Часть 20

Пустынная школьная площадка пахла остывающим асфальтом и пылью. Качели, на которых она сидела, скрипели усталым, ржавым скрипом под её лёгким весом. Химико Тога, двенадцать лет, раскачивалась едва заметно, пятками прочерчивая в пыли неглубокие борозды. Два небрежных пучка светлых волос колыхались на ветру. Жёлтые, кошачьи глаза, обычно прищуренные, сейчас были широко открыты и смотрели в никуда. Под ними лежали фиолетовые тени, неестественно густые для ребёнка. Когда губы растягивались в попытке улыбки, обнажались острые, выдающиеся вперёд клыки. Внутри что-то шевелилось. Не мысль, а физическая тяга — глухая, ноющая пустота где-то в глубине горла, заставляющая сглатывать слюну, которая казалась безвкусной и густой. Она помнила вкус. Медный, тёплый, живой. Память о птичьем перышке, зажатом в маленькой руке, и о том, как челюсти сами сомкнулись, жадно впиваясь в тёплую плоть. После было стыдно. И страшно. И снова пусто. Тихое порханье, похожее на падение мягкого пепла. Сначала одна точка тепла на колене. Потом ещё — на плече. Ещё — в волосах. Они спускались бесшумно, облепляя её со всех сторон. Крошечные, чёрные, с переливчатым фиолетовым отливом на пухе. Их тёплые тельца образовали вокруг неё живой, шевелящийся кокон. И защебетали. Голоса были нежными, ласковыми, полными искреннего восторга. — Какая красивая девочка... красивая-красивая... — щебетал один, уткнувшись клювиком в её джинсы. — Милая... премилая... — вторил другой с её плеча. — Улыбочка... покажи улыбочку... — нашептывал третий, сидящий у неё на ладони. — Глазки-кошечки... умные глазки... Химико замерла. Качели остановились. Её жёлтые глаза расширились, отразив десятки крошечных чёрных бусинок-глаз, смотрящих на неё. Страха не было. Было щемящее, тёплое изумление. Внезапно все птенцы разом замолчали. Тишину нарушил только один, самый крупный, устроившийся у неё на коленке. Он повернул к ней голову, и его блестящий взгляд стал сосредоточенным, почти взрослым. — Девочка милая, — пропищал он чётко, отчеканивая каждый слог. — Отнеси меня к своим родителям. Я с ними поговорю. Чирик. Химико медленно кивнула, чувствуя, как пух на её шее шевелится. — Зачем...? — выдохнула она, и голос прозвучал сипло, будто она давно не говорила. Птенец склонил голову набок. Клювик щёлкнул. — Твоя причуда хочет разной крови. Не дашь — она тебя сожрёт изнутри. Я помогу. Чирик. — Он потыкался мягким клювом в её ладонь. — Ты — чудо. Но твою беду не лечат. Это плохо. Молчишь о боли — вредишь себе и другим. Сорвёшься. Причуда победит. Чирик... чирик... И будет беда. Химико сглотнула. В горле встал ком. В глазах, поверх изумления, выступили слёзы — не от горя, а от дикого, невероятного облегчения. Кто-то видел. Понимал. — Тебе нужна кровь. Разная. Это — нужда, как вода, — продолжал птенец, его щебет стал размеренным, как речь мудрого доктора. — Её можно брать в больнице, за деньги. Я объясню. Чирик. Если они не услышат... я найду способ. Чтобы твоя нужда была утолена. Милая девочка. Он устроился поудобнее на её колене, свернулся тёплым комочком и замолк, наблюдая за ней. Химико медленно поднялась. Десятки маленьких лапок впились в ткань её одежды. Она пошла через двор, к освещённым окнам школы, чувствуя себя внутри живого, дышащего, тёплого панциря. Учительский стол был завален стопками тетрадей, пахло мелом и застоявшимся кофе. Молодая учительница вздрогнула, когда дверь открылась. В проёме стояла Химико Тога, и с неё, как живые чёрные струйки, стекали, перепархивали на парты и карнизы десятки пушистых птиц. Класс продлёнки ахнул. — Тога-чан? — учительница бессильно опустила красную ручку. — Это... что? Птенец с ладони Химико вытянул шею. — Позвоните её родителям. Чирик. Немедленно. Механические движения: поднята трубка, набран номер из картотеки. Длинные гудки. — Алло? Школа. Беспокоимся о Химико, не могли бы вы... Голос в трубке, раздражённый, фоновый гул совещания: «...не до этого. Всё в порядке? Нет? Разбирайтесь сами». Щелчок. Учительница опустила трубку, растерянно развела руками. — Они... не могут. Птенец на ладони повернул голову к Химико. — Окно открой, милая. Девочка, не отрывая взгляда от птицы, подошла к большому окну. Щелчок защёлки, скрип рамы — створка распахнулась. В класс ворвался вечерний воздух, закрутил бумажки на столе. И в этот проём, без единого взмаха, вплыла она. Огромная ворона. Размах крыльев задевал косяки. Перья отливали сине-зелёной сталью. Бесшумное приземление на учительский стол. Когти поскребли по дереву. Алые точки-зрачки холодно обвели комнату. Поворот головы к учительнице. Кивок на телефон. Низкое, каркающее: «Дай». Учительница, заворожённая, протянула аппарат. Ворона ловко подхватила его клювом, затем прижала к основанию шеи, где перья сформировали подобие руки. Из клюва полился голос. Низкий, хриплый, с лёгким механическим эхом — голос Андерсона: — Слышь, петух, — тихо, но так, что мурашки побежали по коже у всех в классе. — Тащи свою задницу сюда. Сию секунду. Или я лишу тебя родительских прав методом пергаментной кастрации. Через суд, через опеку, через газеты. Усвоил, занятой человек? Двадцать минут. Не явишься — начинаю. — Пауза, в которой слышно лишь тяжёлое дыхание вороны. — Да, это угроза. Самая что ни на есть законная. Двадцать. Трубка упала на базу с глухим стуком. Ворона поправила её клювом, кивнула учительнице, затем повернулась к Химико. Алый взгляд растаял. Тихий, скрипучий шёпот, только для неё: — Всё устроим, котёнок. Жди. Разворот. Мощный взмах крыльев, задувший со стола все бумаги. И — вылет в чёрный прямоугольник окна. В классе повисла ледяная тишина. Учительница стояла бледная, как мел. Ученики замерли. Только тихое, победное урчание птенцов нарушало тишь. А на лице Химико, среди моря пуха и перьев, расцвела улыбка. Настоящая, широкая, до ушей. Впервые за годы. Кто-то заступился. Жёстко. По-взрослому. Десять минут спустя у школьных ворот резко затормозил служебный седан. Первой вышла Наган — тёмный силуэт, её взгляд сразу нашел Химико на лавочке. Затем — Полночь в сдержанном тёмно-синем костюме и Нэдзу, его оранжевые кроссовки чётко ступали по асфальту. Отец Химико выскочил из такси почти одновременно. Дорогой костюм помят, лицо влажное от пота. Мать вышла следом — холодная, собранная, с каменным лицом. Птенец на плече Химико вытянул шею к новоприбывшим героям. — Вам двоим делать нечего, чирик... — пропищал он Нэдзу и Полночи. — Но и ладно... Ждём. Полночь присела на корточки перед девочкой. Серьёзность на её лице была непривычной. — Птенчик, — тихо сказала она стайке. — Вы... по всему городу. Греете души. Видела. Стайка зашелестела. Голоса зазвучали хором, с обидой: — Греем... Но есть уроды... чирик... которые стреляют... или ловят сачками... — Щебет смолк, затем продолжил: — Не суть. Суть девочки: ей нужна помощь... Все игнорируют её нужду. В разной крови... Чирик-чирик... Птенец на плече закончил, его голосок стал грустным и мудрым: — Она сорвётся. Как голодный съест товарища... Так и она... Если б не мы... Убила бы кого-нибудь, чтоб жажду утолить. Но вина не её. Вина окружения... С неба, как чёрная молния, спикировала большая ворона. Приземлилась перед группой, асфальт под когтями скрипнул. Алые зрачки сверкнули. Из клюва полился голос, ледяной и неумолимый: — Игнорируя проблему сейчас, вы растите бомбу. Она не «может» сорваться. Она сорвётся. И это будет уже не её беда. Это будет катастрофа. Опухоль, которую не вырезали, съедает весь организм. Вы здесь чтобы этого не допустить. Тишина. Её разорвало всхлипывание Химико. Птенцы на её плечах заворковали, прижимаясь пухом к мокрым щекам. — Химико? Что происходит? — шагнул вперёд отец, но его остановил взгляд ворона. Заговорил Нэдзу. Его голос потерял всю булькающую мягкость, став острым и режущим. — Тот разговор, который вы годами откладывали. О причуде вашей дочери. Полночь увела Химико на лавочку. Птенцы перебрались на спинку, образовав живое ожерелье. — У вашей дочери, — голос Полночи звучал устало и прямо, — мутационная потребность в компонентах крови. Это не блажь. Это физиология. Игнорирование ведёт к срыву. — Мы не знали... — начал отец. — Врёшь, — мать перебила его резко. — Она просто странная! Не делайте из мухи слона! Ворон медленно повернул к ней голову. Зрачки сузились в щелочки. — Не знали? — голос загремел из самой глотки птицы. — Ложь. Карр. Тяжёлое, гортанное «карр» повисло в воздухе, как проклятье. — Она не странная. Карр. Девочка познаёт себя. Карр. Вам был дан знак. Карр. В детстве. Она убила птицу. Вонзила зубы. Карр. Химико вздрогнула, вжав голову в плечи. — Я... никому... — прошептала она. Ворон склонил голову. Взгляд стал почти мягким. — Ворон видит следы. Карр. Слышит шёпот грехов, которых ещё не было. Карр. — Он снова к родителям, и тон стал неумолимым. — Вы решили не видеть. Карр. Теперь выбор. Принять помощь. Карр. Или пожинать посеянное. Карр. Полночь, не отрывая холодного взгляда от матери, добавила шёпотом, который резал как лезвие: — «Странная»? Странность — это коллекционирование камней. А не физиологический голод, который вы предпочли не замечать. Отец побледнел. Воспоминания нахлынули: окровавленный птенец в саду, истерика дочери, сговор с женой — «приснилось». — Думали... само пройдёт, — выдавил он, и в голосе прорвался стыд. — Думать — мало. Карр. Действовать — нужно. Карр. Бездействовали. Карр. Теперь действуем мы. Карр. Нэдзу шагнул вперёд. Его фигура заполнила всё пространство. — Ситуация вышла из-под вашего контроля. Теперь Химико Тога поступает в Юэй на спецпрограмму. Ей обеспечат необходимый «рацион» под контролем. — Взгляд, не оставляющий права на спор. — Это не просьба. Это единственный путь, чтобы ваша дочь выросла не монстром, а человеком. — Вы не имеете права! — выкрикнула мать. — Вы лишились права, когда проигнорировали её крик. Карр, — закончил за неё ворон. — Теперь её защищает стая. Карр. И мудрость ворона. Карр. Он расправил крылья. Тень накрыла всех. — Выбирайте. Карр. Согласие и участие. Карр. Или опека и суд. Карр. Минута. Карр. Мой хозяин в ярости. Он видел, что вы творили. Слышал ваши слова — они острее ножа. Он хочет вас уничтожить. Но хочет починить семью. Не для вас. Для неё. Карр. Тишина. Отец вытер лицо ладонью и кивнул, беззвучно. Мать отвернулась, сжав губы до белизны — её молчание было капитуляцией. Ворон склонил голову. — Мудро. Карр. Теперь отойдите. Карр. Герои сделают своё. Карр. Взмыл в воздух. Птенцы снялись вслед за ним, подняв в небо шевелящуюся, чирикающую тучу. Один, пролетая над Химико, прощебетал: — Всё будет, котёнок. Чирик. И исчезли. На площадке остались: семья в разломе, герои с тяжестью в плечах, и девочка, в чьих глазах, сквозь слёзы, дрожала и крепла новая, хрупкая, но настоящая искра. Искра своего будущего. В машине по дороге к школе Воронёнок врезался в лобовое стекло не как птица, а как пушечное ядро. Тхуд! Полночь, которая вела машину, едва не вырулила в отбойник. — Чёрт! Что за... — начала она, но птица, отскочив, зависла за стеклом, неотрывно глядя на них своими алыми точками-глазами. Затем метнулась к боковому окну Наган и принялась долбить клювом в стекло. Тук-тук-тук-тук! Настойчиво, истерично. Наган опустила стекло. Холодный воздух ворвался внутрь. — Чирик! Помогите! — запищал птенец, его крошечная грудка вздымалась. — Девочка! Котёнок! Её сломают! Родители... чирик... ничего не делают! Надо сейчас! Чирик-чирик! Недзу, сидевший сзади, наклонился вперёд. — Медленно, птенчик. Какая девочка? Где? — Школа! Её школа! — воронёнок метнулся вперёд, сел на капюшон и стал указывать клювом вперёд, как живой компас. — Ей нужна кровь! Разная! А они... они думают, она странная! Чирик! Ворон большой уже там, но... нужны вы! Чтоб по-человечески! Чирик! Мысли Наган: Опять он. Его птицы. Значит, и он рядом. Или просто видит всё через них. Эта девочка... "сломают". Словно его самого. Он нашёл того, кто тоже ломается. И зовёт нас. Почему нас? Потому что мы... "по-человечески"? Иронично. Полночь резко дала газ, беря курс, который указывала птица. — Ясненько. Значит, срочный вызов от пернатого социального работника. Пристегнитесь, коллеги. Мысли Полночь: Андерсон-сан, ну ты даёшь. Терроризируешь школу птичьим десантом. Но если он так вцепился... значит, там действительно беда. Ребёнок. И "кровь". Звучит серьёзно. Надо смотреть. Недзу молча достал планшет, начал пролистывать базы данных по школам в этом районе. Лицо было сосредоточенным. Мысли Недзу: Птицы как система наблюдения. Эффективно. Если ситуация с ребёнком настолько критична, что потребовалось такое вмешательство... Значит, обычные системы дали сбой. Нам придётся этот сбой чинить. И быстро. На школьном дворе, когда говорит Мудрый Ворон Ворон говорил, и каждое его «Карр» било по нервам, как удар молотка. Воздух становился густым, тяжёлым. Мысли Наган, глядя на ворона: Это его голос. Но не совсем. Жёстче. Старше. Как будто говорит не подросток, а что-то древнее, что в нём сидит. Он так яростно защищает эту девочку... Потому что видит в ней себя? "Следы на песке времени"... Он что, действительно видит, что с ней было? Или просто догадывается? Неважно. Он прав. Родители смотрят, но не видят. Я знаю, как это. Когда ворон сказал: «Вы лишились права, когда проигнорировали её крик», Наган почувствовала, как сжимается её собственное горло. Точно. Как и мой Комитет игнорировал всё, кроме результатов. Мысли Полночь, наблюдая за сценой: Боже, он их просто размазывает. И правильно делает. Смотрите на них — мать вообще отрезала. Отец только сейчас прозрел. А девочка... вся в этих птенцах, как в броне. Он дал ей броню. Буквально. И сейчас даёт ей армию — нас. Умно. Жестоко. Но очень, очень эффективно. Никаких уговоров, только ультиматум. Иногда только так и работает. Она ловила каждое слово, анализируя интонации. "Мой хозяин в ярости". Значит, сам Андерсон там, в лесу, кипит от злости за эту девочку. И сдерживает себя, только чтобы не натворить дел. Посылает вместо себя ворона. Взрослое решение. Неожиданно. Мысли Недзу, слушая ультиматум: Он мыслит категориями системы и её сбоев. "Опухоль, которую не вырезали". "Пожинать посеянное". Это не эмоции подростка. Это анализ стратега. И он абсолютно прав в своей оценке рисков. Этот ребёнок — потенциальная точка кризиса. Его предложение — единственный логичный выход: изъять из токсичной среды, обеспечить потребности, дать контроль. Он предлагает нам чистый, эффективный протокол действий. И мы последуем ему. Потому что он, в своей чудовищной прямоте, видит суть проблемы лучше всех нас.