Часть 4. Этический кодекс

      Рассказав Виктору о том, что я узнала от Харитонова, мы начали вместе обдумывать, как поступить дальше. Решила, что я проведу тестирование у всего класса, а затем под видом обсуждения результатов проведу беседу. Одним из первых, конечно, будет Максим. — Можно тебя попросить поговорить еще с Андреем Авдеевым, — попросил Виктор, подняв на меня взгляд. — Андрей это… — нахмурившись, я попыталась вспомнить, как он выглядит. — Брат Нади. Ты его видела, когда мы нашли Соню.       Я кивнула, припомнив темноволосого юношу. Если не ошибалась, то он еще и является другом Максима. — А что с ним? — В этом году погибли их с Надей родители, — рассказал Виктор, заметно помрачнев. — Я сейчас являюсь их опекуном, но, в отличии от Нади, Андрей не особо идет со мной на контакт. И…у него была попытка суицида после их похорон. — Я поняла тебя. Обязательно побеседую и с ним. Кстати, как Надя? — Все нормально. Спасибо, что спросила, — слабо улыбнулся завуч.       Наша беседа была неожиданно прервана стуком, а затем на пороге появилась кудрявая брюнетка лет тридцати пяти, облаченная в белый халат. — Я не успел вас познакомить, — спохватился Виктор, поднимаясь из-за стола. — Виктория Сергеевна, наш психолог, — представил меня мужчина. — Тамара Алексеевна, с сегодняшнего дня наш школьный врач. — Приятно познакомиться! — проговорила Тамара, как-то натянуто улыбнувшись. — Мне тоже, — отозвалась я. — Мы с вами случайно нигде не пересекались? — поинтересовалась, поняв, что женщина кажется мне знакомой, либо похожей на кого-то. — Вряд ли, у меня хорошая память на лица, — как-то наигранно весело сообщила брюнетка. — Виктор Николаевич, пора принимать лекарства, — перевела она тему, направив все внимание на завуча.       Поняв, что я здесь лишняя, я ушла, сославшись на дела.       Стоило мне выйти из комнаты Полякова, как увидела в конце коридора Уварова. Он явно успел увидеть откуда я вышла. Засунув руки в карманы черной спортивной кофты, он направился в мою сторону.       Вадим неторопливо приближался, глядя мне прямо в глаза. В его взгляде читалась нескрываемая ирония, а губы тронула едва заметная усмешка. — Ну что, Виктория Сергеевна, опять секретные совещания с завучем? — протянул он, останавливаясь в паре шагов от меня. — Или это уже стало вашей ежедневной рутиной?       Я слегка приподняла бровь, стараясь сохранить невозмутимость: — С чего такие выводы, Вадим Юрьевич?       Он небрежно пожал плечами, но в его голосе прозвучала нотка, которую я не могла неуловить: — Да просто… слишком часто ты в последнее время оказываешься в компании нашего дорогого завуча. Я скрестила руки на груди, выдерживая еговзгляд: — А что в этом странного? Я выполняю свою работу. Виктор мой начальник, и мне необходимо согласовать с ним некоторые моменты. Не директора же дергать. — Конечно, — кивнул он, но в интонации проскользнуло что‑то неуловимо едкое. — Просто интересно, сколько ещё «рабочих вопросов» потребует личного присутствия Виктора Николаевича.       В его словах явно сквозил намёк — не на служебное общение, а на нечто большее. Я почувствовала, как внутри поднимается волна раздражения, смешанного с легким любопытством: неужели его задевает, что я провожу время с Поляковым? — Вадим, — я сделала шаг назад, выдерживая дистанцию, — прошу тебя не строить лишних догадок и не приписывать мне служебные романы. Моя работа — помогать ученикам, и Виктор Николаевич просто координирует этот процесс.       Он слегка приподнял подбородок, будто оценивая мою реакцию, затем усмехнулся: — Ладно, прости. Просто… знаешь, когда человек слишком погружается в чужие проблемы, легко забыть о собственных.       Я скрестила руки на груди: — Это часть профессии. А ты, кажется, слишком много внимания уделяешь моим взаимоотношениям с коллегами.       Вадим на мгновение замолчал, потом неожиданно спросил, глядя мне прямо в глаза: — А у тебя вообще есть кто‑то? Парень, жених…       Я чуть приподняла бровь, удивлённая резкой сменой темы. Не видя смысла скрывать, призналась: — Нет. Я свободна.       Его губы тронула странная улыбка — почти ностальгическая, будто он вспомнил что‑то давно забытое. — Тяжело, наверное, психологу строить отношения, — произнёс он тихо. — Постоянно анализируешь партнёра, ищешь скрытые мотивы, пытаешься разложить всё по полочкам…       Я замерла. Эти слова… они были до боли знакомы. Точно такие же звучали в одном из моих снов — в том самом, где мы с Вадимом сидели на кухне, и он говорил со мной именно этим тоном, с этой интонацией. — Почему ты так сказал? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.       Он пожал плечами, будто не замечая моего замешательства. — Просто предположение. Или ты считаешь, что это не так?       Я медленно выдохнула, пытаясь собраться с мыслями. Сон и реальность снова переплелись, и на мгновение мне показалось, что я теряю грань между ними. — Это… сложная тема, — уклончиво ответила я. — Но я предпочитаю не смешивать работу и личную жизнь.       Вадим кивнул, но в его взгляде читалось что‑то неуловимое — будто он знал больше, чем говорил. — Понимаю. Просто хотел убедиться, что ты не забываешь о себе. В конце концов, психолог тоже человек. — Мне нужно идти, — сказала я, делая шаг в сторону. — У меня занятие у одиннадцатого класса. — Конечно, — кивнул он. — Но если захочешь поговорить… не о работе, а просто… — он запнулся, — ты знаешь, где меня найти.       Я лишь молча кивнула и направилась по коридору, чувствуя, как в голове крутятся мысли. Почему его слова так точно повторили мой сон? И что он на самом деле хотел сказать?

***

      Одиннадцатый класс уже ждал меня в кабинете русского и литературы, который мне любезно предоставил Виктор Николаевич. — Добрый день, — приветливо проговорила я, входя в кабинет.       Школьники поднялись из-за парты, приветствуя меня. Разрешив им сесть на места, я встала перед столом, чтобы все хорошо меня видели. — Ребята, сегодня вам предстоит пройти опрос. После прохождения и проверки, я проведу с каждым из вас индивидуальную беседу, — рассказала им о дальнейших планах.       Положив папку на стол, я открыла ее и достала оттуда бланки с вопросами. Пока раздавала им, школьники тихо переговаривались. Кто-то был в предвкушении, а кто-то и боялся, что покажет, что с ним что-то не то.       Когда я положила бланки перед Авдеевым и Морозовым, сидящими вместе, последний поднял голову и вызывающе на меня посмотрел. — А если напишу плохо, то вызовите отца в школу или сразу отправите в дурку?       По классу разнеслись смешки. Я тоже улыбнулась, не собираясь поддаваться на провокации. — Максим, давай сразу расставим точки над «i», — спокойно, но твёрдо произнесла я, глядя ему в глаза. — Этот опрос — не проверка знаний и не повод для наказаний. Это инструмент, который поможет мне как психологу лучше понять, с какими переживаниями и трудностями вы сталкиваетесь накануне выпускных экзаменов.       Я сделала небольшую паузу, давая ему осмыслить сказанное, и продолжила: — Никто не будет вызывать ваших родителей в школу из‑за результатов опроса. И уж тем более никто не собирается отправлять вас «в дурку», как выразился Максим.       Класс затих. Морозов слегка прищурился, но в его взгляде уже не было прежней вызывающей наглости. — А если я не хочу отвечать на вопросы? — спросил он, но уже тише, без прежнего вызова. — Ты имеешь на это полное право, — кивнула я. — Но тогда мы с тобой просто поговорим. Без бланков, без вопросов. Просто обсудим, что тебя беспокоит. Выбор за тобой.       В классе повисла напряжённая тишина. Я видела, как остальные ребята переглядываются, словно оценивая, как повернётся ситуация. Морозов медленно взял бланк, пробежал глазами по первым вопросам и неожиданно усмехнулся. — Ладно, попробую. Только если будет совсем невмоготу — предупрежу. — Договорились, — улыбнулась я. — Всем остальным тоже напоминаю: если какой‑то вопрос покажется сложным или неприятным — просто пропустите его. Никто не будет вас за это осуждать.       Я вернулась к своему столу, села и открыла блокнот, чтобы делать пометки. Класс погрузился в работу. Кто‑то сразу начал писать, кто‑то задумчиво вертел ручку в руках, обдумывая ответы.       Через несколько минут я заметила, что Морозов всё же заполняет бланк — сосредоточенно, время от времени хмурясь, но не бросая дело на полпути.       Опрос носил характер общего плана, и состоял из вопросов, касаемых полноты семьи, наличия братьев или сестер, увлечений, целей в жизни, планов на будущее, а также страхов.       Я не торопила школьников и не давала им временных рамок, но как только прозвенел звонок, они все были готовы сдать свои работы. — Может, есть желающие на индивидуальную беседу уже сейчас? — поинтересовалась я, окидывая сидящих ребят.       Переглянувшись друг с другом, ожидаемо никто не соизволил стать добровольцем. Я понимающе улыбнулась. Сказав школьникам положить бланки на край моего стола, я их отпустила.       Когда за последним школьником закрылась дверь, я тоже решила не задерживаться. Собрала все опросники в папку и направилась к выходу.       Оказавшись уже в своем кабинете, я, первым делом, поставила закипать чайник. Положив папку на стол, приступила к приготовлению кофе.       Аромат свежесваренного кофе наполнил кабинет, создавая островок уюта в середине рабочего дня. Я села за стол, открыла папку и разложила опросники перед собой.       Сначала решила просмотреть бланки бегло — чтобы уловить общую картину. Пролистывала страницы, отмечая ключевые фразы цветными маркерами. Где‑то мелькало: «боюсь не оправдать ожиданий родителей», в другом месте — «не знаю, чего хочу на самом деле», ещё дальше — «боюсь не сдать экзамены».       На некоторых анкетах задерживалась дольше. Вот, например, Рома Павленко писал, что иногда чувствует себя одиноко, несмотря на то, что указывал, что у него есть друзья. Вика Кузнецова планировала стать программистом, но переживала, что старается недостаточно и не сможет поступить на бюджет.       А еще меня поразил процент школьников, которые воспитывались не в полных семьях. У Авдеева, разумеется, особый случай. И наконец-то у меня в руках оказалась анкета Морозова. Он указывал, что воспитывался отцом, но при этом указывал, что у него ближе отношения с матерью. Странное противоречие в сведениях о семье не давало мне покоя. Если он воспитывался отцом, почему ближе отношения с матерью? Возможно, родители в разводе, и Максим поддерживает связь с обоими, но по‑разному? Или есть какая‑то иная причина?       Я перевернула страницу анкеты Морозова, вчитываясь в каждую строчку. Его ответы выделялись не только содержанием, но и манерой изложения. На кого планируете поступать? Не знаю. Может, стану дворником или сопьюсь. Ваши хобби? Бокс. Сон. Еда. Ваша мечта? Свалить со школы. Есть ли у вас близкие друзья? Они утверждают, что да.       Я задумчиво постучала карандашом по столу, вновь перечитывая ответы Максима. Его сарказм и лаконичность говорили не меньше, чем развёрнутые тексты других учеников. В каждой короткой фразе сквозила сдержанная напряжённость — будто он намерено ограничивал себя, не позволяя раскрыться доконца. Особенно резануло глаз третье: «Свалить со школы». Не «закончить школу», не «поступить ввуз» — именно «свалить». В этом выборе слова читалась не просто усталость, а что‑то глубже: раздражение, протест, возможно, даже отчаяние.       Я решила не откладывать разговор в долгий ящик. Сейчас в школе должен был состояться ужин. Максим наверняка будет в столовой, и там я предложу ему провести беседу в ближайшее время. Может, он согласится сделать это уже сегодня?       Убрав опросники в сейф, я выключила свет и покинула кабинет, направившись в столовую.

***

      Сегодня разговоры за столиком преподавателей не были такими оживленными. Все еще не могли отойти после поступка Гордеевой. Скрыть ее смерть не удалось, ведь машины скорой помощи и полиции видели все школьники. — Виктория Сергеевна, я слышал, что вы сегодня проводили занятие у одиннадцатого класса, — завел разговор директор. — Как там дела у моего Максима? — полюбопытствовал он, делая глоток кофе.       Я на мгновение замерла, ощущая на себе сосредоточенные взгляды коллег. В воздухе повисла тяжёлая пауза — все ждали моего ответа. — Да, сегодня я проводила опрос в его классе, — осторожно начала я, подбирая слова. — Что касается Максима… Он участвовал в работе, заполнил анкету.       Директор слегка нахмурился, будто ожидал более развёрнутого ответа. — И какой результат? — настаивал Морозов. — Петр Алексеевич, прошу вас понять, но у нас психологов, как и у медиков, есть обязанность хранить тайну. — Чушь какая! — поморщился Петр. — Это же мой сын, я имею право знать, что у него в голове. — К сожалению, ни чем не могу помочь. Разглашение информации может повлечь для меня профессиональную дисквалификацию и юридическую ответственность, — настаивала я на своем.       Уваров усмехнулся, наблюдая, как вытягивается лицо директора. Похоже, Морозов не ожидал, что ему могут перечить.       Видимо, Назарова решила помочь мне и сгладить ситуацию, поэтому переключила внимание. — Так интересно. А есть исключения для этического кодекса? — поинтересовалась Назарова. — Да, есть, — сообщила я, чувствуя, как директор сверлит меня взглядом. — Например, если клиент признается, что собирается кого-то убить или уже это сделал. В том числе, полиция имеет право запросить материалы сеансов. — Неужели кто-то действительно рассказывает психологу о таком? — как-то нервно усмехнулся Воронцов. — Глупо как-то. — У меня, к счастью, не было такого случая, — покачала я головой. — Но поверьте, такое действительно бывает. Убийцей, ведь можно стать и случайно. Например, превышение самообороны. В состоянии аффекта можно избавиться от тела и этого никто не узнает. Однако самого человека начинает грызть совесть, начинаются проблемы с психикой, что и приводит к психологу. И когда происходит эмоциональный накал во время сеанса, то он может признаться, что на самом дело его беспокоит.       Воронцов поёжился и нервно провёл рукой по волосам. — Никогда не думал об этом с такой стороны.       Назарова наклонила голову, внимательно глядя на меня. — То есть вы хотите сказать, что психолог порой оказывается единственным человеком, кто знает правду о преступлении? Я осторожно подбирала слова: — Не совсем так. Чаще речь идёт не о признании в преступлении, а о внутренних переживаниях, страхах, травмах. Но да, иногда в процессе терапии всплывают вещи, которые требуют вмешательства извне. Важно понимать: наша цель — не разоблачение, а помощь человеку. Если он совершил что‑то противоправное, мы стараемся направить его к осознанию ответственности и поиску законного пути решения проблемы.       Директор, до этого молча слушавший, снова вмешался: — И как часто вам приходится нарушать эту вашу «тайну»? — Крайне редко, — ответила я твёрдо. — За всю мою практику был всего один случай, когда я была обязана сообщить о потенциальной угрозе. Шла речь о домашнем насилии, и вызванные этим суицидальные намерения. Уваров скрестил руки на груди. — А если бы ваш клиент признался в убийстве? Что тогда? Я выдержала его взгляд. — Тогда я была бы обязана сообщить в правоохранительные органы. Это не вопрос личного выбора — это закон. Но хочу подчеркнуть: такое происходит редко. Большинство людей приходят к психологу не для того, чтобы признаться в преступлениях, а чтобы справиться с эмоциями, стрессом, жизненными трудностями.       За столом повисла тяжёлая пауза. Каждый, казалось, обдумывал услышанное, представляя себя на месте психолога или клиента. — А когда вы имеете право раскрыть какую-то информацию об учениках? — поинтересовался Виктор.       Я понимала, почему он интересуется. Беспокоился об Андрее, с которым я тоже должна была провести беседу. — Если я вижу реальную угрозу жизни. Например, признаки суицидальных намерений или жестокого обращения, то я обязана принять меры. Но и в этом случае информация передаётся строго по протоколу: в первую очередь — школьному руководству и родителям, при необходимости — в соответствующие службы.       Директор наконец нарушил молчание. Его голос звучал уже не так резко, но всё ещё твёрдо: — То есть, если бы Максим сообщил вам нечто…странное, то вы бы рассказали? Я ответила без колебаний: — Если бы я увидела угрозу его жизни, то да. В таком случае я бы немедленно связалась с вами как с директором и его отцом.       За столом воцарилась тяжёлая тишина. Директор медленно отставил чашку с недопитым кофе. — Понятно, — произнёс он наконец. — Значит, пока вы молчите, всё… в пределах нормы? Я выдержала его взгляд. — Пётр Алексеевич, я пока не могу ни подтвердить, ни опровергнуть это. Могу сказать, что планирую провести с вашим сыном беседу. И могу заверить: если я увижу реальную угрозу, то буду действовать. — Я не ошибся, вы прекрасный специалист, — улыбнулся Морозов. — Профессионал своего дела!       Я прищурилась. Его слова звучали как сарказм, а не искренняя похвала, но я решила подыграть, не желая провоцировать конфликт. Изначально я планировала узнать у Морозова, где мама Максима, но сейчас желание отпало вести лишние разговоры с этим человеком. Значит, узнаю у самого Максима.       В этот момент я заметила, что Максим говорит с друзьями на повышенных тонах. К слову, ни одна я это заметила. Петр Алексеевич посмотрел на меня с вызовом. Ему было интересно, стану я вмешиваться или нет. К его счастью или нет, я стала.       Как только ребята поняли, что я иду к их столу, резко замолчали. — Максим, можно тебя на минуточку? — попросила я старшеклассника, который сверлил друзей мрачным взглядом. — Все-таки в дурку? — хмыкнул он, скривив губы.       Однако поднялся из-за столика и пошел за мной. Когда мы вышли в коридор, я сообщила: — Обойдемся без дурки! Всего лишь хочу узнать, когда тебе будет удобно прийти на консультацию? — Хоть сейчас! — отозвался Максим. — Быстрее отмучаюсь.       Несмотря на его настрой, я согласилась провести беседу сейчас. Мы направились в мой кабинет, где нам никто не помешает. — Присаживайся, — предложила я, когда включила свет и пропустила парня вперед. — А где эта…кушетка? — усмехнулся школьник, сунув руки в карманы брюк. — Видимо, бюджета хватило только на диван, — усмехнулась я.       Максим хмыкнул и неохотно опустился на диван. Я села в кресло напротив, стараясь держать расслабленную, но внимательную позу — важно было не выглядеть угрожающе, но и не потерять профессиональную дистанцию. — Начнём с простого, — сказала я, открывая блокнот. — Как ты себя чувствуешь? Он пожал плечами, уставившись в окно: — Нормально. А как ещё я должен себя чувствовать? Я помолчала, давая ему время осмыслить вопрос. — Люди реагируют по‑разному. Любое чувство — нормально. Максим скрестил руки на груди: — Ну, тогда я выбираю «всё в порядке». — Хорошо, — кивнула я. — Но давай уточним: когда ты говоришь «всё в порядке», ты действительно так чувствуешь или просто хочешь, чтобы другие так думали? Он резко повернул голову в мою сторону, в глазах мелькнуло раздражение. — А какая разница? Всё равно никто ничего не изменит. — Разница в том, — мягко продолжила я, — что если ты держишься из последних сил, то тебе может понадобиться поддержка. А если ты действительно справляешься, то это достойно уважения. Я просто хочу понять, как могу помочь. Он помолчал, потом тихо произнёс: — Вы ведь всё знаете. Все об этом говорят!       Я кивнула. Действительно, сегодня я слышала несколько раз от разных учеников, что считают, что это Максим стал причиной из-за чего Соня покончила с собой. Более того, так думали даже его друзья. Сама слышала, как Павленко обвинял его в этом на перемене. — Не важно, кто и что говорит. Люди всегда что-то говорят. Важно лишь твое мнение и отношение к этому. — Что вы хотите? — заметно разозлился Максим. — Хотите знать, считаю ли я себя виновным в смерти Сони?! Да, черт возьми! Считаю! Даже мои друзья считают! Я выдержала его взгляд, не отводя глаз. — Максим, спасибо, что сказал это. Признавать такие чувства — непросто. Он вздрогнул, явно не ожидая такой реакции. — Вы… не будете убеждать меня, что я не виноват? — Нет. Сейчас это было бы неуважительно по отношению к твоим переживаниям. Ты испытываешь вину — и это реальное, тяжёлое чувство. Но давай разберёмся: на чём оно основано? Он сжал кулаки, уставившись в пол. — Она призналась мне в любви, я ее высмеял. Утром ее нашли в петле. Этого мало?! — Максим, ты не можешь нести ответственность за решения другого человека.Ты не читал её мыслей, не знал, насколько ей тяжело. Ты сказал грубые слова — это неприятно, но это не делает тебя виновником её поступка. — А кто тогда виновен?! — выкрикнул он. — Если не я, то кто? — Никто. Иногда люди принимают страшные решения, и в этом нет чьей‑то конкретной вины. Есть обстоятельства, есть внутренние переживания, о которых мы не знаем. Он молчал долго. Потом тихо спросил: — А если бы я тогда не нагрубил ей? — Ты имеешь право задаваться этим вопросом. Это нормально — размышлять, можно ли было что‑то изменить. Но важно не утонуть в них. Потому что ответы на «если бы»мы никогда не узнаем.       Он опустил голову и украдкой смахнул слезы. Я видела, что ему тяжело из-за сложившейся ситуации, тяжело говорить о своих чувствах.       Я молча протянула ему коробку с салфетками.Он взял одну, не глядя, сжал в руке, но не воспользовался — просто сидел, уставившисьв пол, сгорбившись, будто тяжесть слов придавила его к земле. — Максим, — тихо начала я, подбирая каждое слово, — то, что ты сейчас чувствуешь — это горе. И вина, которую ты испытываешь, часть этого горя. Это не значит, что ты действительно виноват. Это значит, что тебе больно, что ты переживаешь потерю. Он резко поднял голову: — Но я же действительно её обидел! Я мог бы…мог бы не высмеивать ее чувства перед всеми! Просто…я не знал, как еще до нее донести, что она мне не нравится, что я не хочу с ней общаться. Все уже шутили, что она моя фанатка! — Ты был не один в той ситуации, — мягкого напомнила я. — Были и другие, кто смеялся.Были те, кто мог остановить это, но не остановил. Никто не мог предвидеть, что случится утром. Он помолчал, потом тихо произнёс: — Мне кажется, я никогда не смогу это забыть. — И не нужно забывать, — ответила я. — Это часть твоей истории, твоего опыта. Но важно не застревать в этом. Ты можешь взять из этой ситуации урок — например, о том, как важно быть бережным к чувствам других. И при этом не нести на себе груз вины, который не твой.       Он поднял на меня взгляд, в котором пробивалась искра надежды: — А как это — не нести? — Через время. Через разговоры. Через осознание, что ты не всемогущ. Ты не можешь контролировать чужие решения, но можешь учиться на своих ошибках. И можешь стать человеком, который в похожей ситуации поступит иначе.       Он медленно кивнул, словно пробуя эту мысль на вкус. — Я могу…идти? — Конечно, если ты больше ничего не хочешь обсудить. — Пожалуй на сегодня достаточно откровенней, — горько усмехнулся Максим, поднимаясь с диванчика.       Следом я поднялась с кресла, встав напротив школьника. — Максим, я хочу напомнить, что все, что ты мне рассказал, не выйдет за пределы этого кабинета. Поэтому, если тебя еще что-то тревожит и ты захочешь поговорить, я всегда тебя жду, — совершенно искренне проговорила я. — Спасибо. Мне…правда стало легче. Вы первая за сегодняшний день, кто не обвинил меня, — его губы дрогнули в подобии улыбки. Я мягко улыбнулась в ответ: — Мне очень важно, что ты поделился этим со мной. Помни: просить о помощи — это не слабость. Это смелость. Максим кивнул, уже чуть увереннее, и направился к двери. — Максим! — внезапно окликнула я парня, когда он уже собирался выйти. — Можешь, пожалуйста, прояснить один момент.       Обернувшись, Морозов-младший посмотрел на меня с недоумением. — Ты в анкете указал, что тебя воспитывал отец, но написал, что у тебя лучше взаимоотношения с мамой… — Да, все верно, — кивнул Максим. — Просто мой биологический отец продал меня Морозову за дозу. А потом Морозов упрятал мою биологическую мать в дурку, а сам издевался надо мной все детство. Но мы с ней наконец-то нашли друг друга, и у нас полная гармония, — усмехнулся парень. — Что?! — я ошарашено уставилась на школьника. — Хорошего вечера, Виктория Сергеевна. Еще увидимся!       Махнув мне рукой, Морозов торопливо покинул кабинет, оставляя меня в недоумении. Что это сейчас было?