Дань Хэн, Келус; потеря цветочувствительности.

Небо на фреске выглядит так, словно вот-вот нагрянет гроза, хотя Фортуна утверждает: оно должно быть ясным, а светло-серые пятна звёзд это подчеркнут. Её фреска — отражение чаяний о спокойном и светлом мире, в котором не существует раздора и чёрного течения. Келус, правда, задумывается на мгновение: если нет великих испытаний, откуда же в таком идеальном мире взяться героям? — Цвета я больше не вижу, но слова госпожи Аглаи позволили мне перестать воспринимать это как недостаток, — улыбка у неё мягкая и скромная, такая, что сомневаться в искренности слов не приходится. Келус кивает, возвращая задумчивый взгляд к изображению. Ему сложно представить мир без красок. Перво-наперво он думает о том, что сложнее всего ему помыслить о том, что между сидений в вагоне больше не будет мелькать красная шапка проводника под недовольный топот лап. Пом-Пом, наверное, очень гордится цветом формы. Он делает себе мысленную заметку: обязательно спросить об этом, когда они вернутся назад. Обязательно вернутся назад. — Знаешь, — задумчиво тянет он, не сводя взгляда с творения Фортуны. — У меня есть идея о том, что тебе изобразить. Как раз серого цвета. Дань Хэн, находящийся в трёх шагах у них и задумчиво рассматривающий купальни, догадывается о коварном плане Келуса даже раньше, чем он открывает рот, чтобы пуститься в объяснения о том, кто такие еноты и почему они достойны стать новым знаком спокойствия в Охеме. В ответ на его тяжёлый вздох Магуса посмеивается, подпирая щеку рукой. — Сложные отношения со спутником? — Скорее, с его идеями, — поджимает губы юноша, качая головой. Когда они вернутся домой, он обязательно отчитает Келуса. Обязательно вернутся домой.