиться жить в этой. В новой. Она дерьмовая. На то она и реальность. Он повернулся, глядя своим пронзительным взглядом в ее глаза. — Жалость тебе не нужна. И я ее не дам. Жалеют слабых. А слабых в нашем мире стирают в порошок. Ты хочешь, чтобы тебя стерли? Она молча покачала головой, не отрывая от него взгляда. — То-то же. Значит, первое — хватит быть жертвой. Твою жертву уже приняли. Теперь надо стать охотником. Пусть пока кривым, хромым, но охотником. Второе. Я тебе не помогу отомстить. Он выдержал паузу, видя, как в ее глазах мелькает растерянность. — Я тебе помогу сделать так, чтобы ты смогла отомстить. Чувствуешь разницу? Я не буду стрелять за тебя. Не буду искать за тебя этого ублюдка. Но я дам тебе адрес. Не его. А того, кто может знать, где он. Дам тебе совет, как не спалиться. И, может, дам инструмент покрепче того ржавого ножа у тебя в кармане. Все остальное — твоя работа. Твоя голова. Твои нервы. Твоя воля. Потому что месть, которую совершил кто-то другой, — это не месть. Это одолжение. А за одолжения в нашем мире платят по самой высокой цене. Ты готова платить? Она растерялась, но медленно кивнула. — Хорошо, — Михалыч сел обратно. — Значит, план. Сейчас ты идешь в баню, смоешь с себя эту вонь и позор. Потом поешь и поспишь. Пока ты спишь, я кое-что узнаю. Вечером будет разговор. А завтра... завтра ты начнешь работать. Или даже сегодня. Потому что он ждать не будет. Он снова посмотрел на нее, и в его взгляде была уже не оценка ущерба, а оценка материала. — Ты Жёлтого сестра. В тебе его кровь. Значит, шанс есть. Но если ты струсишь, если распустишь нюни или сделаешь глупость — я тебя вышвырну обратно на улицу. Меня в тюрьму или в могилу из-за чужой ошибки не отправят. Поняла? — Поняла, — ее голос прозвучал тихо, но ясно. Впервые за долгое время в нем была не дрожь, а согласие с условиями. — Отлично, — Михалыч мотнул головой в сторону коридора. — Баня на улице. Полотенце и мыло там. Иди. А я пока позавтракаю и подумаю, с кого тебе лучше начать. Он отвернулся, демонстративно закончив разговор. Его помощь началась не с объятий, а с первого приказа. И в этом был страшный, но честный смысл. Он не верил в чудеса. Он верил в подготовку, расчет и стальные нервы. И теперь ему предстояло выковать их из сломанной, замерзшей девчонки. Это был не акт милосердия. Это было принятие в ученики. В школу выживания и мести, где единственная плохая оценка означала смерть или сумасшедший дом. И ее первый урок начинался с горячей воды и чистой одежды — с того, чтобы снова стать человеком, пусть и совсем другим. Чай в ее кружке остывал, но внутри уже горел другой огонь — огонь жесткой, безрадостной надежды. Первый огонь после долгой зимы. Едкий огонь мести. Михалыч отошел в другую комнату, но вернулся уже не с пустыми руками. Он протянул ей какие-то свои старые, застиранные вещи, которые ей были бы не по размеру, но хотя бы чистые, и мотнул головой в сторону темного коридора. — В сенях дверь налево, во двор, банька там. Дров подкинул, воды в баке хватит. Полотенце на гвозде висит. И вот, — он протянул ей кусок темно-коричневого хозяйственного мыла. — С медом, говорят, от любой вони отмывает. Баня стояла в глубине двора, маленькая, почерневшая от времени, в которой пахло дымом, смолой и промерзлым деревом. Она толкнула низкую дверь. Внутри царил жаркий, влажный мрак, нарушаемый только ярким светом из открытой дверцы печки. Воздух был обжигающим и густым, им было тяжело дышать. Она заперлась на деревянную щеколду, и этот звук отрезал ее от внешнего мира. Осталась только она, жар и тело, которое нужно было очистить. Она раздевалась медленно, с трудом, будто снимала не одежду, а присохшую к коже кору той жизни. Грубая телогрейка упала на пол с тяжелым шлепком. Свитер, пропитанный потом, страхом, ржавой водой и сладковатой вонью портвейна, последовал за ней. Каждый предмет был артефактом ее падения. Она оставила их грудой в углу, на грязном полу, и осталась стоять в центре маленького помещения, голая, дрожащая от контраста жара и внутреннего холода. Деревянная бочка с водой стояла на полке и она немного зачерпнула жестяным ковшом. Вода была почти кипятком. Первый поток на плечи заставил ее сжаться и издать короткий, почти животный звук — не крик, а стон. Боль от ран, синяков, отмороженных пальцев смешалась с очищающим огнем. Это было хорошо. Боль означала, что она жива и чувствует. Она взяла мыло. Его грубая, ребристая поверхность впивалась в ладонь. Запах — резкий и простой — заполнил ноздри, вытесняя все другие. Она намылила жесткую мочалку и начала скрести. Сначала осторожно, обходя синяки. Потом все ожесточеннее, с каким-то тупым, яростным упрямством. Она водила мочалкой по рукам, ногам, животу, груди, спине, пока кожа не запылала алым, не начала зудеть. Она смывала прикосновения. Хватку гопников. Холод дула у виска. Липкую струю портвейна на спине. Тяжелую руку мента на плече. Всю грязь мира, впечатавшуюся в нее за эти двое суток. Вода, стекая по ее ногам в дырявый пол, становилась мутной, серо-бурой, унося с собой частицы этого кошмара. Она села на горячую полку, прислонилась спиной к колючему бревну и закрыла глаза. Пар обволакивал ее, проникал в легкие, вытесняя последние остатки подвальной сырости. Внутри, наконец, наступила тишина. Не пустота шока, а ясная, стерильная тишина, как в операционной после уборки. Все эмоции — страх, стыд, ярость — сгорели в этом жаре, оставив после себя только холодный, тяжелый осадок решимости. Сознание было чистым листом. На нем можно было писать новые правила, новые законы. Когда вода в бочке остыла, она встала и увидела свое отражение в запотевшем осколке зеркала, вбитом в стену. Лицо было бледным, с резкими тенями под скулами, воспаленными ранами и огромными, темными глазами, в которых не осталось ни капли прежней мягкости. Синяк на щеке уже цвел желто-лиловым цветом, рассеченная губа стянулась коркой, а волосы, темные и мокрые, липли ко лбу и шее. Это было лицо чужого человека. Суровое, закрытое, побывавшее в аду и не до конца оттуда выбравшееся. Оно не было красивым. Оно было сильным. И что самое важное — оно было ее. Больше не испуганной сестренки Жёлтого. А кого-то другого. Того, кому предстоит идти дальше. Она вытерлась грубым полотенцем, которое пахло морозом и солнцем — его, видимо, сушили на улице. Этот простой, чистый запах стал ее новым ароматом. Она стала натягивать на себя вещи одну за другой. Грубая ткань мужских трусов, прохладная майка с выцветшим логотипом, безразлично сползавшая с одного плеча, спортивные штаны, широкие в бедрах и болтающиеся на талии. Каждая вещь облегала ее тело, стирая его контуры. Она исчезала внутри этой чужой одежды, смотрелась в них нелепо и жалко, как подросток, нарядившийся в отцовский костюм. Но именно этого и нужно было — исчезнуть, раствориться в этой чужой оболочке. Выбора у нее действительно не было. Зато был новый, неуклюжий, но действенный камуфляж. Она собрала грязную одежду в комок, толкнула низкую дверь и вышла в морозный двор. Контраст оглушил ее. После густого, обжигающего жара бани февральский воздух ударил по лицу ледяной пощечиной. Он обжег легкие, заставил кожу покрыться мурашками под легкой тканью майки. На крыльце дома, прислонившись к косяку, курил Михалыч. Он молча наблюдал, как она, пошатываясь от контраста температур, идет по вытоптанной тропинке, неся в руках сверток тряпья. — Брось у забора, — бросил он, не отрываясь от сигареты. — Потом разберусь. Она посмотрела на Михалыча с недопониманием, но все-таки швырнула комок в сугроб у старого забора, предварительно достав из телогрейки свои оставленные в ней вещи: нож, фонарик, деньги и записку. Грязная ткань на мгновение ярко выделилась на белом снегу, а потом будто втянулась, став частью общего убогого пейзажа двора. Символично, подумалось ей. Ее прошлое теперь было просто мусором на чужой территории. — Заходи, дубьё, — хрипнул Михалыч, давя окурок валенком. — Пока до конца не околеешь. Она послушно направилась к дому и, проходя мимо, увидела, как его взгляд, оценивающий и без чувств, на секунду задержался на том сугробе. Не «бедная девочка», а «ну, одну проблему решили». И в этом была своя, чудовищная правда. Ее боль, ее унижение, вмерзшие в ту ткань, теперь были хозяйственной проблемой, которую нужно утилизировать. И он это сделает. Без лишних слов и жестов. Переступив порог, она снова погрузилась в тепло и приятный запах щей. Дверь захлопнулась, отрезав вид на сугроб с тряпьем. Один этап был закрыт. Начинался следующий. В доме пахло настоящей едой. На столе стояла миска с дымящимися щами, ломоть черного хлеба, соленый огурец и кружка чая. Входная дверь скрипнула, и в дом вернулся Михалыч, бросая взгляд на девицу. — Садись. Не разглядывай, а ешь давай. Она села. Ее пальцы обхватили ложку с неловкой осторожностью, будто она боялась ее раздавить или уронить. Она не смотрела на еду. Ее неотрывный взгляд был направлен через стол, на Михалыча, который устраивался на своем месте с той спокойной и полной уверенностью хозяина, привыкшего решать судьбы за этим самым столом. Между ними повисло молчание, в котором слышалось лишь тиканье часов и ровное дыхание мужчины. Первая ложка щей обожгла рот, но это был вкус. Соленый, наваристый, простой. Она ела медленно, заставляя себя жевать, глотать, чувствуя, как тепло разливается по телу, наполняя силой каждую клетку. Это был даже не завтрак, а восстановление ресурсов. Михалыч наблюдал за ней, пока она ела. Потом заговорил, отодвинув тарелку. — Теперь слушай. Улица — она ведь как зверь. Чует слабость. Твоя слабость была в том, что ты просила. Просила помощи, просила еды, просила пощады. Больше так нельзя. На улице нужно брать или менять. Поняла? Она кивнула, доедая хлеб. — Хорошо. Значит, первое правило: никогда не проси. Имеешь вопрос — плати. Деньгами, услугой, информацией. Второе: всегда имей козырь. Даже если его нет. Вид должен быть такой, будто у тебя в кармане граната, а в голове — распланированное начало войны, где победа — твоя. Третье: слово — раз в год. Меньше говоришь — меньше ошибаешься. Он достал из кармана смятую пачку сигарет, закурил. Густой дым стал лениво тянутся к потолку, а его взгляд, тяжелый и опытный, скользил по ее лицу — по пустым глазам, в которых плавала невыплаканная боль, по рукам, по вздрагивающему телу. Перед ним ведь сидел не солдат. Перед ним сидела реальная катастрофа. Сломанный механизм, у которого оторвало главную детальку. Его привычная логика состояла в том, чтобы найти слабое звено, заменить его и закалить. Но тут вся его логика спотыкалась о проблемы. Нельзя было просто заменить брата. Нельзя было закалить память о его теле на полу. Нужно было сделать что-то другое. Построить новую личность вокруг этой черной дыры. Жёлтый был ему не чужой. Не друг, но свой. Человек слова. И теперь этот долг — не денежный, а кровный — лежал на нем. Долг не просто приютить сироту. Долг — дать ей оружие. Но какое? Пистолет в эти дрожащие руки? Это убийство. Нужно было дать сначала цель. Такую чудовищную и всепоглощающую, чтобы она сама стала и основой, и броней, и причиной дышать на следующее утро. Он видел, как она пытается есть без чувства вкуса, лишь бы просто наполнить желудок. Видел, как вздрагивает от скрипа стула. Она была как дикий зверек, которого вытащили из капкана, но лапа уже сломана. Вылечить можно, но бегать и охотиться она уже не будет. Значит, нужно научить ее ползать так, чтобы ее ползущую боялись. Он сделал затяжку, выпустил сизый дым. — Слушай, — продолжил он после затянувшейся паузы, и голос его был не грубым. — Твой мир кончился. Тот, где была учеба, кафе, брат, друзья. Его больше нет. Ты в него не вернешься. Понимаешь? Она медленно кивнула. Не потому что приняла, а потому что уже знала. Это знание и выедало ее изнутри. — Хорошо. Значит, нужно строить новый. В нем будут другие правила. Запоминай самые основные: доверять нельзя никому; каждая слабость будет использована против тебя; либо ешь ты, либо едят тебя. Он помолчал, давая словам осесть. — Тебе два понедельника осталось с таким существованием в этой новой, жестокой реальности, если не меньше. Я это знаю. Но и ты пойми: чтобы просто дышать в новом мире, тебе уже нужно то, чего нет у обычных людей. Стальные нервы, холодную голову и причину не сломаться. Месть — это не благородный долг. Это инструмент выживания. Ты будешь держаться за нее, как утопающий за доску. Потому что без нее тебя просто смоет в ту же яму, где теперь твой брат. Он поймал ее взгляд и удержал. — Я не буду тебя уговаривать. Я могу дать тебе эту доску. Могу научить, как за нее держаться. Потом — как грести. А потом — как доплыть до того берега и сделать то, что нужно. Но первый шаг — перестать тонуть. Сейчас. Поняла? Не мстить. Выжить. А чтобы выжить — нужно стать сильнее. Сильнее, чем ты есть. Сильнее, чем он тебя представляет. Он потушил окурок, встал и налил ей еще чаю. — Пей. Сейчас тебе нужно пить чай, есть, спать. Все. Завтра начнем с малого. С того, как ходить по улице, чтобы тебя не заметили. Как слушать разговоры, чтобы услышать нужное. Как смотреть на человека, чтобы он тебя испугался. Это будет твоя новая учеба. А когда научишься — сама поймешь, что делать дальше. И сделаешь. Потому что будешь готова. Он не спрашивал, согласна ли она. Он констатировал. Строил вокруг нее новые стены, новый режим, новую реальность. И в этой беспощадной, но четкой системе было странное облегчение. Не нужно было думать, решать, чувствовать. Нужно было выполнять. Сначала выпить этот чай, а потом лечь спать. И где-то за пределами этих простых спасательных указаний уже зрело нечто иное — темный, неоформленный замысел. Он еще не обрел четких контуров мести. Пока что это была лишь твердая решимость перестать быть тем, кого можно сломать. Стать крепче. Стать острее. Стать неуязвимой. И даже этого смутного обещания, данного себе в тишине, было достаточно, чтобы выпить этот чай до дна и заставить тело жить дальше. И этого на сегодня было достаточно. Она встала из-за стола, проходя по скрипучим половицам вглубь чужого дома и осматривалась. Она легла на узкую железную кровать с жестким матрасом. Одеяло пахло тем же морозом, что и полотенце. В доме было тепло, тихо и безопасно. Она лежала, сжимая руками край одеяла, и молча смотрела в потолок. Страх не пришел. Вместо него пришло предвкушение. Страшное, ледяное, но ясное. Она закрыла глаза, и впервые за двое суток не провалилась в кошмар, а погрузилась в непроглядную тьму. Тело, вымытое, накормленное и выжатое как лимон, отдалось отдыху без сопротивления. Но не было ни снов, ни кошмаров. Была полная темнота и бездонная пустота, в которой затягивались трещины и тушилась паника. Разум отключился для жесткой перезагрузки. Но сон не стал перезагрузкой — он оказался лишь коротким замыканием. Она очнулась резко, когда за окном уже густели синие зимние сумерки, а в доме царила давящая тишина. И в этой внезапной, абсолютной тишине ее собственные мысли — острые, нерешенные и пугающие — набросились на нее с утроенной силой, не оставив и щели для спокойствия. Слова Михалыча висели в ее сознание тяжелым грузом. «Выжить... стать сильнее...». А под этим грузом, в самой глубине, уже зрело иное. Месть. Она пробилась не благородным порывом, а язвой, травящей болячкой на душе, которая начала отравлять каждую мысль, каждый образ. Это перестало быть желанием, а стало физической необходимостью, почти как потребность в воздухе. Единственный способ сделать так, чтобы боль имела смысл. Чтобы мир не просто был жестоким, а жестоким справедливо. Она лежала на жесткой кровати, притворяясь спящей, и слушала, как Михалыч сначала хлопочет на кухне, потом надевает валенки и выходит во двор — проверить баню или привезти дров, она не знала. Дверь захлопнулась. В доме снова воцарилась звенящая, подозрительная тишина. Она больше не спала. Она планировала. Его речь о силе, оружии, выживании — он говорил это, чтобы подготовить ее. Но она слышала другое. Он раскрыл перед ней все карты: чтобы выжить в том мире, нужны ресурсы. А у него они были. Она встала, прошла босиком по холодному полу в другую комнату — туда, куда он заходил за вещами и где, как она мельком заметила, стоял старый комод с выдвижными ящиками. Сердце вновь колотилось от страха быть пойманной. В верхнем ящике, под стопкой одежды, лежало то, что она искала. Старый, но ухоженный пистолет, обмотанный какой-то тряпкой. Магазин с патронами рядом. Ниже — пачка денег, перетянутая резинкой. И в самом углу — новый, блестящий кастет, настоящий, стальной. Она смотрела на это и не чувствовала благодарности. Чувствовала право. Он собирался дать ей это потом, маленькими порциями, под своим контролем. Как дрессировщик дает собаке лакомство за выполнение команд. Но у нее не было на это времени. Ей нужно было все и сразу. Ей нужна была не школа. Ей нужна была война. А на войне берут то, что нужно. Михалыч все еще копошился во дворе. Она услышала, как с натужным ревом завелся старенький «Москвич», скрипнули петли тяжелых ворот, и шум мотора, медленно удаляясь, растворился в вечерней тишине. Он уехал по своим делам, оставив в доме тишину и обманчивую иллюзию — веру в то, что его новая, трудная ученица покорно спит, набираясь сил для завтрашнего урока. Уехал с той простодушной, солдатской уверенностью, что оставил спящего, сломленного человека, которому нужно время на восстановление. Он не знал, что оставил в своем доме проснувшегося демона, уже готового к войне. Она же начала собираться. В прихожей, на гвозде, висели его рабочие вещи. Она сняла толстые, темные спортивные штаны на шнурке, который пришлось затянуть на максимум, чтобы они не спадали с бедер. Натянула грубый шерстяной свитер с высоким воротом. Вещи были ей велики, висели на ней бесформенными складками, но они были сухими, теплыми и темными — идеальным камуфляжем. Шарясь в забытой тумбочке, она наткнулась на пыльный телефонный справочник. Листая пожелтевшие страницы, ее взгляд зацепился за «Суворов Кирилл». Тишина вокруг сгустилась. Это была не просто запись, а целый ключ к отгадке. Она помнила отчество: «Кириллович». Адидас — Владимир Кириллович. Значит, этот Кирилл — определенно его отец. И здесь был не только номер, а даже адрес рядом. Тихое пламя восторга начало разгораться где-то в глубине, под грудой онемевшего горя. Это была не столько радость, сколько первый проблеск власти. Она нашла нить. Тонкую, маленькую, но такую важную. Потом приступила к главному. Холодный пистолет Макарова она засунула за пояс штанов, прижав рукояткой к боку. Тяжелый металл оставлял обжигающий холодок на коже. Пачку денег и массивную обойму с патронами уложила во внутренние карманы старой куртки Михалыча, которую накинула сверху. А кастет она не просто сунула в карман, она зажала его в кулаке, почувствовав, как металл впивается в ладонь даже через перчатку. Это был не предмет, а настоящее продолжение ее руки. Первое настоящее оружие, которое теперь принадлежало только ей. Одевшись и вооружившись, она перестала быть спасенной, а скорее экипированной. Она подошла к зеркалу в прихожей, и отражение в нем было чужим: бледное лицо с горящими лихорадочным блеском глазами, синяк на скуле, ссадина на губе. Ее лицо. Лицо той, кого он сделал. Лицо его будущей смерти. «Ты хотел, чтобы я стала сильнее, — прошептала она зеркалу, а значит, и призраку Михалыча, и тени брата. — Вот я и становлюсь. По-своему». Она натянула шапку и открыла дверь. Морозный воздух ударил в лицо, но внутри горел уже другой огонь — огонь предательства и решимости. Она выскользнула во двор, прижалась к стене, осматривая двор. Михалыча действительно уже не было. Он уехал, веря, что она спит. Что она примет его правила. Его ошибка. Она развернулась и быстро, бесшумно пошла прочь, в сторону глухих дворов, ведущих к улице. Она не оглядывалась. Она оставляла за спиной тепло, еду, безопасность и последнего человека, который хотел ей помочь. Она меняла это на холод, голод, смертельную опасность и абсолютную свободу. Она сбегала не от него, она сбегала к чему-то. К своему новому, единственному предназначению. К встрече с Адидасом. Теперь у нее было все, что нужно для этой встречи. И никто — ни менты, ни Михалыч, ни его уроки — не стоял между ней и ее целью.