Часть 38

Нацу замолчал. Слова повисли в воздухе, пахнущем лекарствами и старой древесиной. Наблюдал, как веки Тойи медленно смыкаются — не в силах выдержать тяжесть этого взгляда. — Сейчас ты, скорее всего, чувствуешь, — голос снова стал размеренным, будто о погоде, — что-то вроде… гигантской неловкости. Как будто вернулся в дом, где все стены за десять лет сдвинулись на пару сантиметров. И теперь ты везде задеваешь плечом. Воссоединение, оно такое. В дверном проёме зашевелились тени. Сначала показалась Фуюми — пальцы белым узлом сжимали край фартука. За ней, заполняя проём плечами, встал Нацуо. Челюсть плотно сжата. Взгляд, тяжёлый и недоверчивый, метался между Тойей и розововолосым незнакомцем. И сбоку, почти спрятавшись за косяк, — Шото. Двенадцатилетний, лицо как из льда и мрамора. Разноцветные глаза смотрели на старшего брата, как на призрака из семейных кошмаров. Нацу обернулся к ним. Лицо озарила широкая, беззаботная улыбка, резко контрастирующая с напряжённой тишиной. — Фуюми! — позвал, будто встречал старого приятеля. — Будь добра, солнышко, сделай своему старшему брату чай. Покрепче. С чем-нибудь сладким. Чтобы кости прогрелись изнутри. Фуюми вздрогнула от внезапного обращения, затем быстро, почти автоматически, кивнула. Взгляд на миг встретился с пустым взором Тойи. Смущённо потупилась, выскользнула обратно в коридор. Торопливые шаги затихли в направлении кухни. Нацу повернулся обратно к Тойе, снова опускаясь на пол — теперь в более небрежной позе, облокотившись спиной о стену. Скрестил ноги в сандалиях. — Чтобы ты привык, — продолжил он, глядя куда-то в пространство между Тойей и застывшими в дверях братьями, — я пока побуду рядом. Так сказать, стану временным мостом. Между вами. Чтоб не провалился кто в тину старых обид сходу. Договорились? Не ждал ответа. Чёрные глаза скользнули к Тойе, который лежал, уставившись в потолок, словно пытался прожечь в нём дыру силой одного только взгляда. — И ещё что, Дружище. — Понизил голос до конфиденциального шёпота, но так, чтобы слышали все в комнате. — Если тут станет… невыносимо душно. Если почувствуешь, что стены сходятся. Или взгляды начинают жечь хуже твоего собственного пламени… свисти. — Подмигнул. — Заберу тебя с собой. На задания. У меня их много. Более спокойных, конечно. Не то что этот цирк с конями, который я из-за тебя устроил. Обвёл взглядом комнату — Нацуо, сжавшего кулаки; Шото, не моргавшего с каменным лицом; Энджи, чья тень в кресле казалась высеченной из гранита. — Куда интереснее, чем тут, уверяю, — добавил. В тоне снова зазвучала та же смесь угрозы и обещания. Нацуо стоял в дверях. Массивные плечи почти касались косяка с обеих сторон. Воздух в комнате стал гуще, тяжелее. Пахло старой древесиной, лекарствами и невысказанным. Сглотнул — кадык резко дёрнулся вверх-вниз. — Тойя. — Голос прозвучал хрипло, сорвался на первом слоге. Заставил себя продолжать. Слова выходили наружу, как ржавые гвозди. — Мы знаем. О том дне. Когда огонь… когда ты потерял контроль. Нам рассказал Мудрый Ворон. Сделал шаг внутрь. Половицы тихо скрипнули под его весом. — Там… был человек. В костюме. Он ждал. Пока ты не сгоришь дотла. А после… вылечил. Чтобы использовать. Как сосуд. — Каждое слово отбивал, как молотком, глядя прямо в потолок, куда уставился Тойя. — Потом ты проснулся. Сжёг приют «Солнышко». Пришёл сюда… и увидел не то, что надеялся. И ушёл. Мстить. Отцу. Тишина, наступившая после этих слов, была оглушительной. Её нарушил лёгкий звон фарфора о металлический поднос. В дверях стояла Фуюми. Руки тряслись так, что чашка в тонкой золочёной пиале танцевала на блюдце — мелодичный, нервный перезвон. Слёзы текли по щекам беззвучными, блестящими дорожками. Сделала шаг, другой, механически, не глядя под ноги. Поставила поднос на пол рядом с футоном. И рухнула на колени. Обняла Тойю. Сперва нежно, потом — сжимая изо всех сил, впиваясь пальцами в ткань его рубашки, в ещё хрупкие плечи. Тело сотрясала беззвучная дрожь. — Прости, — выдохнула прямо в его шею. Голос мокрый от слёз. — Прости, Тойя, прости… И тут её сдержанность лопнула. Зарыдала — громко, безутешно, по-детски, уткнувшись лицом в его плечо. Тойя застыл. Сперва в его глазах, уставленных в потолок, лишь отразился свет от окна. Потом они медленно, очень медленно наполнились влагой. Синие радужки растворились в блестящей плёнке. Моргнул — две тяжёлые, тёплые капли скатились по вискам, исчезли в волосах. Ещё одна. Ещё. Губы задрожали. Сжатые челюсти разомкнулись с тихим щелчком. Из груди вырвался звук — не рыдание, а сдавленный, хриплый стон, будто рвущаяся ткань. Потом ещё. И вот уже всё тело сотрясали конвульсивные, грубые всхлипы. Не плакал — ревел. Как раненый зверь. Как тот самый забытый ребёнок. Задыхался от лавины, что наконец прорвала плотину: десяти лет обиды, страха, одиночества. И этого дикого, невероятного ощущения — его обнимают. Его не гонят. Его жалеют. — Фуюми… — голос разбитый, едва внятный сквозь спазмы в горле. — Нацуо… Шото… простите… меня… — Захлёбывался словами и воздухом. — Я не… не должен был… бросать вас… в этом доме… тогда… Мама… я не должен был… оставлять её… с ним… Нацуо отвернулся. Широкой ладонью прикрыл глаза, но было поздно — мокрый блеск уже стекал по щеке, оставляя блестящую полосу на скуле. Плечи напряглись, сдерживая тремор. Шото стоял, прижавшись спиной к косяку. Разноцветные глаза широко открыты, в них плавали огромные, невыплаканные слёзы. Одна скатилась, пересекая шрам. Резко, почти сердито, смахнул её тыльной стороной ладони. Потом другую. Лицо, обычно застывшее в ледяной маске, дрожало по краям — губы, подбородок. Он был ребёнком. Одиннадцатилетним. Закалённым, но не каменным. Нацу, прислонившийся к стене, тихо, облегчённо выдохнул. Звук — как шипение спущенного колеса. — Чёрт, Фуюми. — В голосе прозвучала странная, почти нежная усталость. — Тебе надо отдельный памятник поставить. Из чистого золота. А то я уж думал, как эту платиновую скорлупу расковырять. Тойя пытался вдохнуть. Воздух со свистом рвался в сжатое виной горло. Смотрел на Шото, стоявшего у двери. В мокрых глазах вспыхнула новая, свежая агония. — Я… я… — задыхался, хватая ртом воздух. — Хотел извиниться… В детстве… я… напал на тебя… Из-за отца… — Каждое слово давалось мучительно. — Я хотел его внимания… которого… он уделял мне… до того… как узнал… что мой огонь… сжигает мою кожу… В обиде… я чуть… не напал… Извини… Снова стал задыхаться. Лицо побледнело. Пальцы вцепились в край футона. — Спокойно. — Нацу лениво протянул руку, похлопал Тойю по спине. Не сильно, но твёрдо. — Не вываливай всё за раз, Дружище. Самим задохнёшься в этой куче. На. — Взял с подноса пиалу, где чай уже перестал дымиться, сунул её в дрожащие пальцы Тойи. — Выпей. Тёплый уже. Шото, — кивнул младшему, — сделай лёд. Чтоб остудить. Шото, всё ещё вытирая щёку, кивнул. Подошёл, опустился на одно колено. Поднял руку. На ладони, с лёгким шипящим звуком, вырос аккуратный, прозрачный кубик льда, покрытый узором инея. Бросил его в пиалу. Лёд зашипел, запрыгал, окрашивая чай в более светлый оттенок. Нацу взял пиалу из ослабевших пальцев Тойи, встряхнул, поймал на лету почти растаявший кусочек льда, поднёс обратно ко рту Тойи. — Пей маленькими глотками. И слушай. Шото, не вставая с колена, смотрел прямо на старшего брата. Голос, когда заговорил, был тихим, ровным, но без привычной ледяной стены. — Я не помню этого. Нападения. Но… я прощаю тебя, брат. Тёплый, слегка терпкий чай с тонкой ледяной крошкой обжёг губы Тойи, скользнул в горло. Сделал глоток, другой. Тело, скованное рыданиями, понемногу начало разжиматься. Слёзы текли уже не потоком, а медленно, по капле, оставляя на простыне тёмные круглые пятна. Смотрел на Шото, который всё ещё стоял на одном колене. Разноцветные глаза были красны по краям, но взгляд не дрогнул. Тишина в комнате стала другой — не тяжёлой и гнетущей, а хрупкой, прозрачной, как тонкий лёд на луже. Её нарушал только прерывистый вздох Фуюми, всё ещё прижимавшейся к брату, и тихое сопение Нацуо, который утёр лицо рукавом и теперь смотрел в пол, могучие плечи ссутулены. Всё это время в кресле у стены сидел Энджи. Не шевелился. Казалось, даже не дышал. Красные глаза, впалые в орбитах, были прикованы к Тойе. Но в них не было ни гнева, ни расчёта — лишь пугающая пустота, как у человека, который смотрит на обломки собственного самолёта и не может понять, как он ещё жив. Нацу, всё так же сидящий на полу спиной к стене, провёл пальцами по шершавому деревянному полу. Скребущий, нарочитый звук заставил всех вздрогнуть. — Ну что, Старатель. — Произнёс, не глядя на Энджи. Голос тихий, почти задумчивый. — Твоя очередь. Стены тут больше нет. Только лёд, который уже тает. Или ты так и будешь сидеть в своей броне, пока она не проржавеет изнутри от всей этой… солёной влаги? Энджи медленно, очень медленно повернул голову. Шея затрещала, как несмазанный механизм. Взгляд встретился с пустыми чёрными глазами Нацу. — Я… — голос прозвучал непривычно тихо, хрипло, будто он давно не пользовался им для нормальной речи. Сглотнул. — Я не знаю, что сказать. — Попробуй начать с «прости». — Нацу пожал плечами. Сандалии шлёпнули по полу. — Оно обычно хорошо работает. Особенно когда за ним не идут сразу «но» и «я хотел как лучше». Энджи закрыл глаза. Веки дрожали. Открыл их снова — в них была не пустота, а мучительная, невыносимая ясность. — Я разрушил всё, к чему прикасался. — Прошептал. Не детям. В пространство. В ту самую тишину, что сама ждала этих слов. — Своим огнём я сжёг не врагов. Я сжёг… свою жену. Своего сына. Доверие других детей. Я хотел… — голос сорвался. Сжал кулаки так, что костяшки побелели. — Я хотел быть лучше него. Лучше Всемогущего. И для этого… сделал из семьи полигон. Игрушки для своей одержимости. Поднялся с кресла. Движение тяжёлое, неуклюжее, будто поднимал не своё тело, а чужое, налитое свинцом. Сделал шаг вперёд, к футону. Фуюми инстинктивно прижалась к Тойе сильнее. Нацуо выпрямился, тело напряглось, готовое встать на пути. Но Энджи не подошёл ближе. Опустился на колени. Прямо на голый деревянный пол. Пламя усов и бороды колыхалось слабо, почти угасая. — Тойя. — Сказал. Теперь голос чёткий, без дрожи, но от этого лишь более разбитый. — Я не имею права просить у тебя прощения. Никакого права. Ты выжил не благодаря мне, а вопреки. И всё, что было после… — перевёл взгляд на Шото, на его шрам, — …всё, что я делал с твоими братьями и сестрой, с твоей матерью… это лишь продолжение той же ошибки. Я видел в вас не детей. А инструменты. Наследников. Продолжение своей славы. Склонил голову. Не низко, не в поклоне. Просто опустил её, как бык, сломленный неподъёмным грузом. — Я не знаю, как это исправить. Если это вообще можно исправить. Но… — поднял глаза. В них горел уже не геройский, а какой-то иной огонь — отчаянный, почти животный. — Я прекращаю. Всё. Тренировки. Давление. Погоню за первым местом. Оно… оно ничего не стоит. Рядом с тем, что я потерял. И что… — взгляд снова нашёл Тойю, — …что я, может быть, ещё не до конца потерял. Тойя смотрел на отца, стоящего на коленях. В его глазах не было триумфа. Не было даже облегчения. Только глубокая, всепоглощающая усталость и какое-то новое, незнакомое чувство — будто земля под ногами, которую считал ненадёжной и враждебной, вдруг перестала колебаться. Она просто была. Твёрдая. И на ней стоял его отец. На коленях. — Отче… — слово вырвалось само, хриплое, незнакомое после стольких лет. Нацу тихо щёлкнул языком, словно пробуя вкус воздуха. — Ну вот. — Пробормотал, поднимаясь. Суставы хрустнули. — Прорыв. Кровавый, сопливый, но прорыв. Теперь, — потянулся, позвоночник издал целую серию щелчков, — самое время для второго, не менее важного пункта. Мама. Все взгляды мгновенно устремились к нему. — Она в клинике. В том самом «рашатоне», о котором я говорил. Видеть тебя, Тойя, для неё будет… как электрошок для остановившегося сердца. Рискованно. Но необходимый. — Посмотрел на Энджи. — И ты поедешь с нами, Старатель. Не как герой. Не как опекун. Как муж. Который везёт сына к его матери. Без свидетелей. Без прессы. Тихо. Энджи медленно кивнул. Всё ещё не поднимался с колен. — Хорошо, — просто сказал. — Фуюми, — Нацу повернулся к девушке, — собери для брата какую-нибудь тёплую, неброскую одежду. Шото, Нацуо — вы остаётесь здесь. Дом нужно охранять. От любопытных глаз. И… от самих себя. Подошёл к окну, отодвинул занавеску. За стеклом уже светало. Первые птицы защебетали в саду. — Через час выезжаем. — Сказал Нацу, глядя на розовеющее небо. — Пока город ещё спит. И пока… пока эта хрупкая штука между вами, — махнул рукой, не оборачиваясь, — не успела снова покрыться инеем.