Бутхилл, Цинцюэ; пенаконийский покер.

— Сестрица, не гримасничай. Я же так всю твою милашную руку увижу до того, как ты ставку сделаешь. Голос чеканится об опустевший стакан, в котором остался только лёд. Бутхилл может быть хоть четырежды героем Пенаконии, а дальше лобби и бара его не пустят. Он, впрочем, не злится: этому местечку теперь нужно зарабатывать даже больше, чем раньше. — Да как тут не гримасничать, если карты хуже, чем семь птиц-оригами разного цвета в ряд? Цинцюэ старательно хмурится. Пальцы ходят над веером карт в ладони, переставляют, перебирают, будто этим можно что-то поправить или вытащить новую карту из чистого воздуха. В её стакане — искрящаяся «Услада», а в голове — довольная мысль о том, что лучше уж проигранная партия, чем дополнительный час работы в комиссии. Наверняка в этот момент где-то за матрицей чихает госпожа Фу Сюань. — Будешь пытаться спасти положение? — Кто не рискует, тот… — Ты и так не пьёшь, — напоминает рейнджер, щёлкает пальцами по полям шляпы. — Вскрываемся? — Вскрываемся. Бутхилл выкладывает свои карты неспешно, но взгляда с Цинцюэ не сводит. Она внимательно сверяется с его картами, смотрит на свои, перекидывает взгляд туда-сюда и неуверенно вытягивает руки, чтобы в следующую же секунду бахнуть на стол идеальную комбинацию. — Гармония меня подери, — восхищённо присвистывает ковбой и хмыкает, поднимая взгляд на лицо, сияющее самодовольством. — Блефуешь, сестрица? — Мастерски, — довольно ворчит Цинцюэ, прибирая к рукам жетоны на пачинко. Ставки у них детские, но всяко веселее, чем играть на интерес. — Если бы я не умела делать такое лицо… — Проигрывала бы в свои костяшки чаще? — руки его сгребают карты, замешивая колоду для новой раздачи. — Хуже, — мрачно отзывается девчушка, размешивая «Усладу» трубочкой в бокале. — Работала бы ещё дольше. Под звёздным небом вольных странствий рейнджеру её тяготы кажутся такими же серьёзными, как угроза тепловой смерти Вселенной.