Часть 39

Полчаса тишины, нарушаемой шепотом сборов и скрипом половиц, разорвал звонок. Тот самый — металлический, дребезжащий, пробивающийся сквозь стены. Нацуо оторвался от окна. Шагнул к двери. Тяжёлая поступь отдавалась в пустом холле. Щёлкнул замок, потянул дверь на себя. На пороге стоял он. Тёмные, растрёпанные волосы на лбу. Ярко-красные глаза. Высокий воротник тёмной куртки. Он пах лесом — влажной землёй, хвоей и чем-то острым, животным. — Привет, Нацуо, — голос Андерсона был низким, приветливым, но без тепла. Как скрип ветки по камню. Нацуо застыл. В памяти всплыло: сумрак леса, шелест листьев, тот же голос из темноты и фигура отца в кабинете, полном теней. Он не успел моргнуть. Андерсон был уже внутри. Прошёл мимо быстрым, лёгким шагом, не оставляя следов на полированном полу. Нацуо машинально закрыл дверь. Щёлкнул замок. Из кабинета — приглушённый голос Энджи по телефону. Из глубины дома — ритмичные, тяжёлые удары. Шото в зале. Андерсон не сворачивал. Прямо прошёл в комнату к Тойе. Тойя сидел на футоне, одетый. Смотрел в свои руки. В дверях возникла тень. Поднял глаза — и замер. Андерсон подошёл. Присел на корточки. Его пальцы, холодные и сухие, дотронулись до щеки Тойи, где кожа отливала нежным розовым. — Это твоя кожа, — констатировал Андерсон, повернув голову Тойи к свету. Голос ровный, диагностический. — Но неуверенная. Хлипкая. Лучше взять оригинал. Нацуо! Крикнул, не повышая тона, но так, что голос явственно донёсся до прихожей. В дверях, куда уже подошла Фуюми со свёртком, появился Нацу. Прислонился к косяку, скрестил руки, усмехнулся. — Хочешь ему кожу сделать? Сделай розовой на время. Будет символично. Сожжённый до углей — родиться в новорождённой коже. Ха. Фуюми сжимала свёрток. Уставилась на Андерсона, глаза круглые. — А разве вы… — начала. Андерсон обернулся. Его красные глаза сузились. — Что ты «выкаешь»? Я что, на старика похож? Встал. Подошёл к Нацуо, который нерешительно переступил порог. Вытащил из кармана куртки маленькие, блестящие кусачки для ногтей. Сунул их Нацуо в руку. Металл был холодным. — Мне нужно немного твоей кожи. Возьми. Откуси от краешка пальца. Чуть-чуть. Миллиметр. Нацуо уставился на кусачки, потом на Андерсона. — Чего? Эм… ладно. Морщась, поднёс кусачки к кончику указательного пальца левой руки. Щёлк. Лёгкое, острое жжение. Крошечный лоскуток кожи повис на кончике инструмента. Выступила капля крови, алая на бледной коже. Андерсон ловко подхватил кусочек кожи своими пальцами. Зажал его между большим и указательным. И началось. Кожа на его собственных пальцах затрепетала, зашевелилась. Не светилась, не меняла цвет — просто начала расти. Быстро, с тихим, влажным звуком, похожим на раскрывающийся стручок. Из крошечного лоскутка за полминуты раскатался целый лист — бледный, гладкий, размером с небольшое одеяло. Андерсон держал его легко, как шёлковый платок. Фуюми ахнула, прикрыв рот ладонью. — Это… это кожа Нацуо? — прошептала. — Выйдите из комнаты, пожалуйста, — сказал Андерсон, не глядя. Внимание приковано к листу. — А ты, Тойя, сними одежду. Тойя, бледный, смотрел то на лист кожи, то на Андерсона. — Ты хочешь… эту кожу… нацепить на меня? — Всё в порядке, — отмахнулся Андерсон. — Донор — твой брат. Приживётся. Нацу взял Фуюми за плечо, мягко, но настойчиво вывел её из комнаты. Кивнул Нацуо, который всё ещё смотрел на свою капельку крови. — У тебя двадцать минут, — бросил он Андерсону, закрывая дверь. За дверью наступила тишина. Потом — приглушённые звуки, похожие на шум мокрой ткани, на мягкие шлепки. Ни криков, ни стонов. Ровно через девятнадцать минут тишину разорвал один-единственный звук. ШЛЕПОК! Звук сочный, гулкий, как удар тяжёлой рыбой по мокрому камню. И за ним — вскрик. — БОЛЬНО!!! Голос Тойи, полный дикой агонии, пробился сквозь дверь. Дверь распахнулась. В неё втиснулись Фуюми, Нацуо, Энджи и Шото с потным, разгорячённым лицом. Они замерли. На футоне, спиной к ним, сидел Тойя. Без рубашки. Его спина была целой. Ровной. Гладкой. Кожа — светлая, здоровая, без единого шрама. Она переливалась под светом лампы, как перламутр. Он медленно обернулся. И они увидели его лицо. Лицо с пожелтевших фотографий на семейном алтаре. Но живое. Дышащее. Светло-голубые, почти бирюзовые глаза. Прямой, пронизывающий взгляд. Тонкие, изящно изогнутые брови. Прямой нос, чёткие скулы, угловатая челюсть. Белые, почти серебристые волосы, растрёпанные. И кожа. Ровная. С лёгким румянцем. Без изъянов. Шок повис в воздухе густым туманом. Энджи стоял, рот приоткрыт, пламя на лице горело тускло. Шото замер, его разноцветные глаза бегали по чертам брата. Фуюми выдохнула, голос дрожал: — Ты… восстановил ему кожу? Используя… кусочек кожи Нацуо? Андерсон, стоявший у окна и вытиравший руки о тряпку, пожал плечами. Выглядел слегка уставшим. — Восстановил. И функции, включая чувствительность к боли, вернул. — Повернулся к Тойе. — Птенец огня и льда. Теперь твоя мама готова к твоему приятному лику. Швырнул тряпку в угол. — Ладно, дальше сами. Если хотите, я вам тоже поправлю кожу — приходите в гости. Но с гостинцами. Серьёзными. Проходя мимо Нацу, который всё ещё стоял с ухмылкой, Андерсон резко, со всего размаха, дал ему «пять». Звук хлопка был громким, по-братски грубым. — Не подводи, огнедышащий, — бросил он на прощание и вышел. Его шаги быстро затихли. Хлопнула входная дверь. В комнате остались они. Семья. И новый, старый Тойя. Он медленно поднял руки и потрогал своё лицо. Гладкое. Целое. Чуждое. И его собственное. Тишина после хлопка дверью была густой, звонкой. Никто не двигался. Все смотрели на Тойю. Он сидел, скрестив голые ноги на футоне, и смотрел на свои руки. Пальцы медленно, будто слепые, исследовали тыльную сторону ладони, запястье. Касания были лёгкими, почти невесомыми. Потом поднял руки к лицу. Кончики пальцев дрогнули, коснувшись скулы. Провели по линии челюсти. Кожа под пальцами была гладкой, тёплой, живой. Чувствительной. Он надавил сильнее — и ощутил чёткую, ясную боль. Не жгучую, а простую, человеческую боль от давления. Из его груди вырвался звук — не рыдание, не смех. Короткий, сдавленный выдох, похожий на лопнувший пузырь. Он закрыл глаза. Две капли выкатились из-под ресниц и поползли по новым щекам. Фуюми первая сломала оцепенение. Сделала шаг, опустилась на колени. Её пальцы, дрожа, потянулись к его руке, но остановились в сантиметре. — Тойя… — прошептала. Он открыл глаза. Его бирюзовый взгляд, ясный и влажный, встретился с её. — Это… я? — голос хриплый, непривычный. Фуюми кивнула, закусив губу. — Да. Это ты. Тот, которого я помню. Сбоку — тяжёлый, неуверенный вздох. Энджи стоял, прислонившись к косяку. Его пламенная борода колыхалась. Он смотрел на сына, и в его глазах шла война: привычный расчёт боролся с чем-то raw, человеческим — с узнаванием. — Волосы… — хрипло произнёс Энджи. — Они стали… белыми. Как у… Не договорил. «Как у Рей». Тойя медленно провел рукой по своим растрёпанным белым прядям. Они были мягкими. — От стресса, наверное, — тихо сказал Нацуо. Он всё ещё вертел в пальцах кусачки. — Или… это его естественный цвет, проявившийся, когда сгорело всё наносное. Подошёл ближе, его тень упала на Тойю. — Болит? Тойя покачал головой. — Нет. Только… странно. Всё чувствую. Ветер из окна… ткань штанов на коже. Это… — снова выдохнул тем странным звуком, — …невыносимо нормально. В дверях появился Шото. Вытер пот со лба рукавом, его разноцветные глаза пристально изучали брата. Взгляд аналитический. — Терморегуляция? — спросил он прямо. — Ранее твоё тело не справлялось с жаром. Сейчас кожа другая. Взят образец у Нацуо. Теоретически, устойчивость к низким температурам должна сохраниться, но как поведёт себя при активации огня… — Шото, — тихо, но твёрдо прервала Фуюми. — Не сейчас. Нацу, стоявший у двери, скрестив руки, фыркнул. — Малыш-учёный прав. Надо тестировать. Но не здесь. — Посмотрел на часы. — У нас график. Клиника. Мама. Пора двигаться. Энджи оттолкнулся от косяка, выпрямился. В его позе появилась привычная собранность, но теперь без прежней железной непреклонности. — Фуюми, доведи одежду. Тойя, одевайся. Тёплую куртку, шапку. Лицо… — запнулся, — …лицо, возможно, стоит пока скрыть. Нацуо, Шото — дом. Никого не впускать. Отключайте телефоны. Посмотрел на Нацу. — А ты? — А я — ваш эскорт, мост и, в случае чего, грубая сила, — ухмыльнулся Нацу. — Не беспокойся, старина. Поехали уже. Тойя, слушая этот обмен, медленно поднялся. Его ноги, подкосившиеся от слабости, держали его. Он стоял. Прямо. Посмотрел на своё отражение в тёмном стекле окна: высокий, худой парень с белыми волосами и пронзительными голубыми глазами. Незнакомец. И он сам. Повернулся к Энджи. Их взгляды встретились. Ни отец, ни сын не знали, что сказать. — Поехали, — просто сказал Тойя. В его голосе не было ни вызова, ни ненависти. Была только усталая решимость. Тишина в палате была особенной — не пустой, а наполненной. Её нарушало тихое покряхтывание, шелест перьев о простыню и мелодичный щебет. В луче света из окна кружилась больничная пыль. Рей сидела, прислонившись к подушкам. Её руки, бледные и тонкие, медленно двигались по одеялу, поглаживая спинки воронят. Их было штук десять — маленьких, чёрных, с блестящими глазками-бусинками. Она гладила их по головкам, пальцы тонули в пуховой мягкости. Дверь открылась с тихим, но настойчивым скрипом. Щебет оборвался. Воронята дружно повернули головы к входу, но не улетели — лишь притихли. В палату вошли они. Энджи впереди — его массивная фигура едва прошла в дверной проём, пламя на лице горело ровно, но глаза метались, избегая койки. За ним — Нацу, его розовые волосы и чёрный жилет казались кричаще неуместными в этой белизне. Потом Фуюми, вжавшаяся в стену, и… Рей не сразу увидела его. Сначала — мужа. Пальцы вцепились в простыню, побелев в суставах. Потом взгляд скользнул по розововолосому незнакомцу. И только потом нашёл фигуру позади всех. Она замерла. Нацу, не дав никому вымолвить слова, шагнул вперёд. Сандалии гулко шлёпнули по линолеуму. — Какая красотка, — выпалил он, широко ухмыляясь. Махнул рукой в сторону Реи. — Серьёзно. Если ваш муж тут, не дай бог, помрёт от собственной тупости — я буду первым в очереди. Ха! Энджи вздрогнул. Пламя вспыхнуло ярче, с коротким шипящим звуком. — А ты что, — голос глухой, сдавленный, — бессмертный, что ли? — Нет, просто наглый, — отрезал Нацу. Развернулся, схватил Тойю за локоть и вытянул его вперёд, в центр палаты. — В общем, не буду томить. Энджи тут нашёл одного… забытого паренька. Так что, — шлёпнул Энджи по плечу, — ваш муж, возможно, заслуживает крошечную крупицу прощения. Возможно. Но Рей уже не слышала. Её взгляд прилип к Тойе. Метнулся по его лицу, по белым волосам, искал знакомое в незнакомом. Дыхание стало частым, поверхностным. Она медленно подняла руку. Отстранила воронёнка с колен. Птица с обидным чириканьем перепорхнула на спинку кровати. Губы дрогнули. Сначала беззвучно. Потом прошептали: — Тойя…? Голос хриплый, как заржавевший механизм. — Сынок… — выдохнула громче. Глаза, широко распахнутые, наполнились смесью неверия, надежды и древней боли. — Это… ты? Это ты, Тойя? Тойя стоял, и слёзы снова хлынули из его бирюзовых глаз. Молча, обильно. — Мама… — голос сорвался, стал детским, сломленным. Стон, вырвавшийся из глубины сгоревшей души. Тойя сделал шаг. Потом ещё. Ноги волочились по холодному линолеуму. Рей не сводила с него глаз. Её рука, тонкая, с проступающими венами, медленно поднялась. Пальцы дрожали. Коснулись его щеки. Прикосновение было холодным, лёгким, как паутина. Пальцы скользнули по скуле, к углу челюсти, ощупывая новую кожу. И замерли. Потом — слабое движение. Она не гладила. Она потянула. Собрала кожу на его щеке в слабую, но цепкую горсть, будто проверяя, не расползётся ли образ. Её взгляд, пристальный, почти безумный от концентрации, впивался в его лицо. И она вскрикнула. Коротко, резко. — Что… — голос сорвался. — Тойя… ты… настоящий. Ты не… не галлюцинации… Пальцы разжались, ладонь прилипла к его щеке, чувствуя тепло, пульс под кожей. — Но… — глаза побежали, замигали. — Но Тойя… он же… в лесу… — замотала головой, седые пряди упали на лицо. — В лесу… в лесу… Нацу, стоявший чуть поодаль, скрестил руки. Его голос был ровным, без издёвки, почти усталым. — Ваш сын живой, мэм. Его похитили. После пожара. — Маленькая, но важная пауза. — Но он сбежал. Оттуда. И теперь стоит перед вами. Он настоящий. Кивнул в сторону Фуюми, которая прижала кулаки ко рту. — Спросите у своей дочери. Она его обнимала. Слышала. Рей медленно перевела взгляд на Фуюми. Девушка кивнула раз за разом, быстро, судорожно, мокрые, подтверждающие кивки. И тогда что-то в глазах Реи сломалось. Не защита, а скала воспоминания. Она ахнула — тихо, сдавленно — и потянула Тойю к себе. Прижала его голову к своему плечу, к больничной рубашке. Пальцы вцепились в его белые волосы. — Сынок… — прошептала прямо в волосы. — Сынок мой… прости… прости меня… я не спасла… я не увидела… И начала плакать. Не рыдать, а плакать тихо, бесконечно, всем телом. Слёзы капали на воротник Тойиной куртки, оставляя тёмные пятна. Тойя обнял её в ответ, осторожно. Его плечи тряслись от беззвучных рыданий. Он зарылся лицом в её хрупкое плечо. Нацу откашлялся — резко, сухо. Потянулся, позвоночник хрустнул. — Ладно, — произнёс он, и в голосе снова появилась отстранённая лёгкость, но с усталостью. — На сегодня хватит драм. Пойду отдохну. Подальше от больничного запаха. Повернулся к двери. Сандалии шлёпнули. Но на пороге замер, не оборачиваясь. Плечи напряглись. — А вы… — кивнул в сторону койки, где Рей и Тойя всё ещё держались друг за друга, а Энджи стоял, опустив голову, — …вы тут налаживайте. Свои мосты. Без свидетелей. Обернулся наполовину. Профиль резкий на фоне белой стены. — И смотрите в оба. Чтобы вас больше никто… — крошечная пауза, в голосе — сталь, — …никто в костюме не использовал. Ни вас. Ни ваши раны. Они теперь ваши. А не чьи-то ещё. Поняли? Не стал ждать ответа. Развернулся и вышел. Дверь закрылась с мягким, окончательным щелчком. В палате снова осталась тишина. Но теперь другой. Наполненной дыханием, биением сердец, шуршанием ткани. И на этот раз её не нарушал ни дерзкий смех, ни шлепки сандалий. Было только пространство. И время. Которое им, наконец, принадлежало. С Новым годом вас, а я пошел в Helldivers 2.