Часть 5

Она растворилась в серых сумерках зимнего города, став его новой, живой, самой опасной и непредсказуемой тенью. Страх почти отступил, оставив после себя пустоту, которую теперь заполняла лишь одна мысль. Она шла, вооруженная не только пистолетом и кастетом, но и обрывками уроков брата, которые никогда не применяла. Мир окончательно сбросил с себя всякое обличье — он был голым, жестоким и предсказуемо-ужасным. Любая подворотня могла принести удар в печень, любая темная улица — надругательство. Но ноги несли ее вперед сами, будто они уже принадлежали не ей, а ее миссии. План? Его не было. Было лишь твердое, как лед, знание: найти Адидаса. Все остальное — «как», «куда», «когда» — расплывалось в темноте. Он мог уже давно бежать из города. Пусть. Она пойдет за ним хоть на край света, достанет из-под земли, даже если это станет ее последним делом. Она была готова к долгой охоте. К ночам в промозглых подвалах, к новым побоям, к тому, что с ней могут сделать что угодно. Ее гнала вперед единственная сила, сильнее страха и инстинкта самосохранения. И сейчас, в ледяной темноте, единственное, что оставалось в ее силах, — позвонить. Прямиком Кириллу Суворову и, скрыв дрожь в голосе, задать косвенные и лживые вопросы о его сыне, Владимире. Это была первая, шаткая нитка, за которую она могла ухватиться. До уличного автомата она шла будто сквозь туман, а каждый шаг отдавался в висках тяжелым стуком. В будке было тепло, пахло железом, табаком и одиночеством. Пальцы, почти не чувствуя холода металла, набрали номер. В трубке затрещало, а затем — длинные, размеренные гудки. Раз. Два. Три. Они звучали как отсчет последних секунд тишины перед выстрелом. Она прижала трубку к уху, сжимая ее в руках до боли. Что сказать? Какой первый вопрос задать, чтобы не спугнуть, не выдать в голосе ни ярости, ни паники? Мысли хаотично метались, сталкиваясь с опасными границами возможных вариантов. «Здравствуйте, можно Владимира к телефону?» Слишком прямо. «Вы Кирилл Суворов? Мне нужно передать кое-что от его армейского товарища». Слишком шаблонно. Гудки продолжали биться в тишине. Она представляла, как сейчас где-то в теплой квартире звенит старый аппарат, и к нему неспеша, может быть, ворча, идет взрослый мужчина. Ее судьба теперь висела на тонкой нитке этого ожидания и первого, неверного слова. Но на звонок так никто и не ответил. Отчаявшись, она бросила трубку. Бесконечные гудки бились в такт ее пульсу, нарочно звучали как насмешка. Последняя нить с миром, где месть еще можно было спланировать, разорвалась, не дождавшись голоса. Но отступать было некуда. Оставался последний путь — прямой и беспощадный. Адрес в справочнике запечатался в ее памяти живым огнем. Она вырвалась на улицу, и дверь будки захлопнулась за ней с глухим щелчком. Холодный воздух тут же обжег легкие, но не остудил лихорадочный жар в груди. Шаги участились, стали тяжелыми и гулкими — не от скорости, а от решимости, что давила на плечи железной тяжестью. Идти прямо в дом было безумием, чистым самоубийством, шагом в кромешную тьму. Разум кричал об опасности, но в оставшейся пустоте глухо билось что-то другое — тлеющая искра надежды, последняя и самая опасная. Двухэтажка предстала перед ней серой, обшарпанной крепостью. Ей почудилось, что из каждой щели, из-за каждой шторы или куста за ней следят. Враждебный взгляд города теперь имел конкретный адрес. Она судорожно натянула шапку Михалыча почти на брови, пряча лицо, и толкнула дверь в подъезд. Внутри пахло сыростью и старостью. Она не знала номера квартиры, ведь в справочнике был только адрес дома. И в этом был свой дикий смысл: точечный удар сменился слепым поиском. Каждая дверь теперь как лотерея, где первая же могла оказаться его. Сердце застучало где-то в горле, отдаваясь в висках, ладонь нервно сжалась в кулак. Она замерла на секунду, слушая тишину, в которой звенел ее собственный страх. А потом постучала. Негромко, но настойчиво. В пустоту, из которой теперь должен был прозвучать ответ, способный перевернуть все. Она замерла. За дверью послышались шаги — неспешные, шаркающие, словно кто-то медленно двигался в темноте, ощупывая пространство. Скрип половицы, щелчок тяжелого замка, цепочка брякнула — и дверь отворилась на ладонь. В щели, тускло освещенной светом из комнаты, показалось морщинистое лицо. Божий одуванчик. Но глаза, старые и тусклые, смотрели не со страхом, а с тихой, житейской опаской. — Доча, тебе кого? — голос был теплым, как плед, и это оказалось неожиданней любой угрозы. Девушка внутренне сжалась. Весь ее грозный вид — натянутая до бровей чужая шапка, грубая мужская куртка, скрывающая очертания тела, застывшая в глазах ледяная пустота — не сработал. Бабушка сразу увидела в ней не опасность, а просто девчонку. Это выбило ее из колеи, на миг затуманив цель. — Я... — голос сорвался, предательски дрогнув. В горле встал ком. Нет, — пронеслось в голове. — Не тепло. Холод. Только холод. Она выдохнула, и слова потекли ровно, безжизненно: — Владимира Суворова ищу. Ему передать надо... — Да не ищи ты его, голубка, — бабушка махнула исхудавшей рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи. — Он тут давно не появляется. Иди-ка лучше заходи, чайку попьем, отогреешься. На улице-то не погода. Резкий ступор пронзил тело. Приглашение в теплую, пахнущую пирогами и покоем жизнь, от которой ее отрезали навсегда. На секунду в груди кольнуло что-то острое и чужое — тоска. Но она подавила это. Цель. И только. — Не, бабуль, спасибо, — отрезала она сухо, бросая быстрый, подозрительный взгляд в темноту подъезда. Голоса не слышно, но ей чудятся шаги на лестнице. — А отец его? Или мать? Здесь живут? — А, Кирюша... Их тоже нет, на юбилее он сейчас. Ох, и человек же! — лицо старушки озарилось искренним уважением. — Заслуженный человек, золотые руки! Зацепка. Мысль, острая и ясная, пронзила сознание. Девушка чуть подалась вперед, оттянув шапку со лба. Из тени выглянули глаза — слишком яркие, слишком живые для этого замерзшего лица. — А где празднуют? — спросила она, стараясь вложить в голос деловую безобидность. — Я как раз отцу в руки и передам. Важно. — Эх, память-то, память... — бабушка нахмурилась, вглядываясь в пустоту за плечом девушки. — Кафе там какое-то... То ли за городом... А, вспомнила! Кыз, «Юлдыз» называется! Точно там. Внутри что-то вспыхнуло — не радость, а короткая, ослепительная вспышка азарта охотника, нашедшего след. Но следом накатила волна леденящей осмысленности. Слишком легко. Почему она так просто говорит? Старушка смотрела на нее открыто, с простодушной готовностью помочь. Блефа здесь не было. Была наивность, которой уже не существовало в ее, девушки, вселенной. Значит, это правда. «Юлдыз». Адрес не улицы, а целого события. И время теперь работало против нее. — Спасибо, бабуль, — выдохнула она, и на мгновение тело, зажатое в броне равнодушия, дрогнуло. Инстинктивно правая рука потянулась из кармана для какого-то смутного, забытого жеста, может, для легкого, благодарного касания. Но в тот же миг разомкнутые костяшки пальцев наткнулись на холодный кастет — груз смерти в ее кармане. Рука замерла, словно обожженная, глаза округлились. Этот простой, человеческий жест стал для нее так же невозможен, как и теплый чай за столом. — Век не забуду, — добавила она глухо, и слова прозвучали не как обещание, а как клятва. Клятва, в которой не было места ни для чьей бабушки. — Ты только, балым, главное, глупостей не наделай, — произнесла старушка. Улыбка не сходила с ее лица, но теперь она казалась не просто доброй. В этих выцветших глазах, видевших, наверное, не одну войну и не одну потерянную душу, мелькнуло что-то знающее. Не обвинение, а тихое, материнское предостережение. Оно прозвучало так, будто бабушка смотрела не на замерзшую девушку в чужой куртке, а прямо сквозь кожу и кости — в ту бурлящую тьму, что клокотала внутри. Фраза повисла в промозглом воздухе подъезда не как пожелание, а как заклинание. Оно на мгновение обожгло ее холоднее, чем ветер на улице. Все ее нутро напряглось, будто ее только что высветили прожектором в кромешной тьме. В этом взгляде и простых словах было больше проницательности и силы, чем во всех угрозах этого жестокого мира. Она ошарашено смотрела на старушку и кивнула, не в силах выдержать этот взгляд, резко развернулась, чтобы уйти. Шаги ее по лестнице вниз были уже не такими уверенными, но слишком быстрыми. Слова бабушки, тихие и теплые, звенели у нее в ушах громче любого крика, цепляясь за душу невидимым крючком. Бабуля смотрела ей вслед, пока темный силуэт не растворился на лестничной площадке. Потом тихо покачала седой головой — не в осуждение, а с той старой, усталой грустью, что приходит с пониманием неизбежного. Дверь закрылась, отсекая мир, где в подъездах пахнет опасностью, и вернув в место, пахнущее хлебом, цветами и миром. В ее крепости было спасение. Для той, что убежала, спасения больше не существовало. Она вырвалась на улицу, и холодный воздух остро врезался в легкие. Напряжение, которое было и раньше, теперь сжалось внутри в тугой, вибрирующий комок. Если старая женщина с первого взгляда разглядела в ней нечто большее, чем угроза, то кто еще сможет это сделать? Каждая тень, каждое окно теперь казались глазом, видящим ее насквозь, до самой дрожи в коленях, которую она подавляла силой воли. Она побежала. Ноги сами несли ее вперед, хотя разум метался: «Юлдыз». Где он? Машины нет. Автобус — пытка медлительностью. Оставались только свои ноги и слепая удача. И тут ее словно ударило в грудь. Из-за угла выплыло знакомое, ненавистное здание с синей вывеской. Отделение милиции. Место, куда ей теперь дорога была заказана навсегда. Она инстинктивно прижалась к стене, готовая свернуть в первую же подворотню. Но ее остановило движение. Менты не сидели внутри, они куда-то спешили. Выскакивали из дверей, запрыгивали в уже заведенные ментовские машины, хлопали дверьми «Волг» и «Бобиков». В их движениях была та особая, знакомая ей по «Снежинке» лихорадка — запах большой крови. Она смотрела, и в холодной пустоте внутри что-то натянулось, как струна. Кафе «Юлдыз»… Отец… Все сошлось в одной точке. Так ясно, что аж в висках застучало. В той самой, куда они сейчас и рванули. Значит, не ошиблась. Страх отступил, уступив место слепой и рискованной решимости. Она шагнула вперед, к самому молодому, тому, на чьем лице еще читался не служебный цинизм, а возбуждение от погони. И в тот же миг ее сердце провалилось в ледяную бездну. Она узнала его. Это был тот самый милиционер — тот, кого первым после пробуждения она увидела в «Снежинке», кто смотрел на нее не как на жертву, а как на проблему, которую еще можно исправить, но потом и как на «психушку», от которой нужно избавиться. Его лицо, тогда бледное и растерянное, теперь горело азартом. — А что за паника, начальник? — голос ее стал низким, сиплым, намеренно грубым. Игра в мужчину была ее единственной маскировкой. Но внутри все кричало. Каждая клетка тела помнила этот голос, произносивший тогда: «Врач... Врач подойдет... Он поможет...». Милиционер, поправляя фуражку, отмахнулся, но не смог скрыть лихорадочный блеск в глазах. Это было для него первое большое дело. Его взгляд скользнул по ее лицу, спрятанное под шапкой, на миг задержался — не узнал. Не сейчас. — Мужик, иди отсюда, преступника опасного ловим! Ей пришлось заставить себя не отпрянуть. В ее позе, в наглом упрямстве, читалось что-то от «своего», но это была уже не просто игра. Это была борьба с паникой, поднимающейся к горлу. — А что за преступник? Где? Я ж дружинник, могу помочь, — она горбилась еще сильнее, вжимая голову в плечи, прячась в тени. Смотри в землю, только не в глаза. Молодой боец колебался. Желание похвастаться перевесило осторожность. Он бросил взгляд на собирающихся коллег и, понизив голос, выпалил: — Да не, какая помощь? Вроде бы обычный группировщик, а к отцу на юбилей приехал. Чудак чудаком. Его менты ищут, а он разгуливает спокойно. Адидас, может, знаешь такого? Человека убил, ты только представь! А щас в «Юлдызе» заметили, вот срочно выезжаем. Слово «Адидас» прозвучало для нее как взрыв. Все внутри замерло, а потом сжалось в ледяную, острую точку. Но теперь к ней присоединялся не менее острый страх — страх быть разоблаченной. Ее расчеты оказались верны. Гонка началась по-настоящему, но теперь в ней было два врага: тот, кто убил ее брата, и тот, кто мог в любой миг вспомнить ее лицо и лишить ее последней, убогой свободы. Она кивнула, резко развернулась и пошла прочь, чувствуя его взгляд у себя в спине — взгляд, который, казалось, в любой момент мог пронзить насквозь ее жалкую маскировку и крикнуть ей вслед: «Стой! Это же та самая!». Милиционер же стоял, не двигаясь, и смотрел в спину этого странного дружинника, который уже почти скрылся за углом, растворяясь в зимней мгле. Он поймал лишь последний взгляд на его спину — ссутуленную, узкоплечую, закутанную в не по росту широкий бушлат. И что-то ёкнуло внутри, на уровне смутного, необъяснимого дискомфорта и тревожного предчувствия. Что именно было не так? Не нарушение, не явная улика, а какая-то нестыковка деталей, которая царапала его, еще зеленого опера, по нервам. Голос? Он пытался быть грубым, но под хрипотцой проскальзывало что-то... тонкое. Словно человек не привык так говорить и связки ему рвет. Не хрип курильщика или выпивохи, а сдавленное, надорванное напряжение. Мельком, когда тот жестикулировал, милиционер заметил кисть. Узкую, с длинными пальцами и, кажется, слишком чистую для дворового «дружинника» или работяги. Ни ссадин, ни характерных мозолей, ни потертостей от кастета или монтировки. Движения тоже были странными. Не та грубоватая, раскованная пластика своих пацанов. Движения были резкие, но скованные, будто человек втиснут в чужую кожу и боится сделать лишний взмах. И эта сутулость — не от горба или привычки, а словно он прятал грудь. Или то, что на груди. И взгляд... Больше всего. Когда тот «дружинник» говорил, он смотрел куда угодно — на ботинки, на стену, на уезжающие машины — только не в глаза. Милиционер ловил взгляды на улице каждый день — наглые, испуганные, пьяные. Но этот взгляд, мельком пойманный, был другим. В нем не было дерзости пацана, а читался чистый, животный испуг, мгновенно прикрытый пустотой. Такой же пустой, мертвый взгляд он видел совсем недавно — в тех самых глазах, что смотрели на него в «Снежинке». Той девчонки. Мысль ударила током. Он резко отвернулся, всматриваясь в пустоту. Нет. Бред. Совпадение. Та девчонка была в шоке, ее чуть ли в «дурку» не отправили. Она не могла... Зачем? Да и голос не тот, и рост... Но крупинка сомнения уже засела внутри. Он прокручивал в голове картинку: ее лицо в том кафе, бледное, в пятнах крови брата. А потом — лицо этого «парня», скрытое тенью шапки. Ничего общего. И все одинаково неправильно. И эта мысль была абсурдной, нелепой. Но она впилась, как заноза. «Не может быть, — бормотал про себя он. — С чего бы?..» Но ощущение нестыковки, фальши росло. Это был не просто прохожий. Это был кто-то, кто играл роль, и играл отчаянно плохо, потому что играл не умом, а всей своей искалеченной сутью. — Андрей, черт, да ты обледенел тут! В машину! Быстро! Опоздаем же! — резкий оклик напарника вырвал его из тягучих размышлений. Он вздрогнул, повернулся и побежал к «Волге», но чувство, что он только что упустил из виду что-то гораздо более важное, чем погоня за Адидасом, не отпускало. Спина того «дружинника» стояла перед глазами — ссутуленная, бегущая. И уже не в кафе, а куда-то в параллельную, темную реальность, куда ему, милиционеру, пути не было. Он понимал, что это паранойя. Но от мысли, что за их спиной, возможно, движется чья-то еще, своя, частная и смертельно опасная охота, по спине пробегал холодок. Он был милиционером. Он должен был ловить преступников. Но впервые он почувствовал себя не только охотником, но и кем-то в прицеле.