Глава 4. Двойное сознание

Прошел месяц. Тягучий, вязкий, как болотная жижа, и бессмысленно долгий. Дни в лаборатории не текли — они сочились, капля за каплей, оставляя после себя лишь налет серой пыли на душах. Главной «победой» этого месяца стало то, что Феликса, наконец, освободили от смирительной рубашки. После двух недель ада на «винте» и последующей недели судорожной ломки, он напоминал тень самого себя. Его тело, привыкшее к тугим путам, отзывалось на свободу частичной атрофией мышц и тугоподвижностью суставов. Чтобы не сойти с ума и вернуть рукам послушность, парень постоянно что-то крутил пальцами, мял края простыни или перебирал невидимые четки — за неделю это превратилось в навязчивый тик. Его гигиена на момент приёма наркотиков была делом персонала: Феликса уводили дважды в день и возвращали вымытым и накормленным через трубку в пищеводе. Он стал идеальным объектом — послушным, выжженным изнутри, физически истощенным расходным материалом. Подготовка к главному эксперименту вышла на финишную прямую. Корпорация C&A решила сыграть в богов: скопировать сознание Кристины — самое стойкое и стабильное из всех — и внедрить его в тело Феликса. Тело парня не жалели, оно было признано дефектным и вторичным. Кристина же была их золотым стандартом. Никто не скрывал, что для Феликса это станет концом. Два разума в одном изношенном сосуде — это путь в пустоту. В тот вечер Феликс вернулся из процедурного кабинета особенно поникшим. Обычно он прятал страх за маской безразличия, понимая: если кто-то один сорвется в истерику, палата превратится в кровавый хаос. Но Кристина видела его насквозь. — Феликс, что-то случилось? — тихо спросила она, сидя на месте- после сегодняшнего эксперимента она еле еле могла ходить. Тот молча вытянул руку, показывая тонкий катетер-бабочку, закрепленный на запястье. Его пальцы едва заметно дрожали. — И что? — не поняла девушка. — Помни... нам завтра пиздец. — А ты не слышала? Ты ведь передо мной была. — Да скажи ты уже прямо! Не томи! Остальные притихли, ловя каждое слово. Феликс тяжело опустился на скрипучую койку. — Помнишь тот эксперимент, когда тебе на пару минут подселяли куски моего сознания? — Как это забыть... до сих пор кошмары снятся. Эти вспышки, твои мысли, плывущие стены и я от твоего лица- девушка поёжилась. — Ну так вот. Завтра всё будет масштабнее. Только теперь не в твою пользу, а в мою. Будут копировать твой разум и подсаживать мне. Кристина замерла. В палате стало так тихо, что было слышно гудение ламп. — Но откуда ты это знаешь? Почему я ничего не слышала? Феликс на секунду задумался, а потом его лицо осветила слабая, почти призрачная усмешка. — Знаешь, в этом дерьме есть свои плюсы. Мозг, пытаясь выжить под кайфом, вытащил из закромов старые воспоминания. Кажется, я вспомнил медицинскую латынь. Слышал, как эти мясники переговаривались в коридоре. — Ты знал латынь?! — вскрикнула Рагата с соседней койки. — Не забывайте, вы всё ещё не знаете моего прошлого, — Феликс ехидно улыбнулся, пытаясь выдавить привычную порцию сарказма, но в глазах его плескался холодный ужас перед завтрашним днем. — И что это значит? — голос Кристины дрогнул. — Что будет со мной? А с тобой? — Собой ты останешься, — Феликс внимательно посмотрел на её руки. — Они снимут слепок. А вот я... — он замолчал, рассматривая катетер. — Я стану коммунальной квартирой. И боюсь, места для двоих в черепушке не предусмотрено. — Ты хочешь сказать, что они сотрут тебя? — Либо сотрут, либо я сойду с ума от тебя в моей голове, — он попытался рассмеяться, но звук вышел сухим и надтреснутым. — Знаешь, Крис, если я завтра перестану шутить — значит, эксперимент удался. — Это не смешно, Феликс! Мы должны что-то сделать! — прошептала Зубл, подаваясь вперед. — Мы не можем просто ждать, пока они сделают из него флешку! — А что ты сделаешь, Зуби? — Феликс посмотрел на неё с горьким пониманием его будущего. — Дверь заперта, у них автоматы, а я даже ложку держать нормально не могу. Он снова перевел взгляд на Кристину и добавил тише, так, чтобы слышала только она: — Если завтра я буду смотреть на тебя и не узнавать... обещай мне одну вещь. — Какую? — слезы обожгли её глаза. — Добей меня. Не дай им использовать моё тело как клетку для твоего клона. Пообещай. Кристина не ответила, лишь крепче сжала его холодную ладонь, понимая, что эта ночь — возможно, последняя, когда он всё ещё Феликс, а не просто биологический контейнер для чужих данных. Ночь в палате была пронизана липким страхом. Феликс сидел на кровати, его пальцы привычно перебирали край простыни, пытаясь вернуть чувствительность онемевшим суставам. Кристина сидела рядом, почти не дыша. — Парамедик... — прошептала она, переваривая его признание. — Так вот почему ты так спокойно реагировал на кровь. Ты ведь не просто знал теорию. — Я вырос в детдоме, Крис, — Феликс горько усмехнулся, глядя на свои бледные руки. — Там ты либо учишься бить первым, либо быть побитым. А я выбрал третье, связаться в компанией и уйти в наркоту. Он замолчал, и в его взгляде промелькнула тень того молодого парня, который когда-то верил в спасение. — На скорой я и поработать тольком не успел, только практика. Иронично, да? Сначала хотел спасать жизни, а потом сам стал расходником для C&A. Феликс повернулся к Кристине. Его лицо, осунувшееся и бледное, сейчас выглядело пугающе честным. — Завтра они используют мои знания против меня. Моя память парамедика — это структура, на которую они натянут твою личность. Им нужно моё тело, только чтобы провести свои планы. Крис, если послезавтра я посмотрю на тебя и начну проверять твой пульс вместо того, чтобы подколоть... — он запнулся, и его голос сорвался. — Значит я окончательно сдох. Остался только носитель. Утро было холодным и пахло озоном. Феликса вели по коридору. Он смотрел на мелькающие лампы на потолке — точно так же, как на них смотрели пациенты в карете скорой помощи. Только теперь пациентом был он сам, а надежды на реанимацию не было. Интересно, почему именно сейчас вспоминалось его медицинское образование, вроде 4 года в цирке он молчал. Его зафиксировали в кресле. Электроды впились в виски. В соседнем боксе Кристина уже была подключена к системе сканирования. — Субъект 016 готов к интеграции, — прозвучал голос профессора. —Начинаем перенос. Феликс почувствовал, как в его голову ворвался чужой шепот. Сначала это были просто обрывки образов, но вскоре они превратились в сметающее всё на своем пути цунами. Сознание Кристины — её эмоциональность, её хрупкость, её стойкая мораль — начало ввинчиваться в его разум, словно стальной бур. — Конфликт синапсов! — выкрикнул лаборант. — Субъект пытается структурировать входящие данные как медицинскую информацию! Феликс закричал. В его голове смешались протоколы сердечно-легочной реанимации и воспоминания Кристины о первом дне в школе. Он пытался купировать её чувства, как приступ аритмии, но их было слишком много. Его собственное Я — детдомовское одиночество, запах асфальта после дождя, горечь поражения за каждого потерянного пациента — начало блекнуть, превращаясь в белый шум. — Повышайте интенсивность! Стирайте его личностные фильтры! — скомандовал профессор Тело Феликса выгнулось в кресле. Зубы хрустнули, на губах выступила кровь. В этот момент он в последний раз посмотрел на Кристину через стекло. Его взгляд был не взглядом Джекса — это был взгляд того самого парамедика, который понимает, что время смерти наступило. — 80%... 95%... Синхронизация завершена. Свет в глазах Феликса погас на мгновение, а затем загорелся снова. Но это был другой свет. Когда врач подошел к нему и тронул за плечо, парень вздрогнул всем телом. — Феликс? Как самочувствие? Он медленно поднял голову. Рука, которая раньше уверенно, даже под кайфом, держалась за поручни, теперь нервно теребила кутикулу ногтей — жест, характерный только для Кристины в моменты высшего напряжения. — Я... — его голос был тихим и странно мягким. — Я чувствую себя... неправильно. Слишком много людей... слишком много боли... Пожалуйста, закройте шторы, свет слишком громкий. Он посмотрел на свои руки с ужасом. Он помнил, как этими руками спасал людей, но теперь он чувствовал, что эти руки принадлежат кому-то другому. Феликс замолчал внутри него навсегда, оставив после себя лишь сломанный инструмент, в котором теперь испуганно билось отражение души Кристины. Это состояние стало истинным воплощением кошмара: не просто подселение, а диффузия — когда две личности превращаются в однородное месиво, где невозможно понять, где заканчивается детдомовский отпрыск и начинается стойкая, но измученная девушка. Когда «Феликса» вернули в палату, он сел на койку, глядя на свои руки с таким выражением лица, будто это были два ядовитых паука. Рагата и Зубл затаили дыхание. — Феликс?.. — осторожно позвала Рагата. Он медленно повернул голову. Движение было резким, по-мужски угловатым, но взгляд... взгляд был абсолютно Кристининым — влажным, испуганным, полным той самой виноватой нежности. — Я... я проверяла пульс, — прошептал он. Его голос звучал как странный резонанс: интонации Феликса, но лексика и темп Кристины. — Я помню, как накладывать жгут при артериальном кровотечении, но в то же время я чувствую, как у меня... у меня дома в шкафу лежит синее платье, которое я ненавижу. Рагата, почему я помню платье? И почему мне хочется сосчитать ваши вдохи в минуту? — О боже, — выдохнула Зубл, закрывая рот ладонью. — Они их смешали. Это был хаос. Его сознание пыталось лечить её панику, но её же паника, внедренная в него, мешала ему это делать. Ночью, когда палата погрузилась в полумрак, диалог между ними стал еще более пугающим и интимным. Феликс сопротивлялся остатками своего разума, чтобы не выкинуть какой-нибудь херни. — Помнишь, ты рассказывала Рагате про свою первую любовь? — вдруг спросил он, глядя в стену. — Его звали Марк, и он пах дешевым одеколоном и сигаретами. Кристина вздрогнула. — Я не рассказывала этого Рагате. Я вообще никому об этом не говорила. Феликс повернулся к ней. В синем свете ламп его лицо казалось маской. — Значит, это теперь моё. Я помню, как у тебя дрожали колени, когда он тебя поцеловал. Но знаешь, что странно? Поверх этого воспоминания я вижу лицо ребенка, которого я не смог откачать в своей первой смене на скорой. Марк и этот ребенок... они теперь стоят в одном ряду. Твоя любовь и моя самая большая неудача. Они переплелись, Крис. Мы теперь — одно существо. Я знаю все твои секреты, — его голос стал горьким. — Я знаю, почему ты не ешь. Это РПП. — Феликс, остановись... — Кристина заплакала, закрывая уши. — Хватит. Ты — это ты. Ты парамедик. Ты Джекс. Вспомни Цирк! — Цирк? — он замолчал. Его зрачки расширились. — Цирк... я помню Кейна. И я помню, как ты плакала в офисе, когда увидела пульт. Но в то же время я помню, как зашивал себе ногу в общежитии медучилища. Что из этого правда? Я не знаю, чей это голос у меня в голове. Я сойду с ума. Они не просто скопировали тебя, — прошептал он, и в его голосе прорезалась та самая холодная латынь парамедика. — Consummatum est. Всё кончено. Меня скоро не станет окончательно. В ту ночь они поняли: C&A добились своего. Они создали нечто, что нельзя разделить. Пытка стала абсолютной: теперь Феликс страдал за двоих.