Часть 19

Над академией Юэй плыл тонкий, звенящий воздух, пахнущий остывающим бетоном и далёкой грозой. На крыше, в её единственно правильной точке для обзора, сидела Леди Наган. Правая рука, ставшая винтовкой, покоилась на колене, холодный приклад упирался в щёку. В линзе прицела ползли знакомые картинки: пустынный тренировочный полигон, верхушки ограждения, проблеск далёкой магистрали. Здесь, на высоте, было тихо. В ушах стоял лёгкий звон — не от выстрелов, а от непривычного покоя. Сердце билось ровно, неспешно, не срываясь на бешеный ритм по сигналу тревоги. Внезапно в поле зрения, прямо на резкую грань парапета, приземлилась крошечная тёмная точка. Зрачок автоматически сфокусировался. Птенец. Не птица даже, а пушистый комочек угля с двумя бусинками-глазками. Сидел, не шелохнувшись, и смотрел прямо в объектив, будто знал, что за ним наблюдают. Отвести взгляд от прицела. И тут же — мягкое, тёплое прикосновение к щеке. Ещё одно — на плечо. Тихое, беззвучное порханье, похожее на падение чёрных снежинок. Они появились бесшумно. С десяток таких же птенцов. Один устроился в складках плаща на её коленке, другой вцепился лапками в прядь волос у виска. Они были невесомыми, тёплыми. Их пух, тонкий и шелковистый, щекотал кожу. Они распушились, ловя последние лучи солнца, и затихли, издавая едва слышное, утробное мурчание. Наган замерла. Дыхание застряло в горле. В глазах, всегда холодных и сфокусированных, мелькнула трещина — чистое, детское недоумение. Медленно, будто боясь спугнуть сон, она поднесла палец к птенцу на колене. Крошечные коготки тут же вцепились в кожу, а комочек издал довольный, похожий на кошачье урчание, звук. В классе 1-А пахло мелом, древесной панелью и подростковым напряжением. Полночь, чей деловой смокинг сегодня был особенно вызывающе строгим, чертила на доске схему: «Сила → Ответственность → Ограничение». Обсуждали пропорциональность. В самый разгар спора о допустимом ущербе в оконное стекло постучали. Тук-тук-тук. Не птичьим клювом, а аккуратно, словно кончиком карандаша. Все головы повернулись к окну. На узком подоконнике сидел тот самый пушистый комочек и смотрел в класс с деловитым интересом. Полночь приподняла бровь. Легкая улыбка тронула уголки её губ. Щелчок защёлки, скрип рамы — форточка открылась. Птенец, не раздумывая, впорхнул внутрь. Прокружил над головами, вызывая вздохи у девушек и недоумённые взгляды парней, и плавно опустился на раскрытую ладонь рыжеволосой студентки. Та застыла, глаза округлились. — Ой, — вырвался у неё сдавленный восторженный шёпот. — Смотрите какой! И тут в открытый проём хлынула пушистая лавина. Ещё двадцать, тридцать, сорок идентичных чёрных комочков. Воздух наполнился мягким шелестом крошечных крыльев и безмятежным щебетом. Они облепили парты, повисли на доске, уселись на плечи ошарашенным ученикам. Несколько штук устроилось прямо на строгих плечах Полночь, безнадёжно нарушив её суровый образ. В этот момент дверь в класс тихо отворилась. На пороге стояла Наган. И была она похожа на ожившую гравюру: с головы до ног её покрывал шевелящийся, тёплый плащ из десятков чёрных птенцов. Из этой живописной кучи светились только её фиолетовые глаза — растерянные и невероятно уязвимые. И в ту же секунду в окно, раздвигая воздух могучими крыльями, влетела она. Большая ворона. Размером с ястреба. Её перья отливали металлическим сине-зелёным блеском, как лужа с бензином. Глаза горели знакомым, леденящим душу чёрно-красным калейдоскопом. Птица приземлилась на спинку стула рядом с Наган, выпрямилась и открыла клюв. Из горла вырвался голос. Голос Андерсона, но с лёгкой механической трескотцей, будто из дешёвого динамика: — Подарок. Для нервной системы. Рекомендовано лучшими неврологами леса. Наган шагнула вперёд. Птенцы на ней встревоженно зашевелились. — Андерсон? Где ты? Ворона наклонила голову. Красные зрачки сузились. Зазвучал тот же голос, но теперь с плоской, мёртвой интонацией автоответчика: — Абонент временно вне зоны действия. Оставьте сообщение после сигнала. Бип. Не дав никому опомниться, огромная птица мощно оттолкнулась от стула и выпорхнула в окно, растворившись в багровеющем небе. В классе повисла тишина, которую нарушил птенец, устроившийся на голове у рыжей студентки. Он звонко, на всю аудиторию, прокричал идеальной копией усталого голоса Айзавы: — Всё. Незачёт. Всем дополнительное задание. Потом радостно чирикнул. Класс взорвался. Смех, восторг, вопросы, перекрывающие друг друга — идеальная, абсолютная неразбериха. В другом крыле царила иная атмосфера. Воздух был спёртым, тяжёлым от сонной скуки. Айзава, закутанный в свой жёлтый кокон, вяло чертил мелом на доске, его голос монотонно бубнил что-то о тактике задержания. Тук. Тук-тук. В стекло. Айзава, не оборачиваясь, лениво махнул рукой в сторону окна. Ближайший ученик открыл. В просвет впорхнул птенец. Тот самый. Покружил под потолком, сделав один почётный круг, и направился прямиком к учителю. Айзава медленно повернул голову. Его прищуренные, обведённые тёмными кругами глаза безразлично проводили птенца, который трепеща крылышками, садился прямо в его сложенные лодочкой ладони. Птенец устроился, распушил пух, похожий на первый иней, и замолк, уставившись снизу вверх. Айзава смотрел на него. Тишина в классе стала звенящей. И тогда в открытое окно ворвался поток. Целая стая. Они заполнили комнату, усевшись на карнизы, учебники, мониторы. Последней, бесшумной тенью в дверном проёме, появилась Наган, всё ещё облепленная молчаливыми птицами. Все птенцы разом замолчали. Тот, что на ладонях Айзавы, шевельнулся. Поднял головку. И тоненьким, но чётким голоском, скопировав самую суть интонаций Андерсона, произнёс: — Расист... Эхо подхватило с карнизов и парт, создавая жутковатый стереоэффект: — Расист... расист... Первый птенец, с издевательской протяжностью: — Лошара... Хор поддержал: — Лошара... лошара... Клювик пошевелился в раздумье. — Тридцатилетний дествиник... — выдал он с лёгкой, узнаваемой картавинкой. Хор, сбившись, попытался повторить: — Дествиник... дествиник... Айзава не моргнул. Он смотрел на птенца с тем же выражением, с каким смотрел на гору невыполненных отчётов. — Нету тридцати, — пробурчал он в пространство. — Демонюга сранная. Птенец оживился. — А сколько... сколько, сколько... — запищал он, подражая детскому любопытству. — Когда день рождения?... Я подарю такому сухарику, как ты, то, от чего твоё лашарное сердце будет биться в тепле... Наркоман. Последнее слово прозвучало сочно, с той самой презрительной нежностью. В классе кто-то подавил хриплый смешок. Айзава медленно перевёл взгляд с птенца на Наган у двери, потом обратно. Веки дрогнули. — Эй, — его голос приобрёл опасную, шершавую окраску. — Не зли. Сделаю цыплёнка табака. На завтрак. Птенец на его ладонях откинул голову назад и издал звук — точь-в-точь короткий, сухой человеческий смех. — Ха... Нашёл сказать такую чушь... — пропищал он с ледяным презрением. — И посмотри на себя. Выглядишь как заядлый наркоша. Тебе нужен отдых. И кошка-жена. После этого он удовлетворённо надулся, устроился поудобнее прямо в ладонях и прикрыл глаза. Остальные птенцы, как по команде, тоже притихли, уставившись на учителя десятками чёрных бусинок. Айзава стоял, держа в руках притворяющегося спящим посланника хаоса, окружённый морем пуха. Он тяжело, будто поднимая гирю, вздохнул. На оживлённой улице город выдыхал вечернюю усталость. Он шёл по тротуару, выходя из круглосуточного магазинчика с маленьким пакетом в руке. Всемогущий. Вернее, его тень. Каркас, обтянутый бледной, почти пергаментной кожей. Кости выпирали под тонкой тканью ветровки. Он двигался медленно, бережно, словно каждое движение отнимало последние силы. С карниза пятиэтажки спикировала чёрная точка. Приземлилась ему на согнутую, костлявую ключицу. Едва ощутимый вес. Вторая — на руку, обхватывающую пакет. Третья, четвёртая, пятая... Они облепили его, как живая, тёплая броня. Их крошечные лапки цеплялись за ткань, пушистые бока согревали остывающую кожу. И зачирикали. Хором, настойчиво, с искренней птичьей тревогой: — Тощий... тощий... тощий... — Замёрзнет... замёрзнет... Всемогущий остановился. Его острые, всё ещё пронзительные глаза, широко открылись. Он смотрел на птенцов, облепивших его руки, плечи, даже макушку. Суровые складки у рта дрогнули. Что-то давно забытое, тёплое и щемящее, кольнуло глубоко внутри. Он не сбросил их. Постоял так, позволив редким прохожим увидеть сюрреалистичный памятник надежде: живой скелет, укрытый роем чёрных, заботливых сердец.