Часть 29

Тишину на поляне нарушил лишь лёгкий, сухой кашель. Тошинори Яги поправил жестяную кружку в своих костлявых пальцах — костяшки побелели от напряжения, — прежде чем поставить её на пень с глухим тук-ом. Кивок был едва уловимым, больше движение подбородка вниз. — С Джином... всё в порядке. Более чем. Усталые морщины у уголков его глаз смягчились, растянулись в слабую, но тёплую паутину. — Теперь он главный по уборке Муниципального пляжа Дагоба. Нашёл помощников. Даже... небольшой отряд волонтёров среди местных собрал. Палец Тошинори провёл по шершавому краю кружки. — Работает не покладая рук. Говорит... что надо «заслужить место под этим небом». И благодарит Мудрого Ворона за... — он сделал паузу, губы дрогнули, — за пинок. Глухое хмык раздалось рядом. Андерсон откинул голову, глоток чая прокатился по его горлу. Глаза, алые угли в омутах черноты, скользнули к чёрному Ворону на ветке. Тот важно склонил голову набок, клюв щёлкнул. — Не благодарить, а то расслабятся. Пинки — это по расписанию. Кар. Взгляд, острый и насмешливый, метнулся к Энджи, застывшему в напряжённой стойке. Широкие плечи того подались вперёд, кулаки сжались. Но Андерсон уже вернулся к прежней мишени. Его внимание, тяжёлое и липкое, снова приковалось к Наган. — Ну так что, фиалковая? Отвечай. Сон. Детали. Интересно же. Он прищурился, и в складках у глаз заплясали игривые чертики. — Или, — голос стал сладким, как сироп, — тебе Полночь помочь должна? Она, кажется, только и ждёт подробностей. На мшистом валуне Полночь (НэмURI) радостно поджала губки бантиком. Пальцы сложились, будто держа невидимую ручку, и заскользили по воздуху, «записывая» в воображаемый блокнот. — О, я вся во внимание! Мечта, а не материал для психологического анализа! Жар, раскалённая волна, хлынула от щёк Наган к ушам и шее. Она втянула воздух, пытаясь найти в груди осколок былого ледяного спокойствия. Голос вышел сдавленным, чуть хриплым. — Это... не имеет значения. Просто... сон. И всё. — Сон, — Андерсон растянул слово, наслаждаясь каждой секундой, — из-за которого наша непотопляемая снайперша просыпается в столовой с пульсом под двести и именем на устах? Он откинулся на мягкую шерсть Фенрира, и волк фыркнул, будто разделяя его удовольствие. — Да брось, Кайна, мы же все свои тут. Ну, почти все. Взгляд скользнул по Румии, по застывшим лицам Тодороки — Шото, Фуюми, Нацуо. В этот момент подошва тяжёлого ботинка Энджи с хрустом вдавила в землю сухую ветку. Он шагнул вперёд, нарушив круг. — Послушай... Андерсон. Голос его сорвался, стал низким и хриплым, будто ржавая петля. — О Тойе... Что ты ещё знаешь? Тот человек в костюме... Это он? Все За Одного? Андерсон медленно, будто через силу, перевёл взгляд. Игристость в алых глазах угасла, испарилась. Осталась лишь плотоядная, отточенная острота. — Я его ищу. Так что хватит глазки строить. Не порти отдых. Он отпил чаю, сделал паузу, давая словам, густым и тёмным, осесть в тишине. — Мне вообще повезло, что я знал, где твоя жена обитала. А вот сына... сына трудно найти. Но я точно знаю, что он появится. Лет через пять. Или шесть. Айзава, до сих пор сливавшийся с тенью ствола, медленно открыл глаза. Сонная пелена с них спала, обнажив взгляд острый, режущий, как лезвие бритвы. — Андерсон. Тишина натянулась струной. — Откуда ты столько знаешь? Ты владеешь информацией, которую... невозможно получить просто так. Даже для того, кто «всё видит» через птиц. Голова Андерсона повернулась. На губах играла та же усмешка, но теперь в ней не было тепла — лишь холодный, недосягаемый лёд. — А с чего это мне говорить? Откуда я знаю то, чего не должен знать, ты мне, сват, брат? Он помахал указательным пальцем из стороны в сторону. — И с чего ты взял, что я кому-то это скажу? Его взгляд, алый и всевидящий, обвёл собравшихся. И вдруг выражение лица сменилось — снова беспечное, наглое, с озорными искорками. — Но ладно! Есть одно условие. Я скажу всё. Тем, кто залети́т от меня тремя детьми. Пауза. Он впитывал всеобщее остолбенение, как губка. — Да-да! Когда моя будущая жёнушка родит мне третьего, вот тогда она и узнает все секреты. Все! Ха-ха-ха-а! Дребезжащий смех, громкий и одинокий, покатился по поляне, разбиваясь о каменное молчание. Наган будто отшатнулась от невидимого удара. Полночь застыла с приоткрытым, идеально очерченным ртом. Айзава просто прикрыл глаза, глубоко вдохнув, — жест, полный безмолвного страдания. Энджи замер в полном недоумении, брови почти срослись. Фуюми, покраснев, сжала края кардигана, сгорая от любопытства и ужаса одновременно. Даже Фенрир фыркнул, отводя морду в сторону, будто отворачиваясь от дурного тона. Довольный, Андерсон допил чай одним глотком. Фарфор звонко чпокнул о поверхность пня. — Ну что, гости дорогие? Чай попили, секреты мои безумные послушали. Может, на этом и закончим экскурсию? Он махнул рукой в сторону огромного, причудливо сплетённого дерева-дома. — А то у меня тут дерево расти не хочет без присмотра, да и волка выдрессировать надо, чтобы гостей без спроса не пускал. Отставив кружку, он прищурился. Алый взгляд, жгучий на фоне угольной черноты, прилип к Тошинори Яги, медленно ползя вверх — от худых рук к лицу. — А вот это что ещё? Палец ткнул в воздух, прямо в пространство перед глазами Яги. — У тебя глаза... почему почернели-то? Склеры. Оттого, что в обществе разочаровался? Или в себе? Вопрос, резкий и неожиданно голый, повис в воздухе. Все взгляды, словно по команде, устремились на Тошинори. Он был просто худым, больным знакомым Всемогущего. До этого момента. Тошинори растерянно моргнул. Его рука, длинная и костлявая, непроизвольно взметнулась к лицу, кончики пальцев коснулись кожи под нижним веком. — Склеры?.. — голос его прозвучал сипло, сдавленно. — Они... стали такими? Я... не помню, когда. Просто... стали темнее. — Пройдёт, — отрезал Андерсон, откидываясь на шерсть волка. Голос его на мгновение потерял все оттенки, став почти плоским, понимающим. — Когда поймёшь, что ты ещё на что-то годен. Не только на то, чтобы быть пустой оболочкой для чужого света. Он большим пальцем указал на свои собственные, чёрные, как смоль, склеры. — А у меня они почернели вот когда. После того как пришёл в Юэй. Просил помощи. И понял, что даже те, кто должен её давать, слепы по-своему. Он говорил спокойно, будто о погоде за окном. — Моё разочарование... оно, видимо, в склерах и осело. Я проверял. Пауза. Лес затаил дыхание. — Вырвал себе глаз. Старый был с белой склерой. Вырастил новый. И он снова чёрный. Так что это не грязь. Это... отражение. Оглушительная тишина. Фуюми прижала ладонь ко рту. Нацуо смотрел на Андерсона широко раскрытыми глазами, в которых смешались ужас и мрачное уважение к этой чудовищной проверке. Румия и Рюко переглянулись — полное непонимание. Но самая сильная реакция была у Тошинори Яги. Он застыл. Дрожь, мелкая и неконтролируемая, пробежала от кончиков пальцев к локтям. Его синие глаза, широко раскрытые, отражали целую бурю: сначала шок, потом замешательство, а затем — медленное, леденящее осознание. Это существо только что назвало его «оболочкой для чужого света». Видело то, что скрыто. Айзава, наблюдавший за Яги, заметил эту мгновенную, животную панику. Его собственный взгляд стал тяжелее, острее. Он медленно перевёл его с побледневшего лица Тошинори на спокойную фигуру Андерсона. Головоломка щёлкнула, складываясь в тревожную картину. Полночь тоже уловила сдвиг. Её игривая улыбка померкла, сменившись сосредоточенной, настороженной внимательностью. — Ты... — начал Тошинори, и его голос был всего лишь шёпотом, выскобленным из гортани. — Ты говоришь очень... мудро для того, кто выглядит так молодо. Андерсон пожал одним плечом. В глазах снова вспыхнули знакомые искорки — едкие, весёлые. — Внешность обманчива, дядя. Иногда под кожей ребёнка скрывается старый, уставший от всего цирка циник. А под обликом... ну, скажем, хилого скелета — может скрываться целая эпоха. Не так ли? Улыбка его была полна знаний, которых у него не должно было быть. Знаний, которые жгли. Айзава, до этого остававшийся тенью, глубоко вздохнул — тот самый, долгий, несущий в себе тяжесть всех мировых безумий вздох. Сделал шаг вперёд, и сухая трава хрустнула под его ботинком. — Всё это, безусловно, очень... поэтично, — начал он монотонным, лишённым вибраций голосом. — И лично ваши метафоры о склерах могут стать отличной темой для диссертации. Но пора перейти к сути. Взгляды, отвлечённые философским ножом, вонзённым в Яги, снова притянулись к нему. — Мы пришли сюда не только для того, чтобы пить твой, надо признать, неплохой чай и слушать загадки, — продолжил Айзава. Его красные глаза, обычно затянутые дымкой, теперь горели холодным, аналитическим светом. — Мы пришли из-за волны, которую ты сам и поднял. Взгляд его скользнул по лицам: Тошинори, семья Тодороки, Наган. — Твои «благотворительные акции» перестали быть точечными. Воронята-терапевты. Муравьи-санитары. Говорящие волки. Ты методично вмешиваешься. В судьбы. В экологию леса. Даже в городские слухи, которые теперь шепчутся не о героях, а о «лесном хозяине». Пауза. Он скрестил руки на груди, и этот жест был словно броня. — И методы... твои методы, Андерсон, мягко говоря, нестандартны. Шантаж. Психологическое давление через сны. Биологическое перепроектирование жизни. Создание целой параллельной экосистемы, которая подчиняется тебе. Это вызывает вопросы. Его голос стал ещё тише, отчего каждое слово прозвучало отчётливее. — Первый и главный: какова твоя конечная цель? Ты строишь утопию в отдельно взятом лесу? Готовишь армию? Или просто... скучаешь? Он слегка наклонил голову. — Мы предпочитаем диалог. Но для диалога нужна ясность. Так что, просвети нас. Что дальше? Чего ты ждёшь от мира, в который так активно влезаешь своими... корнями? Андерсон склонил голову набок, точно сова. Алые глаза сверлили Айзаву. — Психологическое давление через сны? Чего? — голос его прозвучал искренне, почти по-детски озадаченно. — Что за херня? Какую дурь ты курил, Сотриголова? «Всё остальное» — ладно, пусть будет. Но сны? Серьёзно? Айзава, не моргнув, лишь слегка скользнул взглядом в сторону Наган. Та вздрогнула, будто её ткнули в бок раскалённой спицей. Её глаза, полные паники, встретились с любопытными взглядами Румии и Рюко. Андерсон отмахнулся, будто от назойливой мошки, и его тон изменился. В нём зазвучала старая, закаменевшая горечь. — Во-первых, я здесь один. В лесу. Где делать, по большому счёту, нечего. И напоминаю: я хотел перекантоваться в Юэй. Со своей напарницей. Кивок в сторону Наган, которая, казалось, готова была провалиться сквозь землю. — Но вы там, в своей геройской песочнице, так обосрались с бюрократией, что пришлось уйти. Сюда. Чтобы развивать способности, жрать волков и откусывать им башки, чёрт вас всех побери! Фуюми вздрогнула, прижав ладони к щекам. У Нацуо побелели костяшки на сжатых кулаках. Шото замер, его разноцветные глаза широко раскрылись, губы беззвучно прошептали: «Он всего на два года старше...» Тошинори наклонился к Полночи, шёпот его был похож на шелест сухих листьев: — О чём это он? НэмURI, не отрывая взгляда от Андерсона, ответила так тихо, что слова едва долетели: — Это он и есть. Тот, кто принёс информацию о приютах Все За Одного. Обманул создателя, инсценировал смерть. Благодаря ему спасли детей. Длинные уши Румии дрогнули, уловив шёпот. Она резко обернулась, взгляд её стал пронзительным. Теперь она понимала. Андерсон, не замечая или игнорируя шёпот, вёл свою речь дальше, с саркастической откровенностью загибая пальцы: — Подумал: жрать только волков — пищеварению вредит. Сделал муравьёв. Пусть мёртвую траву и гнилые деревья едят, лес чистят. Потом — воронят. Чтобы одиноким людям помогали, от тоски. Потом — Воронов мудрых. Чтобы советы давали, на путь праведный наставляли. Он махнул рукой на своё жилище-дерево. — Обустроил дом. Девять дубков срастил. Тропинки нарезал, чтобы люди не блудили. Они, на минуточку, на десятки километров идут. Всё сам. Пауза. Его взгляд, полный холодного, безжалостного презрения, упал на Айзаву. — Ты Химико Тогу помнишь? Её родители — конченые дебилы. Даже хуже, чем этот, — резкий кивок в сторону Энджи. — Пригласили психиатра, когда её организм кровь требовал. Она себе пальцы в кровь кусала. А этот «специалист»? «Сделаем её нормальной». Вместо того чтобы понять: у девочки в мире причуд — особые потребности! Начали ломать. Воздух на поляне сгустился. Фуюми сжала руки так, что ногти впились в ладони. Айзава не моргнул, но веки его дрогнули. Тошинори потупил взгляд, в памяти всплывали тени, с которыми он не справился. — А Джин? — голос Андерсона стал усталым, будто он заново проживал каждую историю. — Обычный парень. Но не везёт ему с людьми — одни говнюки вокруг. Я ему помог. Хорошего человека подогнал. И он — бац! — работать начал. И я ему плачу. Честно. Он отхлебнул чаю, поставил кружку с резким тук-ом. — И я даже не слежу за всеми воронами, что по городам летают! Некоторые стаи сами координаты преступных синдикатов в правоохранительные органы скидывают! А эти козлы... — его голос сорвался в тихий, яростный шип, — даже спасибо не сказали! Только звания себе повысили, скрыв источник! История про шестирукого мальчика была выложена с леденящей, простой жестокостью. — Пацан девочку из реки вытащил. А его — избили. Потому что гетероморф. Шестирукий. Вороны вмешались, но шрамы-то остались. Он замолчал. Челюсть напряглась. — Мне пришлось себя сдерживать, чтобы не пойти и не отпиздить этих ублюдков на месте. Гнетущая тишина впитала его слова. Даже лесной шорох замер. Наган смотрела на него, и в её фиолетовых глазах, помимо смущения, теперь жила боль — чужая, но узнаваемая. Андерсон встряхнул головой, сбрасывая тяжесть. Взгляд его снова стал насмешливым, почти озорным. — Я тебе, кстати, котят подарил. Прелестных, чёрных. Тебе же кошки нравятся. Он наклонился вперёд, к Айзаве. — Так к чему ты ко мне прицепился, будто я очередной тёмный лорд в мантии, который только и мечтает прекрасных девиц совращать? И вдруг — резкий поворот головы, взгляд, вонзающийся в Полночь. Голос сорвался на игривый, наглый крик, разорвавший тяжёлую атмосферу: — НэмURI! Пошли на свидание! Полночь медленно моргнула её длинными, как у куклы, ресницами. На её губах дрогнула, а затем расцвела самая искренняя, живая улыбка за весь вечер. — А что? — произнесла она, и в голосе звенел чистый, ничем не приглушённый интерес. НэмURI приложила ладонь к щеке, и театральный вздох сорвался с её губ. «Ой, ну я не могу, ху-ху!» — голос зазвенел кокетливой дрожью. — У нас ведь такая разница… что люди скажут? Да и моя причуда… — Глаза её внезапно подернулись влажной пеленой. — Она даже не даст тебя обнять, бедняжка. Андерсон лишь развёл руками, бархатный голос раскатился по поляне. — Отмазки! Но ладно, проехали. Зато ты, дорогая, — единственная, кто видел меня во всей красе. Совсем голого. Воздух застыл. НэмURI поперхнулась — резкий, неигровой звук. Алая волна залила её скулы, шею, уши. — Эй! Я же не знала, что под тем плащом… ничего нет! — вырвалось сдавленно. — Это был несчастный случай! Тишину прорезал сдавленный смешок Румии. Она тут же прикрыла мордочку пушистой лапой. Рядом Рюко отвела глаза, её пальцы бессознательно скрутили край рубашки. Фуюми замерла, широко раскрыв глаза: стыд и жгучее любопытство боролись на её лице. Нацуо фыркнул, резко развернулся к лесу, будто его спалила молния. Шото просто моргнул. Только его брови, словно тяжёлые шторы, медленно поползли вверх. Айзава закрыл глаза. Его плечи опустились на долгом, беззвучном выдохе — выдохе человека, считающего секунды до конца смены. Но самое резкое движение было у Наган. Всё её тело вдруг свело — спина выпрямилась в тугую струну, челюсть свело. Румянец сбежал со щёк, оставив мертвенную, восковую бледность. Глаза, не моргая, метались между Андерсоном и Полночью. Пальцы впились в ладони так, что под кожей побелели костяшки. Дыхание пропало. В углу зрения Тошинори Яги лишь чуть качнул головой. На иссушённых губах дрогнул тёплый, усталый полумесяц — почти улыбка. Андерсон махнул рукой, сбрасывая игривую маску одним движением. — Ладно, ладно, с вами я разобрался. Его взгляд, алый и тяжёлый, резко развернулся — и намертво пригвоздил Румию и Рюко. Обе вздрогнули, будто их ткнули в бок. Румия выпрямилась, длинные уши дёрнулись нервно. Рюко отшатнулась — спина глухо упёрлась в шершавую, смолистую кору старой сосны. Воздух вокруг сгустился, стал вязким. Безопасная дистанция наблюдателей рухнула. Теперь они были на сцене. А главный актёр требовал ответа.