Глава 4. Трещины на нефрите

      Тишина. Благословенная, густая тишина.       Бай Синъюй закрыла за собой тяжёлую дверь купальни, и шум внешнего мира — возбужденные крики учеников, звон далеких гонгов, возвещающих отбой, строгие наставления Старейшин — наконец-то отступил, словно отрезанный невидимым ножом. Остался только влажный шёпот пара, поднимающегося от горячей воды, и тихий плеск, отражающийся от каменных стен.       Она прижалась спиной к прохладному, тёмному дереву двери и медленно сползла вниз, пока не коснулась пола. Ноги дрожали мелкой, противной дрожью, которую невозможно было унять усилием воли. Только сейчас, когда никто не видел её лица, когда не нужно было держать осанку гордой наследницы клана Бай, она позволила маске «идеальной старшей ученицы» треснуть.       Испытание Туманом, спасение Е Лана, опасный, на грани дозволенного, спор со Старейшинами... Этот день выпил её до дна. Её Ци была истощена, духовные каналы казались сухими руслами рек, а меридианы ныли тянущей, тупой болью, словно их растягивали раскаленными щипцами.       — Всё закончилось, — выдохнула она в пустоту, и её голос прозвучал чужим, ломким.       Ей нужно было просто смыть с себя пыль. Пыль дорог, пот напряжения, липкую копоть чужих оценивающих взглядов. Синъюй с трудом поднялась и подошла к большой бочке из ароматного кипариса. Вода, нагретая магическими камнями, парила, обещая забвение. Она медленно развязала пояс. Шёлковое ханьфу небесного цвета, символ её статуса, скользнуло на пол бесформенной кучей, оставив её нагой перед зеркалом влажного воздуха.       Она шагнула в воду. Горячая волна обняла тело, проникая в каждую пору, расслабляя сведённые судорогой узлы мышц. Синъюй откинула голову на гладкий бортик и закрыла глаза, наслаждаясь моментом абсолютного покоя. На минуту она снова стала просто Бай Синъюй. Не мстительницей, переписывающей историю кровью, не жертвой, сбежавшей из ада, а просто уставшей девушкой, которая хочет тепла и тишины.       Спустя долгое время, когда вода начала чуть остывать, она открыла глаза и лениво провела рукой по своему плечу, смывая мыльную пену. Взгляд скользнул по коже. Влажной, блестящей в неверном свете свечей, безупречно гладкой. Цвета молока и лунного света.       И вдруг её пальцы замерли. Это тело было слишком чистым.       В той, другой памяти, которую она носила в своей голове как проклятие, это тело выглядело иначе. Память услужливо подбросила картины: на тонких запястьях должны быть лиловые, безобразные браслеты синяков от грубых пальцев дворцовой стражи. На внутренней стороне бедер — тёмные, расплывшиеся кровоподтеки. На шее — следы унизительных укусов, меток собственности, которые оставляли те, кому Владыка позволял «поиграть» с ней.       Это противоречие ударило в голову, как тяжёлый погребальный гонг. Реальность наслоилась на воспоминание, искажая восприятие. Синъюй моргнула, и на секунду пар вокруг неё потемнел, превращаясь в дым. Ей показалось, что вода пахнет не благородным лотосом, а застарелым потом, дешёвым кислым вином и ржавым железом. Ей показалось, что её кожа липкая. Не от воды, а от чужих, жадных, грязных прикосновений.       — Нет... — прошептала она, чувствуя, как горло перехватывает спазм тошноты.       Ощущение фантомной грязи вспыхнуло мгновенно, охватывая её, как пожар. Оно было везде. На животе, на груди, на лице, в волосах. Словно её окунули в яму с нечистотами. Взгляд Императора. Руки Генерала. Смех солдат. Всё это было здесь, на ней, под кожей, въелось в кости. Дрожащей рукой она схватила жёсткую мочалку из люффы.       — Отмыть... Нужно отмыть...       Она начала тереть плечо. Резко. Грубо. Ей нужно было содрать это ощущение, уничтожить его физически. Она терла кожу с остервенением, словно наказывая её за то, что она помнит, за то, что она была слабой. Жёсткие волокна кусали плоть. Белая пена окрасилась розовым. Кожа горела огнём, покрываясь царапинами, но Синъюй не чувствовала боли. Она чувствовала только панику. Она терла шею, ключицы, грудь, пытаясь содрать с себя невидимую пленку прошлого, стереть память о чужих руках, которые касались её без любви.       Внезапно её рука остановилась. Синъюй замерла, тяжело, прерывисто дыша. Её взгляд зацепился за что-то странное. Там, на левой груди, прямо над сердцем, среди воспаленной от трения красноты, виднелось пятно.       Она уронила мочалку в воду, подняв фонтанчик брызг. Синъюй провела пальцем по отметине. Это была не грязь. И не синяк. Это было крошечное, размером с ноготь большого пальца, пятно пепельно-серого цвета. По форме оно напоминало лепесток лотоса — скрученный, сухой, мёртвый. Словно крошечный кусочек мёртвой плоти, возникший на живом, цветущем теле.       — Что это? — её голос дрогнул, отражаясь от стен.       Она попыталась стереть его. Надавила ногтем, царапнула до крови. Бесполезно. Метка была не на поверхности. Казалось, она проступает изнутри, из самой души, как чёрная плесень проступает сквозь побелку стены. Синъюй никогда не видела ничего подобного. Ни в обширных медицинских трактатах Секты, ни в запретных свитках о тёмных проклятиях.       Холодок животного, первобытного страха пробежал по спине, мгновенно остудив разгоряченное водой тело.       — Откуда? — прошептала она, глядя на серый лепесток.       — Я не была ранена. Я не вступала в бой с демонами...       Она прижала ладонь к сердцу, чувствуя его бешеный ритм. Метка не болела.             Она... молчала. Но это молчание было зловещим, как тишина перед обвалом в горах. «Цена», — мелькнула страшная, ледяная догадка. — «Неужели это цена за поворот реки Времени. Жизнь за жизнь. Душа за душу. Я краду время у смерти, и смерть забирает меня по кусочкам».       Синъюй почувствовала себя беззащитной. Голой перед лицом равнодушной вселенной. Она думала, что контролирует свою вторую жизнь, что держит судьбу за хвост. Но этот мертвый серый лепесток на груди был доказательством того, что есть правила, о которых она не знает.       Усталость навалилась с новой силой, но теперь к ней примешался липкий, вязкий ужас. Вода в бочке вдруг показалась ледяной, могильной. Синъюй поспешно выбралась из воды, поскользнувшись на мокром полу, обхватив себя руками, пытаясь унять дрожь. Ей захотелось спрятаться. Забиться в угол.       «Просто сон... мне нужно просто поспать», — уговаривала она себя, заворачиваясь в полотенце и стараясь не смотреть на грудь. Но серый лепесток, казалось, жёг кожу холодом даже через ткань.       — «Завтра стоит пойти в библиотеку. Я должна найти ответ. Может ли это быть синяк на ауре? Всё будет хорошо».

***

      Синъюй легла в постель, натянув одеяло до самого подбородка, словно щит от монстров. Она закрыла глаза, надеясь на целительный сон без сновидений. Она не знала, что настоящая тьма только и ждала момента, когда она сомкнёт веки, чтобы показать ей то, от чего она так отчаянно пыталась отмыться.       Темнота под веками не принесла покоя. Она сгустилась, стала вязкой, тяжёлой и горячей, как свернувшаяся кровь.       Сначала изменился запах. Тонкий, успокаивающий аромат лаванды и мыла, оставшийся на коже после купания, вдруг прогорк. В нос ударила тяжёлая, душная волна: смесь пережаренного мяса, пролитого вина, пота множества тел и сладковатого, тошнотворного тлена. Так пахнет не спальня девы. Так пахнет звериное логово, украшенное краденым золотом.       Синъюй открыла глаза. Она больше не лежала в мягкой постели общежития. Она стояла на коленях, и её ноги утопали в густом, багровом ворсе ковра, липкого от чьей-то небрежно пролитой выпивки. Гул. Вокруг стоял низкий, утробный гул, прерываемый пьяным хохотом и лязгом металла.       Синъюй медленно, скованная ужасом узнавания, подняла голову. Тронный Зал Дворца Погребённых Звёзд. Место, где умерла её надежда. Стены из черного нефрита уходили ввысь, теряясь во мраке, где тускло мерцали магические огни. Здесь не было воздуха — только давящая аура мощи.       На возвышении, развалившись на шкуре гигантского белого тигра, сидел Е Лан. Это был не тот юноша с ясными глазами, которого она спасла сегодня днем. Это был Владыка. Его лицо, прекрасное и страшное, пересекал тонкий шрам. В руке он лениво вращал золотой кубок, инкрустированный рубинами, а в глазах... в его глазах клубилась фиолетовая тьма Бездны. Он смотрел на неё. Не с любовью. Не с ненавистью. С холодным, брезгливым любопытством скучающего божества, разглядывающего красивого жука, которому только что оторвали лапки.       — Ты слишком тихая сегодня, А-Юй, — его голос был тихим, бархатным, но он мгновенно перекрыл шум пира, заставив всех замолчать.       Воцарилась мертвая тишина. Генералы, сидевшие за низкими столами, замерли. Десятки хищных, налитых кровью глаз устремились на одинокую фигурку в персиковом шёлке, застывшую в центре зала, как жертва на алтаре. Е Лан встал. Он медленно спустился по ступеням, и стук его тяжёлых сапог отдавался у Синъюй в висках набатом. Он подошёл вплотную. Взял её за подбородок холодными, тонкими пальцами и жёстко, до хруста в шее, вздёрнул её лицо вверх.       — Мои генералы спорят, — прошептал он, наклоняясь к самому её уху. От него пахло морозной свежестью, дорогими благовониями и смертью.       — Они говорят, что ты ледяная статуя. Что в тебе не осталось жизни. Что ты сломалась. Его пальцы сжались сильнее, почти ломая челюсть, оставляя синяки на нежной коже.       — Докажи, что они лгут. Выбери сама, Синъюй. Кому ты подаришь своё тепло этой ночью?       Он резко развернул её лицо к пирующим, словно демонстрируя товар.       — Может быть, Одноглазому Ли? Он любит резать кожу узорами своим кинжалом. Или Псарю? У него отличные гончие, они любят вкус свежей крови. Ну же?       Он встряхнул её.       — Кричи. Плачь. Умоляй меня не отдавать тебя. Сделай хоть что-нибудь! Покажи мне, что ты жива!       Внутри Синъюй всё сжалось в тугой, кровоточащий комок боли.       «Е Лан... Пожалуйста. Я отдала тебе своё сердце. Не делай этого. Убей меня, но не отдавай им. Не унижай меня так».       Её душа билась в клетке ребёр, царапая лёгкие. Ей хотелось выть. Хотелось вцепиться ему в ноги, обнять его сапоги и молить о пощаде, смывая гордость слезами.       Но тело... тело ей не принадлежало. Годы дрессировки, годы побоев и ментальных техник подавления воли сделали из неё идеальную куклу. Механизм сработал раньше, чем она успела подумать.       Её губы, бледные и бескровные, разлепились. Голос прозвучал ровно, пусто, мертвенно-спокойно:       — Эта рабыня не имеет желаний.       Лицо Е Лана дрогнуло. В его глазах на мгновение мелькнула искра ярости — он ждал сопротивления, ждал огня, который можно было бы погасить, ждал эмоций. Но перед ним была лишь остывшая зола.       — Не имеет желаний? — переспросил он опасным, шипящим шепотом.       — Ты даже не попросишь пощады?       — Тело этой рабыни принадлежит Владыке, — продолжила она, глядя сквозь него стеклянными глазами, как учил этикет наложниц.       — Воля Владыки — её закон. Куда Господин укажет, туда эта рабыня и пойдёт.       Е Лан смотрел на неё несколько долгих секунд. Затем его лицо исказилось отвращением. Он с силой оттолкнул её, словно испачкал руки о гниль. Синъюй упала на ковер.       — Скука, — выплюнул он.       — Ты пуста, Синъюй. В тебе нет ничего. Даже страха. Просто красивая, пустая оболочка.       Он обернулся к залу, обводя взглядом своих псов войны. И его взгляд остановился на самом тёмном углу.       — Чжао!       Грохот опрокинутого стола. Из тени поднялась гора мышц. Генерал Чжао. Он был огромен, шире любого нормального человека. На нем не было шёлков — только грубые, невыделанные шкуры, сшитые жилами. От него несло нечеловеческим смрадом: смесью застарелого пота, крови и сырого мяса. В руках он держал огромный кусок говядины, с которого капала сукровица. Он вгрызался в него зубами, разрывая волокна, и кровь текла по его редкой бороде, смешиваясь с вином на груди. Это был не человек. Это был зверь, которого пускали в захваченные города, чтобы там не осталось выживших.       Чжао вытер жирные руки о свои штаны и рыгнул, глядя на Синъюй маленькими, налитыми кровью глазками.       — Владыка? — его голос напоминал скрежет жерновов о камень.       — Она твоя, — равнодушно бросил Е Лан, уже отворачиваясь к трону.       — Забирай. Растопи этот лёд. А если сломается... ты знаешь, что делать.       Синъюй осталась стоять на коленях, оцепенев. Она видела, как Чжао, отбросив мясо, двинулся к ней. Тяжёлой, косолапой походкой медведя. Она видела его гнилые зубы в хищной ухмылке. Е Лан поднимался по ступеням к трону. Его спина была прямой, широкой, безупречной в своей холодности.       И в этот миг, когда тень зверя упала на неё, барьер в разуме Синъюй треснул. Крик, который она не могла издать горлом, вырвался из её души. Это был ментальный импульс такой силы, что воздух в зале завибрировал.       «ОСТАНОВИ ЭТО! Е ЛАН!!!»       Е Лан замер. Его нога зависла над последней ступенью. Плечи напряглись под чёрным шёлком. Пальцы, сжимавшие кубок, побелели. Он слышал. Связь между ними, та самая нить судьбы, которую она завязала, пожертвовав ядром, донесла до него этот зов. Он чувствовал её животный ужас. Он знал, что сейчас зверь сделает с его женой.       Тишина растянулась, как натянутая струна, звеня в ушах. Одно слово. Ему нужно было сказать лишь одно слово: «Стоп». Синъюй перестала дышать.       «Он обернётся. Сейчас он обернётся... Он не может быть таким жестоким...»       Е Лан медленно выдохнул. И поставил ногу на ступень. Он не обернулся. Он сделал шаг вверх, к трону, к своей власти, к своему бесконечному одиночеству. Это был не приказ пьяного безумца. Это был осознанный выбор. Он слышал её мольбу — и решил, что она не стоит его внимания. Его гордость была важнее её боли.       Тяжёлая, вонючая лапа Чжао легла на плечо Синъюй, вдавливая её в ковер.       — Идём, куколка, — прохрипел зверь ей в лицо.       — Этот господин научит тебя, как вести себя с мужчиной.       Мир качнулся и погас, оставив только запах зверя и удаляющуюся спину того, кого она любила больше жизни.       Чжао оскалился и отвесил трону неуклюжий, шутовской поклон.       — Благодарю за щедрость, Владыка, — прохрипел он, сально ухмыляясь.       — Славно поразвлекусь.       Он не повёл её. Он сгрёб её в охапку и одним рывком закинул себе на плечо, словно варвар, уносящий мешок с награбленным или тушу убитой лани. Живот Синъюй больно ударился о его каменные мышцы, выбивая из лёгких воздух. Она беспомощно повисла головой вниз, видя лишь мелькающий пол. Чжао понёс её по бесконечным коридорам. Он не видел в ней женщину, человека, личность. Он нёс в свою берлогу кусок отборного, тёплого мяса, которое ему с барского плеча бросил хозяин.       Дверь его покоев распахнулась от удара сапога. Внутри было темно и душно. Здесь не было изящной мебели, свойственной дворцу. Только кучи сваленных в углу шкур, обглоданные кости на полу и низкий стол, залитый прокисшим вином. Запах здесь был таким густым, что его можно было резать ножом.       Чжао швырнул её на ложе из шкур. Жёсткий мех царапнул кожу сквозь тонкий шёлк. Он навис над ней, огромный, заслоняющий свет единственной чадящей свечи. В его глазках не было похоти в человеческом понимании. Там был голод.              — Владыка сказал, ты к нему холодна... — прохрипел он, расстегивая пояс дрожащими, сальными пальцами.       — Это потому что он слишком нежен. Посмотрим, как ты запоёшь, когда тебя возьмёт настоящий зверь.       Он не стал её раздевать. Он просто рванул ткань на груди двумя руками. Звук разрываемого бесценного шёлка, расшитого золотыми фениксами, потонул в его низком рычании.       Синъюй лежала неподвижно. Её разум, спасаясь от безумия, начал отключаться, выстраивая стену между «я» и «телом». Она смотрела мимо него, в потолок, где в тёмном углу паук деловито упаковывал муху в кокон.       «Я — вода», — подумала она отстраненно, наблюдая за движениями паучьих лапок.       — «Воду нельзя схватить. Воду нельзя укусить. Меня здесь нет. Я далеко».       Но реальность была слишком тяжёлой, слишком грубой. Генерал рухнул на неё всем своим весом, выдавливая воздух из легких, ломая ребра. Шерсть его накидки колола живот. Его борода, липкая от жира, мазнула по её лицу, оставляя сальный след. Он не целовал. Он кусал. Его зубы впились в плечо, прокусывая кожу до крови, оставляя мокрые, болезненные следы. Он метил территорию, как дикий пёс. Когда он вошёл в неё, это не было актом любви. Это было вторжение. Грубое, сухое, разрывающее плоть. Синъюй открыла рот в беззвучном крике, но широкая, мозолистая ладонь накрыла её лицо, вдавливая затылок в шкуры, перекрывая кислород.       Она чувствовала вкус его кожи на своих губах — солёный, грязный, с привкусом ржавого железа. Чжао двигался рывками, издавая горловые, хрюкающие звуки. Он использовал её тело как ножны для своего оружия, как тряпку, чтобы вытереть свою грязь.       — Забудь свой прежний статус... — хрипел он ей в ухо, брызгая слюной, — ...теперь ты просто сука для моей стаи...       Синъюй смотрела в темноту широко раскрытыми, сухими глазами. И в этой темноте, сквозь силуэт насильника, она видела не потолок. Она видела прямую спину Е Лана. Того, кто слышал её зов. Того, кто мог остановить это одним движением пальца. Но он шагнул вверх. К трону.       В этот момент в ней что-то умерло окончательно. Та часть души, что ещё верила в справедливость, в любовь, в искупление, свернулась, как сухой лист в огне, и рассыпалась серым пеплом. Чжао зарычал, содрогаясь в финальном спазме. Он навалился на неё всей тушей, мокрый, тяжёлый, отвратительный. Синъюй лежала под ним. Раздавленная. Осквернённая. Чувствуя, как по бёдрам течёт чужое, стынущее семя, смешанное с её кровью.

***

      — НЕТ!!!       Крик разорвал реальность, выдергивая её из липкого ада кошмара. Синъюй подскочила на кровати, судорожно хватая ртом воздух. Её сердце билось о ребра с такой силой, словно пыталось проломить грудную клетку и сбежать прочь из этого оскверненного тела.       Она была в своей комнате. В общежитии Секты. Лунный свет падал на чистый пол, расчерчивая его серебряными квадратами. Пахло сандалом и ночной свежестью. Но она задыхалась. Ей казалось, что стены сжимаются, превращаясь в каменный мешок дворца. Ей казалось, что смрад звериной шкуры и чужого пота всё ещё висит в воздухе, въевшись в волосы, забив поры, отравляя кровь.       Синъюй сбросила одеяло, словно оно жгло кожу. Её трясло так, что зубы выбивали дробь.       — Не я... Это не я... — шептала она, обхватив себя руками и раскачиваясь из стороны в сторону.              — Меня там нет.       Ей нужно было уйти. Выбраться из этой коробки. Туда, где есть воздух. Туда, где вода смоет фантомную грязь, которую не смыла купальня. Синъюй накинула верхнее ханьфу прямо на тонкую ночную рубашку и босиком выскочила за дверь.       Холодные камни дорожек обжигали ступни, сдирая кожу, но эта боль была спасением. Она была настоящей. Она возвращала в «сейчас», отгоняя призраков прошлого. Синъюй бежала, не разбирая дороги, сбивая дыхание, пока ноги сами не принесли её к Запретной Зоне — к Озеру Зеркальных Небес.       Ночью оно оправдывало своё имя. Чёрная, абсолютно неподвижная гладь, в которой тонули отражения звёзд. Казалось, здесь нет дна — только бесконечное небо, опрокинутое в бездну. На берегу, опустив длинные ветви в воду, стояла старая Плакучая Ива. Её узловатые корни уходили в черную глубину, словно жадные пальцы, пьющие соки из того, что покоилось на дне.       Синъюй упала на колени у самой кромки, раздирая кожу о мелкую гальку. Она зачерпнула ледяную воду дрожащими руками и с силой плеснула в лицо. Один раз. Второй. Третий. Чтобы смыть фантомную слюну зверя. Чтобы заморозить горящий стыд. Вода успокаивала. Вода принимала её слезы и не задавала вопросов. Вдруг поверхность озера под её руками пошла едва заметной рябью. Из черной глубины, разрезая отражения звёзд, к ней что-то поднялось.       Синъюй замерла, не убирая рук от воды. Это была рыба. Но не те золотые карпы удачи, которых днем кормили ученики, смеясь и загадывая желания о бессмертии. Это была тень. Длинная, угольно-черная рыба с рваными плавниками, похожими на лохмотья траурных одежд. У неё не было зрачков. Её глаза были затянуты бельмами — белыми, мертвыми, как лунный камень.       Слепая Рыба Бездны. Вестник того, что скрыто на дне.       Существо не испугалось. Оно медленно подплыло к руке Синъюй. Его холодный, склизкий рот коснулся кончика её указательного пальца. Прикосновение было подобно разряду молнии. Метку «Расколотой Души» на груди Синъюй пронзила острая боль, словно в неё вогнали ледяную иглу. Мир перед глазами вспыхнул и исчез.       Она увидела дно озера. Там не было песка, ила или камней. Там, среди водорослей, колышущихся как волосы утопленниц, лежали кости. Бесконечное поле белых, обглоданных человеческих костей. Черепа с пустыми глазницами смотрели вверх, сквозь толщу воды, на сияющие звёзды, до которых им никогда не добраться. Это был фундамент, на котором стояла вся их «праведная» Секта. «Золото — это пыль», — прошелестел голос в её голове. Голос был похож на шелест сухой листвы ивы и плеск воды одновременно.       Синъюй увидела своё лицо. Оно плыло в воде рядом с ней. Бледное, раздутое, с такими же белыми незрячими глазами, как у рыбы. Мертвая Синъюй улыбнулась ей чёрным ртом.       «Истина всегда слепа, сестра. Ты ищешь спасения в свете, но свет лишь отбрасывает тени. Твоя сила — здесь. В холоде. В молчании. Добро пожаловать домой».       Видение схлопнулось так же резко, как началось. Рыба махнула чёрным хвостом и беззвучно ушла на глубину, растворившись во тьме, словно её никогда и не было. Синъюй осталась сидеть на берегу. Ледяная вода капала с её лица, смешиваясь с холодным потом. Она медленно прижала ладонь к груди, туда, где под мокрой тканью горел серый лепесток.       Страх ушёл. Вместе с ним ушла истерика, брезгливость и жалость к себе. Их место заняла холодная, кристаллическая ясность.       Она поняла. Золотые карпы плавают на поверхности, там, где солнце и красивые слова праведных сект о «спасении мира». Но фундамент этого мира — кости. Секта Парящего Журавля, этот оплот света и добродетели, стоит на кладбище. И та сила, что вернула её к жизни, пришла не с Небес. Она пришла оттуда, снизу.       Е Лан тоже был частью этой тьмы. В прошлой жизни она пыталась вытащить его на свет, но свет лишь обжигал его. Теперь она знала правду: чтобы управлять чудовищем, нужно знать имя его демона.       — Кости... — прошептала Синъюй, глядя на спокойную гладь.       — Чьи это кости?       Метка на груди перестала пульсировать, но ощущение связи с озером осталось. Это был ключ. Страшный, кровавый ключ, который мог открыть двери, запертые веками.       Синъюй медленно поднялась. Ночной ветер развевал её мокрые серебряные волосы. В её глазах, отражающих холодные звёзды, больше не было паники жертвы. В них зажегся огонь исследователя, стоящего на пороге великого открытия.       — Есть только один человек, который может знать правду, — тихо произнесла она, поворачиваясь в сторону высокого, окутанного туманом Пика, где жил Глава Дисциплинарного Зала.       — Тот, кто охраняет законы этой Секты.       Она сжала мокрый рукав в кулак.       — Шицзунь... — прошептала она, глядя на далёкий, окутанный ночным туманом пик, где жил её наставник.       Но тут же горькая усмешка коснулась её губ.       «Нет. Это безумие. Я не могу просто прийти и спросить: "Учитель, чьи кости гниют на дне нашего священного озера?" Ли Ханъи — Глава Дисциплины. Хранитель правил. Если это тайна Секты, он заставит меня замолчать навеки. А если я заикнусь о перерождении... он решит, что моё тело захватил злой дух. И проведёт Ритуал Поиска Души, чтобы вывернуть мой разум наизнанку и проверить, кто я такая на самом деле».       Синъюй покачала головой, отгоняя минутную слабость. Паника уступила место холодному, острому расчёту.       «Мне нужны записи. Личный архив Дисциплинарного Зала. Там, в его библиотеке, хранятся хроники со времён Основания. Но туда пускают только Старейшин и избранных учеников».       Она закусила губу, перебирая в уме варианты. Ей нужен был предлог. Безупречный, благородный повод, в котором строгий наставник не усомнится. Вдруг её глаза блеснули в свете луны.       «Е Лан. Его нестабильная Ци. Что, если я приду к учителю с поклоном и скажу, что хочу найти древние техники для исцеления младшего брата? Чтобы спасти редкий талант Секты от саморазрушения... Шицзунь не сможет отказать в такой просьбе».       Синъюй низко, с глубоким уважением поклонилась чёрной воде, словно прощаясь с древним, страшным божеством, живущим на дне.       Она медленно пошла обратно к общежитиям. В её походке всё ещё сквозила едва заметная дрожь — холод Бездны, коснувшийся её души, не так-то легко было стряхнуть. Но теперь у неё была цель.