Часть 7

Холодный ветер в переулке пах дождем, ржавчиной и старым мусором. Он свистел между кирпичными стенами, завывая в пустых вентиляционных решетках. Шаги Андерсона, бесшумные на асфальте, теперь отдавались глухим эхом от глухих стен складов. Именно тогда он остановился. Не потому что путь преградили. Тело застыло само — мышцы спины и плеч сгруппировались в ответ на невидимый, но физически ощутимый взгляд. Тяжелый. Не любопытный, а изучающий. Холодный и безоценочный, как свет скальпеля в операционной. Из темноты за углом, бесшумно обвив карниз ржавой водосточной трубы, выплыла серая полоса ткани. За ней возник и ее владелец. Айзава Шота. Его черные волосы слипались от ночной влаги, падая на бледное, изможденное лицо, но не скрывали глаз. Глаз, которые не спали, кажется, неделями, и в которых светилась не усталость, а холодная, хищная ясность. Темные круги под ними казались впадинами в черепе. Вокруг шеи, как шарф, но с мертвой хваткой удава, была обмотана лента-захват. Остальной темный костюм сливал его с тенями так идеально, что казалось, он не вышел из темноты, а сгустился из нее. Он не встал в стойку. Просто стоял, слегка сутулясь, руки в карманах. Но каждая линия его тела кричала о готовности. Пружина, сжатая до предела, но не дрогнувшая ни на миллиметр. — Шумно отметился, — голос Айзавы был низким, хриплым от недосыпа и полным плоского, леденящего сарказма. — Стремишься в топы. Глупо. Или... расчетливо? Андерсон повернулся к нему всем корпусом. Медленно. Суставы не хрустели — они двигались с маслянистой тишиной дорогого механизма. Его оранжевые щели-глаза встретились с прищуренным взглядом героя. Он ждал — ждал ощущения пустоты, потери силы, знакомого щелчка отключения причуды. Ничего. Абсолютная тишина внутри. Интересно. Значит, раскусил. Или проверяет. Умно. — Внимание — разменная монета, герой, — ответил Андерсон, его голос прозвучал как перекатывание валунов в глубокой пещере. Серая лента у ног Айзавы шевельнулась, край ее приподнялся на сантиметр, настороженно. — Я сегодня просто сделал громкий вброс. А ты... патруль ведёшь? Или цель уже на прицеле? Айзава проигнорировал вопрос. Его взгляд, будто рентген, скользнул по фиолетово-чёрной, бронированной коже, по рельефу мускулов, неестественному для человеческой анатомии, задержался на острых, слегка изогнутых когтях. — Стабильная мутационная форма, — констатировал он. Голос был ровным, без эмоций, как голос патологоанатома. — Не временное усиление. Постоянное изменение биологической структуры. Моя способность здесь... бесполезна. Он сказал это не как признание слабости, а как скучный отчет о погоде. Но его глаза не отрывались. Они сканировали, выискивая: как стоит тяжесть тела, куда смотрят плечи, как дышит грудная клетка. Искал слабости, которые не зависели от причуды. — Значит, по старинке, — продолжил Айзава. Его рука плавно вышла из кармана. Пальцы, длинные и цепкие, мягко коснулись свободного конца ленты. Движение было привычным, как дыхание. — Ты — нарушитель спокойствия. Визуально — угроза высокого класса. Основания для задержания и выяснения обстоятельств имеются. Из груди Андерсона вырвался тот самый звук — низкое, клокочущее урчание, похожее на ворчание спящего дракона. — «Визуально». Снова эта пластинка. В уставе героев первый пункт — «суди по обложке»? Сегодня я пальцем никого не тронул. Более того, оказал услугу по культурному обогащению. Какой параграф нарушил? Неправильным тоном кожи? Айзава промолчал на два такта мерного гула города. Ветер шевелил его волосы и заставлял ленту извиваться у его ног, как живую змею. — Слишком связно говоришь для уличного отребья, — пробормотал он себе под нос, столь же монотонно. Затем, громче: — Слишком спокоен. Это либо высшая степень контроля, либо полная оторванность от реальности. Оба варианта — красные флаги. Он сделал шаг вперед. Один. Плавный, кошачий. Дистанция сократилась. Лента у его ног приподнялась выше, ее конец замер в воздухе, готовый к броску. — Поэтому, «артист». Продемонстрируй, что умеешь без своего шумового оформления. Или проследуем тихо и культурно. Андерсон не отступил. Он медленно, почти с театральным изяществом, развел руки в стороны. Ладони с блестящими, как полированная кость, когтями были пусты. — Видишь? Никакого оружия. Только я. И моя неотъемлемая, как ты верно подметил, биология. Ты хочешь задержать меня за... форму существования? Герой, ты впадаешь в мракобесие. Разочаровываешь. Тишина в переулке стала густой, звонкой, как натянутая струна. Два охотника. Один, чей главный клык оказался бесполезен против брони. Другой, чья игра только начинала раскручивать сюжет. Айзава прищюрился так, что глаза превратились в узкие темные щели. — Интересно, — произнес он наконец, и впервые за весь разговор в его голосе прозвучала не сонная ирония, а ледяной, профессиональный интерес. — Крайне интересно. Андерсон резко развернулся на месте — и рванул с места. Но не мощным, сокрушающим асфальт спринтом монстра. Нет. Он побежал смешно. Задрав локти, нелепо топая своими массивными ступнями, громко шлепая ими по лужам, и размахивая длинными руками, будто пытаясь взлететь. — Стоять! — рявкнул Айзава, и его голос, всегда монотонный, дал трещину, в которой звенело чистое, немое изумление. Его мозг, алгоритмы которого были заточены под оценку угроз и боевые паттерны, на секунду завис, обрабатывая этот сюрреалистичный баг. Инстинкт догнал быстрее — тело рванулось в погоню, лента взметнулась в воздух серым бичом. Андерсон, не сбавляя грохочущего, нелепого темпа, оглянулся через плечо и прокричал своим демоническим басом, который теперь звучал как обиженный тинейджер: — Отвяжись, психопат! Иди геройствуй с кем-нибудь нормальным! А от меня — отъебись, расист! За внешность преследуешь! Он влетел в узкий проход между складами, нарочно зацепил плечом ржавый мусорный бак. Тот с оглушительным лязгом и грохотом опрокинулся, покатившись и рассыпая содержимое. Айзава, не сбавляя хода, перепрыгнул через хаотично катящуюся преграду, его лента на лету щелкнула по железу, отшвырнув банку в сторону. — Кончай клоунаду! — его голос стал резким, с проступившим в нем раздражением. Ситуация выбивала почву из-под ног, нарушала все протоколы. — Сам ты клоун! — донеслось из темноты впереди, сопровождаемое грохотом хлопнувшей металлической двери. — У меня права! На передвижение и самовыражение! Я — творческая личность! Айзава вырвался из прохода на пустынную освещенную улицу. Никого. Только быстро затихающий вдалеке топот тяжелых, нелепо шлепающих шагов. Он остановился, грудь слегка вздымалась под темным костюмом. Глаза, суженные до щелочек, сканировали крыши, окна, темные подворотни. Пальцы бессознательно сжимали и разжимали конец ленты. Он простоял так несколько секунд, вслушиваясь в наступившую тишину. Потом плечи его слегка обвисли, и он испустил долгий, тяжелый выдох. — Творческая личность, — пробормотал он, возвращаясь к своему мертвому, лишенному эмоций тону. — С мутационной причудой, высоким интеллектом, знанием юридических норм и манией преследования. Идеальный шторм идиотизма. Он медленно повернулся и поплелся прочь, обратно в знакомую сеть маршрутов. Но в его обычно расслабленной, сонной походке теперь читалась легкая, едва уловимая скованность. В ментальном досье появилась новая папка. С надписью «Раздражающие аномалии». В трех кварталах оттуда, в глубокой тени пожарной лестницы, Андерсон прислонился к холодному металлу. Убедившись, что за ним не следят, не преследуют, он позволил себе тихое, булькающее хихиканье, которое вырвалось из его горловой щели, как пузыри из смолы. Отлично. Сбил с толку. Принцип «абсурдной неуязвимости» работает. Не давать вписаться в их шаблоны. Ни жертва, ни злодей. Помеха. Неудобство. С этим они не умеют работать. Он оттолкнулся от лестницы и зашагал дальше, нарочито громко и фальшиво напевая себе под нос гитарное соло из «Stricken». Вразвалку. Как мирный, хоть и странно выглядящий, прохожий, возвращающийся с ночной прогулки. На следующий день. Рассвет. Интернет не проснулся. Он взорвался. Не метафорически. Серверы крупнейших платформ захлебнулись, как тонущие корабли в шторме из лайков, репостов и запросов. Хештег #ДемонСГитарой взлетел на вершину трендов, за ним, как щупальца, потянулись #ДраконьяДуэль, #БеготняОтГероя и #РасистАйзава. Контент плодился в трех измерениях. 1. Выступление. Запись с концерта, сшитая из десятков телефонных кадров, дробилась на части, как голограмма. Гифка с висящим под потолком монстром, из которого льется соло. Короткое видео, где когтистая лапа бьет по струнам, а из динамиков вырывается рёв: «МЕНЯ НЕ ЗАБУДУТ!». Этот звук стал рингтоном, его ставили на будильник, под него тренировались. 2. Расследование. Лента с камерами наблюдения (слитая кем-то «доброжелателем»), любительские съемки. Монтаж. Вот он, чудовищный и вежливый, сидит на асфальте с Белым Кроликом. Крупный план — ее уши дёргаются от недоумения. Вот он стоит, склонив голову, слушая монотонные выпады Сотриголовы. А вот — комичный побег, снятый из окна квартиры: огромная фигура топает, размахивает руками, за ней, словно тень догоняет кошмар, несется герой с развевающейся лентой. Мемы рождались мгновенно: на лицо Айзавы накладывали текст «Когда твоя причуда бесполезна», на Андерсона — «Мои права нарушают!». 3. Личность. Пустота. Ни имени. Ни прошлого. Нулевые отметки во всех базах данных героев, преступников, граждан. Эта информационная черная дыра засасывала всё: теории о секретном оружии корпораций, об инопланетянине-музыканте, о демоне, призванном силой хэви-метала. Кто-то писал диссертации о его возможной причуде, кто-то — фанатскую лиру о его трагическом прошлом. Кабинет директора, Академия Юэй. Нэдзу сидел за огромным столом из темного дерева. В воздухе витал тонкий аромат дорогого чая. Перед ним на нескольких экранах в беззвучном режиме плыли одни и те же кадры: висящий гитарист, диалог в переулке, нелепая погоня. Зверёк-причуда на его голове не шевелился, его черные бусины-глаза были прикованы к мониторам. — Хм-м-м-м, — протяжный, задумчивый гул вырвался из груди принципала. Он отхлебнул чаю. — Очень. Очень показательный субъект. Не проявляет прямой агрессии, но и не демонстрирует покорности. Не скрывается, но и не лезет в драку. Привлекает внимание целенаправленно, но... с какой-то своей, весьма изощренной целью. Айзава-кун, — он повернулся к темному углу комнаты. — Ваша экспертная оценка? Из груды желтого спального мешка у стены не последовало движения. Только один глаз, сверкнувший из-под прядей спутанных черных волос, сузился. — Надоедливый. Неглупый. Ведет какую-то свою партию. Причуда — стойкая мутация, мой анти-эфир на нее не действует. Физически мощный. Координация отличная. И... — пауза, едва заметная. — Он знает, как вывести из равновесия. — О-хо-хо! То есть он вас раскусил с первого взгляда? — Нэдзу мягко усмехнулся, поправляя очки. — Он пытается переписать правила игры, — продолжил Айзава, игнорируя уточнение. — Обесценивает статус героя, переводя любое взаимодействие в плоскость абсурда или социального конфликта. Если эту тактику подхватят другие... будет головная боль. — И какую же стратегию вы предлагаете? — спросил Нэдзу, ставя фарфоровую чашку на блюдце с тихим звоном. — Наблюдать, — монотонно прозвучало из мешка. — Он себя еще покажет. Когда совершит реальное, неоспоримое нарушение... тогда и поговорим на серьезные темы. Бар «У Горгульи». Поздний вечер. В воздухе стояла плотная смесь запахов: дешевое пиво, сигаретный дым, старое дерево и человеческий пот. На большом экране, где обычно шли бои, теперь крутили концертное видео. Клиенты — люди с шрамами, грубыми лицами и негеройскими позами — смотрели, не отрываясь. Когда на экране Андерсон впивался когтями в потолочную ферму, по залу пронесся одобрительный гул, стук кружек по стойке. — Видал, а? — хрипло крикнул коренастый мужчина с татуировкой паука на шее. — Это не их полированная геройская хрень. Это по-нашему. Сила и... похуизм настоящий. Наш человек. — Тихо, болван, — шикнул бармен, вытирая бокал, и кивнул на экран, где теперь показывали стычку с Айзавой. — Глянь, с кем он связывается. Это Сотриголова. Он шуток не понимает. — Да этот «демон» и его обвел! Слышал, как он его расистом огрел? Ха! Новый народный мститель! В самом темном углу, за столиком, залитым пятнами от старых напитков, сидел молодой человек. Синие, растрепанные волосы. Сухая, бледная кожа. Пальцы правой руки — все пять — медленно, с нажимом скребли по деревянной столешнице, оставляя неглубокие белые царапины. Его красные глаза, широко раскрытые, не мигая, смотрели на экран. На отражение оранжевых щелей и оскала в стекле витрины. В уголке его рта, сухого и потрескавшегося, дрогнула. Сначала чуть. Потом растянулась в нечто, напоминающее одержимую, голодную ухмылку. — Учитель был прав... — прошептал Томура Шигараки, и его голос звучал хрипло, с восхищением. — Он и вправду... нечто особенное. А Андерсон в это время, ни о чем не подозревая (или тщательно делая такой вид), спал. Не в кровати. На плоской, покрытой гравием крыше заброшенной фабрики. Утреннее солнце, еще не жаркое, грело его темную, бронированную спину. Рядом, на сложенной вчетверо куртке, лежал выключенный, дешевый кнопочный телефон. Он не видел, как его образ — искаженный, увеличенный, запечатленный в моменте ярости или абсурда — смотрел с экранов телевизоров в витринах, мелькал в лентах соцсетей, становился темой для споров в школах и офисах. Но глубоко внутри, под слоями расчетливого ума, подавленного гнева и вынужденного спокойствия, теплилось смутное, почти неосознаваемое чувство. Не радость. Удовлетворение. Четкое, как щелчок затвора. Первый акт сыгран. Сцена освещена прожекторами. Зрители в зале, их дыхание замерло. Теперь... теперь можно было ждать, когда поднимется занавес для главного действия. Или когда кто-нибудь из зрителей решит выйти на сцену.