Часть 21

Воздух в квартире был спёртый, густой от пыли и немытой посуды. Пахло пылью, кислым потом и перегаром, въевшимся в обои. Джин Бубаигавара сидел на единственном стуле, обхватив пустую бутылку дешёвого виски. Взгляд упирался в трещину на стене, но не видел её. Видел только вспышки: кровь на полу, искажённые лица клонов, режущие друг друга в тишине его же причуды. Сначала — тихий скрежет по стеклу. Потом — лёгкий шелест. Через разбитое слуховое окно на чердаке просочился один чёрный комочек. Затем ещё один, ещё. Они заползали, сползали по стенам, бесшумно приземлялись на голый пол, на стол, заваленный хламом. Их глаза, чёрные бусинки, ловили тусклый свет из окна. Они подобрались. Один упал ему на колено — лёгкий, тёплый, живой шарик. Второй вцепился лапками в рукав засаленной футболки. Третий устроился прямо на его взлохмаченной голове. Их прикосновения были первым прикосновением за месяцы, которое не было ударом. Джин замер. Дыхание застряло. И тогда они заговорили. Роняя слова, как капли. — Воняешь… — пропищал тот, что на плече, тыкаясь клювом в ткань. — Вонючка… — эхо донеслось с подоконника. — Пахнешь дымом… и пустотой… — добавил третий с головы, поправляя крылышко. — Помойся… помойся-помойся… — подхватила вся стайка, растекаясь по комнате птичьим шёпотом. Джин медленно повертел головой. Его пустые глаза встретили десятки неподвижных птичьих зрачков. — Что… вы… — Мы — стая, — чётко сказал птенец на его колене. — Ты — один. Неправильно. Чирик. — От тебя воняет безысходностью, — философски заметил другой, чистя клюв. — И грязными носками. Фу. В пролом в окне вплыла тень. Большой ворон. Приземлился прямо на пустую бутылку на столе. Стекло звякнуло, бутылка упала на пол с глухим стуком. Ворон выпрямился. Алые точки-зрачки впились в Джина. Голос был низким, хриплым, без тепла. Голос Андерсона. — Дубль. Заблудился в собственных отражениях. Забыл, где оригинал. Джин вздрогнул, будто его ударили по открытому нерву. — Я… не знаю, — выдохнул он, и голос прозвучал ржаво. — В этом и беда, — парировал ворон. — Ищешь ответ в пустой таре. Его там нет. Он — в движении. Даже если это движение — к раковине. — Клюв указал на груду грязной посуды. — Твои копии резали друг друга не из-за причуды. Из-за лени. Твоей. Создал их, чтобы жили за тебя. А жить надо самому. Даже если страшно. Даже если больно. Птенцы на Джине закопошились, зачирикали, подбадривая. — Помой тарелки, вонючка! — крикнул один. — Проветри! — поддержал другой. — Купи мыло! Настоящее! — заверил третий. Джин сидел, облепленный тёплой, чирикающей массой. Слова ворона резали, как стекло. И от этой боли, от этого абсурдного птичьего вторжения в его личный ад, внутри что-то дрогнуло. Не надежда. Раздражение. Живое, человеческое. — Отстаньте… — прохрипел он слабо. — Нет, — просто сказал ворон. — Ты под наблюдением стаи. Пока не вспомнишь, как быть оригиналом. Чирик. Начинай с раковины. Ворон оттолкнулся от стола и выпорхнул в окно. Птенцы остались. Уселись на всех поверхностях, уставились на него и начали. Терпеливо, настойчиво, как заевшая пластинка: — Помой посуду… помой посуду… помой посуду… Джин Бубаигавара, бывший клерк, случайный убийца, царь самоуничтожившихся двойников, медленно поднялся. Под птичьим градом указаний он подошёл к раковине. Взял в руки заскорузлую губку. Маленькое, ничтожное движение. Для того, кто забыл, как быть «собой», — первый шаг. На следующий день лучи солнца пробивались сквозь чистое, вымытое стекло. Воздух пах мылом и сырой, но свежей тканью. Джин, выбритый, в относительно чистой одежде, сидел на том же стуле, но спина его была чуть прямее. Ворон приземлился на спинку стула. — Неплохо справляешься, — произнёс он. Кар. — У Ворона есть дело. И плата. Кар. Ворон мудр. Знает: делать что-то не для себя — дорого. Поэтому заплатит. Кар. Джин сжал кулаки на коленях. Вчерашнее раздражение сменилось настороженным любопытством. — Кто ты? Зачем мне помогаешь? Ворон склонил голову. — Ворон помогает Единицам. Кар. Тем, кто потерялся в толпе или в зеркалах. Кар. Помогает тем, кто слышит. Кар. — Алый взгляд стал пристальным. — Ворон знает точно… что у Оригинала — кровь красная. Кар. Джин замер. Словно лёд по спине. Медленно поднял руку, посмотрел на тонкую кожу на запястье, на синие жилы под ней. — То есть… если она красная… я… оригинал? — голос оборвался. — Сейчас это не важно, — отмахнулся ворон, будто сдувая пух с крыла. Кар. — У Ворона дело. И плата. А насчёт крови… Кар. Узнаешь когда захочешь. Или узнаешь на деле. На том, что тебе нужно. Которое даст Мудрый Ворон. Джин глубоко вдохнул, пытаясь собрать мысли в кучу. Страх. Сомнение. И странный толчок вперёд. — Какое… дело? — Мудрый Ворон говорит: иди на Муниципальный пляж Дагоба. Кар. — Пауза. — Ворон хочет помочь. Вот. — Ловким движением клюва выронил на колени Джина потёртый кожаный кошелёк. — На дорогу. От Стаи. Упавшее. Забытое. Унесённое ветром. Не краденое. Кар. Джин взял кошелёк. Кожа была шершавой. Внутри — несколько купюр, немного мелочи. Хватит на билет. — Буду ждать, — голос ворона вдруг стал чуть мягче, почти человеческим. — Ворон верит. Ты — хороший. Просто очень потерянный. Кар. С этими словами ворон взмыл и растворился в утреннем свете. Джин сидел, сжимая кошелёк. Воронята молча сидели на полках, на столе, смотрели на него своими бусинками-глазами. В комнате больше не пахло тленом. Пахло возможностью. Он не знал, что ждёт на пляже Дагоба. Но впервые за много лет у него была не пустая бутылка, а дорога. И несколько монет, чтобы по ней пройти. Ворон нашёл его в тихом месте. Частный сад при клинике. Тошинори Яги, бывший Всемогущий, сидел на каменной скамье под старым клёном. Его тело было тенью былого — огромный, но пустой каркас, обтянутый пергаментной кожей. Но глаза горели тем же огнём — усталым, но не сломленным. Он смотрел на падающие листья, и в его позе была не слабость, а сосредоточенная сила покоя. Тень скользнула по земле. На спинку скамьи рядом бесшумно опустился Ворон. Его чёрное оперение с сине-зелёным отливом казалось инородным в этом умиротворении. Тошинори медленно повернул голову. Взгляд встретил алые зрачки. На измождённом лице дрогнули уголки губ — слабая, но узнающая улыбка. — Тебя я знаю. Уже легенда. «Мудрый Ворон». Рассказывали. Про птиц, что находят тех, кому тяжело. Ворон склонил голову. — Ворон видит. Кар. Ворон знает. Кар. И теперь Ворон просит. Кар. — Просит? — Тошинори приподнял бровь, морщинки у глаз собрались лучиками. — Легенда просит у старого скелета? Интересно. — Нужна помощь. Кар. Один человек. Кар. Делает копии себя. Кар. Боится собственной тени. Кар. Нужна рука. Кар. И транспорт. Кар. Тошинори слушал, его геройская интуиция уже складывала картинку. — Транспорт? Для… «мусора»? — Для вывоза того, что копилось годами внутри и снаружи. Кар. Если он не подведёт. Кар. Он будет на пляже Дагоба. Кар. Помоги. Кар. И Ворон не забудет. Кар. Час нужды — Ворон придёт. Кар. Тошинори задумался. Смотрел на птицу, чувствуя не магию, а твёрдую волю и странную, древнюю мудрость. Это была просьба не для себя, а чтобы помочь помочь другому. Такие просьбы он никогда не игнорировал. — Пляж Дагоба… — медленно кивнул. — Знаю. Горы мусора. Власти руки разводят. Значит, хочешь не только душу спасти, но и место исцелить. Он поднялся. Движения были медленными, осторожными, но в них не было слабости — лишь бережливость к хрупкому сосуду тела. — У меня есть знакомые. В службах. И… — посмотрел на свои большие, костлявые руки, — немного силы ещё есть. Помогу. Транспорт и руки будут. — Взгляд стал пронзительным. — А ты… просто помогаешь? Без условий? Ворон встретил его взгляд. — Условие одно. Кар. Чтобы он снова увидел в себе человека. Кар. А не сборище пугающих отражений. Кар. Остальное — дело рук. Кар. И сердец. Кар. Тошинори Яги слабо улыбнулся. В улыбке была печаль и твёрдая решимость. — Хорошо. Договорились, пернатый союзник. Пляж Дагоба. Скажи своему подопечному, что встретят его там не только грузовики. Но и друг. Который тоже боялся, что его сила — лишь груз и проклятие. Ворон издал низкое, горловое карканье — звук, похожий на благодарность. Взмыл, облетел один раз вокруг могучего, но немощного героя и исчез в направлении города. Тошинори остался в саду один, с новой, странной и тёплой договорённостью в груди. Муниципальный пляж Дагоба встретил его солёным ветром, смешанным с запахом гнили и ржавчины. Не песок, а корка из пластиковых бутылок, обломков пенопласта, ржавых банок и сгнивших водорослей. Хлам лежал волнами, выше колена, насколько хватало глаз. Несколько воронят деловито расселись на его плечах, цепляясь коготками за куртку. И тогда он увидел его. На скамейке у рассыпавшегося променада сидел человек. Вернее, силуэт человека — высокий, невероятно худой, будто кожу натянули на каркас из палок. Но улыбка… улыбка была широкой, настоящей, и от этого иссушенное лицо казалось живым и странно добрым. На спинке скамьи рядом, как чёрная печать, сидел Ворон. Джин подошёл ближе, шаркая ботинками по битому стеклу. В руке бессильно болтался пустой мешок для мусора. Ворон повернул к нему голову. Алые точки-зрачки сузились. — Джин. Рад видеть. Этот человек поможет. Люди и транспорт уже в пути. Джин медленно обвёл взглядом бесконечные горы хлама, потом снова посмотрел на Тошинори. Голос сорвался на хрип: — Ты хочешь… чтобы я один это всё…? — Ворон не обманщик, — каркнула птица, и в её тоне зазвучала стальная нить. — Ворон заплатит. Щедро. Ворон помогает, а не кабалит. И Ворон знает — это поможет тебе. — Клюв указал на Тошинори. — Видишь? Не один ты с… внешностью, которая отталкивает непосвящённых. Тошинори Яги тихо усмехнулся. Поднялся со скамьи — движение было плавным, но Джин услышал тихий, сухой хруст, как будто скрипят старые деревянные балки. — Ситуация, и правда, неординарная, — его голос, глубокий и спокойный, не вязался с хрупкостью тела. — Я Тошинори Яги. А ты? День начался. Подъехали два грузовика с прицепом и трое рабочих — молчаливых, с потёртыми руками, кивавших Тошинори с немым уважением. Джин, сначала неуклюже спотыкаясь, начал. Не создавал двойников. Страх сидел глубоко в костях. Он работал сам. Сгибал спину, выдёргивал из груды ржавые арматурины, рвал руками сгнивший брезент, набивал мешки битым пластиком, который скрипел на зубах. Воронята, как маленькие бригадиры, перелетали с кучи на кучу, покрикивая: «Быстрее!» или «Эй, не тормози!». Тошинори, не в силах поднять даже пустой мешок, сидел на своём месте. Но его присутствие было плотным, как скала. Иногда он задавал простые вопросы сквозь шум ветра: «Давно в городе?» или «Чай любишь?». И Джин, к своему удивлению, начинал отвечать. Слова вырывались хрипло, рвано, но вырывались. К вечеру солнце висело над водой огромным оранжевым шаром. На очищенном пятачке, размером с волейбольную площадку, проглянул влажный, тёмный песок. Джин рухнул на скамью рядом с Тошинори. Всё тело горело, ладони были стёрты в кровь, под ногтями чернела грязь. Но внутри… внутри тлел странный, почти забытый жар. Удовлетворение. С неба спикировал Ворон. В клюве — свёрток из грубой ткани. Бросил его на колени Джину. — Держи. Плата. Джин дрожащими пальцами развязал шнурок. Внутри — пачка купюр, несколько простых золотых колец, пара старых, но целых карманных часов, горсть разномастных монет. — Это… слишком много, — прошептал он. — Всё найденное. Забытое. Унесённое ветром. Не краденое, — отчеканил Ворон. Тошинори заглянул в сумку. Медленно покачал головой, и его улыбка стала мягче, теплее. — А я думал… как же ты заплатишь. И вправду мудр. Ворон проигнорировал комплимент. Его алый взгляд впился в Джина. — Ты не ценишь себя, Джин. Твоя причуда — великий дар. Мог бы разделиться на сотни. Расчистил бы пляж за день. Но страх и ненависть к себе сделали копий твоими палачами. Они хотели уничтожить тебя, потому что ты сам хотел уничтожить себя. — Голос звучал не как укор, а как констатация погоды: холодно, ветрено, факт. — Полюби себя. Хотя бы за эти мозоли. И тогда твои дубли станут щитом, а не ножом. Ворон замолчал, дав тишине впитать слова. Затем клюв указал на руки Джина — в царапинах, с засохшей кровью. — Посмотри на пальцы. Царапины. Кровоточат. Алая, живая кровь. Копии — из глины и воли. У них её нет. Это только начало. Тебе предстоит убрать ещё много мусора. Не только здесь. — Он расправил крылья, чёрные перья зашелестели. — Вернусь через неделю. Снова заплачу. А сейчас — отдыхай. Ты сегодня хорошо потрудился, Оригинал. И, оставив их — одного молодого, грязного, с сумкой на коленях, другого старого, иссушенного, но не сломленного — сидеть на скамье перед клочком отвоёванного у хаоса песка, Ворон взмыл в прохладный вечер. Джин сидел, сжимая в окровавленной руке грубую ткань сумки. Смотрел на свои пальцы, где под засохшей грязью алели тонкие, свежие царапины. И чувствовал в них тихий, упрямый пульс. Настоящий.