Глава 5. Чужое сердце

      С момента Испытания Туманом прошла неделя. Слухи о «безумном новичке», который живёт в кузнице и отказывается спать, уже долетели до Дисциплинарного Зала. Синъюй знала: пора действовать. Её план требовал убедительного предлога, и «забота» о младшем брате подходила идеально.       Бам. Бам. Бам.       Звук ударов разносился по ущелью Боевого Пика, ритмичный и тяжёлый, словно пульс умирающего великана. Воздух здесь дрожал от жара. В огромной пещере, служившей личной кузницей Старейшины Те, пахло серой, угольной пылью и раскалённым металлом — запахом войны, от которого у Бай Синъюй к горлу подкатывала тошнота.       Она остановилась в тени у входа, не спеша переступать порог. Её пальцы крепче сжали лакированный поднос с дымящейся чашей.       В центре пещеры, освещенный лишь багровыми отсветами горна, стоял Е Лан. Он был раздет по пояс. Пот струился по его спине, оставляя дорожки на покрытой сажей коже. Мышцы перекатывались под кожей, словно живые змеи, когда он поднимал огромный чёрный молот.       Синъюй почувствовала, как к щекам прилила предательская краска. Зрелище этой грубой, необузданной мужской силы было слишком откровенным, почти неприличным. От него исходила волна жара, от которой перехватывало дыхание. Поймав себя на том, что слишком пристально смотрит на его обнажённый торс, она поспешно, со смущением опустила ресницы, напоминая себе о приличиях.       Внутри шевельнулось острое чувство вины. Как она смеет? Как её тело смеет реагировать на него? Это было предательством собственной памяти.       Перед ним на наковальне лежал не меч и не доспех. Там лежал бесформенный, холодный брусок Чёрного Железа.       — Не смей использовать Огонь! — рявкнул Старейшина Те, сидящий на каменном выступе с кувшином вина. Его единственный глаз горел фанатичным блеском.       — Огонь — для слабаков, которые хотят облегчить себе путь! Твоя Ци — это Металл! Ты должен не расплавить железо, а сломать его волю своей волей! Бей!       Е Лан зарычал — низко, гортанно, совсем не по-человечески. Вокруг его рук вспыхнула золотая аура — «Тяжёлое Золото», техника, способная крушить горы. Он обрушил молот. Удар был такой силы, что, казалось, сама гора вздрогнула. Холодное железо под молотом не раскололось — оно поплыло, сплющиваясь, как мягкая глина, прогнувшись под чудовищным давлением его Ци.       Синъюй смотрела на его спину. Широкую. Мощную. Властную. Именно эта мощь, которой она только что невольно залюбовалась, стала триггером. На секунду реальность поплыла перед её глазами. Ей показалось, что он стоит не в кузнице, а поднимается по ступеням к трону, пока за его спиной генерал Чжао разрывает её одежды. Её тело отозвалось эхом пережитой боли. Метка на груди кольнула холодом, напоминая: «Это тот же человек. Внутри этого мальчика живёт тот, кто смотрел на твои мучения и пил вино».       Е Лан тяжело выдохнул, отирая пот со лба тыльной стороной ладони, и, словно почувствовав чужой взгляд, резко обернулся. Их глаза встретились.       В его взгляде ещё горел боевой азарт, но стоило ему заметить её, как яростное пламя мгновенно угасло. Янтарные радужки, только что пугавшие своей дикой мощью, вдруг наполнились мягким теплом, словно лучи утреннего солнца, пробившиеся сквозь грозовые тучи. Увидев её, он замер. Напряжение покинуло его плечи. Хищный оскал исчез, сменившись улыбкой — открытой, мальчишеской и полной такого искреннего, сияющего обожания, что сердце дрогнуло бы у любой другой девы.       — Старшая сестра Бай! — выдохнул он, бросая молот на пол с тяжёлым грохотом.       Он порывисто сделал шаг вперёд, но тут же замер, вспомнив, где находится. Резкий стук кувшина о камень заставил его втянуть голову в плечи.       — Куда собрался? — прокричал Старейшина Те, слезая с уступа.       — Я не велел прекращать.       Е Лан поспешно развернулся к учителю и низко, почтительно поклонился, сложив руки в замок:       — Наставник Те, этот ученик просит дозволения прерваться. Старшая сестра Бай пришла навестить...       — Вижу, что не горный демон, — проворчал кузнец, оглядывая ученика с ног до головы. Затем он нахмурился и махнул рукой в сторону кучи тряпья.       — И прикрой срам, бесстыдник! Перед тобой благородная дева, Хозяйка Пика, а ты сверкаешь голым торсом, как дикарь. Имей совесть.       Уши Е Лана вспыхнули алым. Он бросил быстрый, виноватый взгляд на Синъюй и суетливо схватил свою верхнюю одежду.       — Простите, наставник! Я... я сейчас!       Пока юноша, путаясь в рукавах от спешки, натягивал чёрную рубаху на мокрое от пота тело, Синъюй сделала шаг вперёд. Её движения были плавными, словно течение реки, контрастируя с грубой обстановкой кузницы. Она сложила руки в безупречном поклоне:       — Эта ученица приветствует Старейшину Те.       Кузнец хмыкнул, отхлебнув вина:       — Редкий гость. Что привело любимую ученицу Старика Ли в мою прокопчённую нору? Неужели в Дисциплинарном Зале закончились нарушители, и ты пришла искать их здесь?       — Старейшина шутит, — вежливо улыбнулась Синъюй, не поднимая глаз выше его подбородка, как требовал этикет.       — Я пришла проведать младшего брата Е и принесла ему целебный отвар. Прошу прощения, что посмела прервать вашу тренировку.       Те вытер губы рукавом и зашелся в громком смехе.       — Прервать... Скажи уж лучше — спасти его шкуру. Паршивцу повезло, что у него такая заботливая шицзе. — Он махнул рукой, разрешая.       — Ладно. Пусть передохнёт. Но не нянчись с ним слишком долго.       — Благодарю Вас за милость, Старейшина, — снова поклонилась она.       К этому моменту Е Лан наконец привёл себя в порядок. Ещё раз поспешно поклонившись ворчащему наставнику, он поспешил к гостье.       Он шёл к ней через весь зал, сияющий, горячий, переполненный энергией.       — Ты пришла, — его голос стал мягче, но в нём всё равно слышались рокочущие нотки.       — Ты видела? Я согнул Чёрное Железо без огня!       Он подошел вплотную, вторгаясь в её личное пространство. От его тела исходил жар, как от открытой печи. Он смотрел на неё с нескрываемым обожанием, словно голодный путник на источник воды. Его рука дёрнулась к ней.       — Сестра, я...       Синъюй опустила взгляд на его руки. Они были черны от сажи, но в тусклом багровом свете горна эта чернота казалась густой, запёкшейся кровью. Сажа въелась в линии ладоней, как грехи въедаются в душу. Её разум сыграл злую шутку: на мгновение пальцы Е Лана стали пальцами генерала Чжао, липкими от жира и насилия. Внутренности скрутило узлом отвращения. Ей захотелось ударить. Захотелось закричать: «Не трогай меня! Убери свои руки!»       Но она была Бай Синъюй. Идеальная наставница. Она не отшатнулась в ужасе. Она лишь едва заметно, плавно скользнула в сторону, словно её качнуло ветром, изящно уходя от прикосновения.       — Осторожнее, младший брат Е, — её голос прозвучал мягко, но в нём звенел лёд.             — Ты можешь испачкать мою одежду. Соблюдай приличия.       Е Лан замер, его рука зависла в воздухе. Он моргнул, словно просыпаясь. Его взгляд упал на свои грязные ладони, потом на её безупречное небесно-голубое ханьфу.       — Прости, — он поспешно убрал руку за спину, но в его глазах мелькнула тень разочарования.       — Я просто... рад тебя видеть.       Синъюй заставила свои губы растянуться в улыбку. Это была маска. Тонкая, фарфоровая маска, скрывающая оскал ненависти.       — Я принесла тебе успокаивающий отвар, — она протянула поднос. — Старейшина Те суров. Тебе нужно остудить жар в меридианах, иначе твоя Ци взбунтуется.       Е Лан принял чашу обеими руками, накрывая её ладони своими. Его кожа была горячей и сухой. Этот жар прошил Синъюй насквозь, словно удар молнии. На долю секунды время замерло.       Её тело словно кричало: «Беги! Это руки палача! Они по локоть в крови!» Но её предательское сердце, ещё не разучившееся чувствовать, вдруг пропустило удар. Это было так знакомо. Так... правильно. Это тепло, эта сила, эта нежность, с которой он прикоснулся к её пальцам... Это был тот Е Лан, которого она когда-то полюбила до безумия. Не монстр на троне, а её защитник, её герой. Синъюй пришлось приложить колоссальное усилие воли, чтобы не прильнуть к этой руке щекой, ища утешения.              «Глупая! — одёрнула она себя, прикусив язык до боли. — Это яд в красивой обёртке. Не смей забывать!»Она едва заметно дрогнула, но руку не выдернула.       — Спасибо, А-Юй... — он осёкся, поняв, что перешёл грань дозволенного, и поспешно поправился: — ...старшая сестра Бай.       От звука этого имени — «А-Юй» — у неё по спине пробежал мороз. Так он звал её только наедине. Так он звал её, когда они прятались от всего мира под той самой плакучей ивой. Так он звал её перед тем, как они слились в своём первом, полном нежности и тепла поцелуе. И так он звал её, когда отдавал палачам. Он смотрел на неё с такой безграничной, сияющей преданностью, что ей стало физически больно.       — Ты так заботишься обо мне.       Он залпом выпил горькое варево, даже не поморщившись, словно это был сладчайший нектар.       — Я стану сильнее, сестра, — сказал он, вытирая губы тыльной стороной ладони. В его глазах, ещё недавно тёплых, снова вспыхнул тёмный огонёк решимости. То самое пламя, которое однажды сожжёт мир.       — Я выкую себя заново, как это железо. И тогда смогу отплатить тебе за добро, что ты проявила ко мне, защищая тебя. Я буду твоим щитом.       Синъюй смотрела в его честные, горящие глаза.       «Ты веришь в это. Ты искренне веришь, что станешь щитом. Но именно из таких благих намерений ты выкуешь мою клетку».       — Не торопись, Е Лан. Металл ломается, если его закалять слишком быстро. Возвращайся к тренировке.       Она развернулась, чтобы уйти. Ей нужно было сбежать. Сбежать от этого жара, от его глаз, от собственной слабости. Спиной она чувствовала его взгляд. Тяжёлый. Горячий.       Однако никто из них не заметил, как за большим каменным выступом, у самого входа в пещеру, стояла тонкая фигурка в одеждах ученика-целителя. Су Юнь прижимала к груди маленький глиняный горшочек с мазью от ожогов, которую она варила всю ночь. Она видела, как сияли глаза Е Лана, когда он смотрел на Бай Синъюй. Она видела, как он пил её отвар. Су Юнь опустила взгляд на свой скромный подарок.       — Ему это не нужно... — прошептала она едва слышно.       Она разжала пальцы. Глиняный горшочек упал в кучу угольной пыли. Он не разбился — лишь глухо стукнул и тут же покрылся серым налётом, став неотличимым от мусора. Так же, как и её чувства. Су Юнь бросила последний взгляд на сияющую пару — божество войны и фею озера — и попятилась назад, позволяя темноте коридора проглотить её целиком.

***

      Зал Учений Пика Наставника был полной противоположностью Кузнице. Здесь царила тишина, нарушаемая лишь шелестом рисовой бумаги и скрипом кистей.                    Воздух пах старым пергаментом, дорогим сандалом и строгой дисциплиной. Высокие своды уходили в полумрак, а ряды низких столиков были заполнены учениками в белых и голубых одеждах.       Бай Синъюй сидела в первом ряду, держа спину идеально прямой. Слева от неё сидел Е Лан, справа — Чэнь Сюань. Чуть поодаль, гордо выпрямившись, сидела Бай Лянь, поправляя украшение в волосах. Атмосфера была напряженной.       На возвышении, за массивным столом из чёрного дерева, стоял Ли Ханъи — Глава Дисциплинарного Зала. Он был высок и холоден, как ледяной пик. Его одежды были безупречно белыми, без единой складки, а взгляд серых глаз мог, казалось, разрезать камень. Он не повышал голоса, но каждое его слово падало в тишину зала, как тяжёлая капля ртути.       — Величайшая угроза для идущего по Пути Бессмертия таится не в Бездне. И не в засадах вражеских кланов, — произнёс он, обводя взглядом аудиторию.       — Она дремлет в ваших собственных меридианах. Сегодня мы разберём природу Тьмы, скрытой в сердце каждого заклинателя. То, что невежды называют «наваждением», а мастера — Сердечным Демоном.       По рядам пробежал шепоток. Сердечный Демон — искажение Ци, порожденное одержимостью, страхом или гневом. То, что сводит с ума даже великих мастеров. Ли Ханъи взял со стола лист бумаги, на котором был нарисован идеальный круг.       — Сердечный Демон рождается в момент слабости, но его главная опасность — в искушении.       Он сделал паузу, пронзая взглядом учеников.       — Поначалу эта тёмная энергия кажется даром. Она пьянит. Она даёт ложное ощущение безграничной мощи, которую можно получить здесь и сейчас, не тратя десятилетия на изнурительные медитации. Многие сходят с Пути, соблазнившись этой скоростью. Но помните: это не сила, а яд в золотой чаше. Даруя могущество на миг, она разъедает душу и гноит тело изнутри, превращая заклинателя в раба собственных страстей.       Ли Ханъи отложил лист.       — Скажите мне... как следует поступить с такой угрозой, если этот яд уже проник в ваше сердце?       Рука Чэнь Сюаня взметнулась вверх мгновенно.       — Говори, Чэнь Сюань, — кивнул Ли Ханъи.       Юноша встал, расправил плечи и заговорил голосом, полным уверенности отличника, вызубрившего трактат:       — Шицзунь! В «Свитке Чистоты» сказано, что Тьма проникает лишь в трещины духа. Поэтому лучший способ борьбы — это дисциплина. Мы должны неустанно закалять тело и дух, ежедневно очищая разум медитациями и чтением мантр.       Он набрал воздуха, цитируя по памяти:       — «Держать Семь Эмоций и Шесть Желаний в железной узде — вот путь праведника». Если заклинатель постоянно совершенствуется и не позволяет чувствам затуманить рассудок, его Сердце Дао станет подобно зеркалу, к которому не липнет пыль. Тёмной энергии просто негде будет укорениться!       Чэнь Сюань закончил и гордо посмотрел на наставника. Ли Ханъи слегка кивнул.       — Верный ответ. Так гласит устав нашей Секты.       Не успел Чэнь Сюань сесть, как с места поднялась Бай Лянь. Она не тянула руку — она просто встала, желая перетянуть внимание на себя. Ей не хотелось, чтобы этот выскочка забрал всю похвалу за усердие.       — Шицзунь, — прозвенел её голос, уверенный и звонкий. — Я считаю, что метод брата Чэня подходит лишь для... посредственностей.       Она сделала изящную паузу, позволяя своим словам повиснуть в тишине.       — Он говорит о вечной борьбе, словно мы изначально порочны. Но разве в древних трактатах не сказано: «Истинное золото огня не боится»? Если заклинатель одарён Небом, если его дух высок, а помыслы благородны от рождения, Тьма просто не найдёт в нём изъяна. Сердечные Демоны — это удел тех, чья природа... груба. Тех, чьи духовные корни замутнены пылью смертного мира.       Она победно улыбнулась, бросив быстрый, едва заметный взгляд в сторону Е Лана. Она не сказала ни слова оскорбления, но всем стало ясно: она считает себя «истинным золотом», а его — «грубой породой», которая притягивает грязь.       В зале повисла тяжёлая тишина. Многие ученики из простых семей опустили головы, чувствуя укол стыда за своё происхождение.       Ли Ханъи медленно перевёл взгляд на Бай Лянь. В его серых глазах не было одобрения — только холод, от которого хотелось съёжиться.       — «Истинное золото», говоришь? — переспросил он тихо, но этот шёпот прозвучал громче крика.       — Так ты считаешь, что талант и происхождение делают тебя неуязвимой?       Бай Лянь уверенно вскинула подбородок, всё ещё не чувствуя ловушки:       — Свет разгоняет тьму, Шицзунь. Это закон природы.       — Это не закон. Это гордыня, — отрезал Ли Ханъи. Его голос стал жёстким, как удар хлыста.       — Тёмная энергия подобна воде — она всегда ищет трещину, чтобы просочиться внутрь. Ей неинтересны «грубые» и слабые сосуды, Бай Лянь. Там нечего искажать. Она скапливается там, где поток Ци наиболее силён. В тех, кто, подобно тебе, ослеплён собственным сиянием и теряет бдительность.       Бай Лянь побледнела. Её красивая теория рассыпалась в прах под тяжестью его логики.       — Твой ответ опасен, — припечатал Наставник.       — Именно благодаря твоему тщеславию искажение отравит твоё Золотое Ядро раньше, чем ты успеешь сделать вдох. Сядь и поразмысли над тем, чем уверенность отличается от самоубийства.       Бай Лянь вспыхнула, как маков цвет. Сгорая от стыда, она плюхнулась на место, яростно комкая шёлковый рукав платья.       Е Лан сидел, низко опустив голову. Слова Бай Лянь о «грубой природе» и «замутнённых корнях» попали точно в цель, разбередив его старые раны. Он почувствовал себя чужим в этом зале, среди белого шёлка и запаха сандала. Ему казалось, что все смотрят на него, видя в нём ту самую грязь, о которой говорила Бай Лянь. Его пальцы, только что крепко сжимавшие древко, вдруг ослабли от нахлынувшей слабости.       Тук.       Кисть выскользнула из руки, ударилась о лакированную столешницу и покатилась, оставляя на безупречно чистой рисовой бумаге уродливую, жирную чёрную кляксу. В идеальной тишине зала этот звук прозвучал как гром среди ясного неба.       Наставник Ли замолчал на полуслове. Его взгляд, острый как игла, мгновенно переместился на юношу.       — Е Лан? — голос Наставника был ровным, но от этого ещё более пугающим.       — Тебе есть что сказать? Чей путь тебе ближе — путь бесконечного очищения Чэнь Сюаня или путь избранности Бай Лянь?       Е Лан вздрогнул, словно очнувшись от кошмара. Он поднял взгляд — растерянный, потемневший, полный сомнений. Он смотрел на чернильное пятно, которое медленно пожирало белизну листа.       — Я... этот ученик не знает, — прохрипел он.       — Тёмная энергия порой похожа на сорняк, проросший сквозь камень. Если вырвать его силой, как говорит брат Чэнь, камень треснет и рассыплется. А если игнорировать его, считая себя неуязвимым, как говорит сестра Лянь... корни разорвут его изнутри.       — И что же, по-твоему, ждёт этот камень? — холодно спросил Ли Ханъи, не сводя с него глаз.       В этот момент раздался тихий, спокойный голос, полный глубокой, не по годам взрослой печали:       — Если камень разрушится, Шицзунь, на его месте может вырасти лес.       Все головы снова повернулись. На этот раз к Бай Синъюй. Она не вставала. Она сидела, глядя прямо перед собой, и в её глазах не было ни вызова, ни страха Бай Лянь, ни книжной уверенности Чэнь Сюаня.       — Бай Синъюй? — Ли Ханъи повернулся к ней всем корпусом.       — Поясни.       Синъюй медленно подняла на него взгляд.       — Тёмную энергию нельзя просто уничтожить, учитель. И нельзя игнорировать, — произнесла она мягко.       — Это не внешний враг, которого можно зарубить мечом. Это стихия. Подобная бурной горной реке.       Она сделала паузу, давая словам осесть в сознании слушателей.              — Чэнь Сюань предлагает построить плотину и перекрыть поток. Бай Лянь предлагает делать вид, что воды нет. Но вода всегда найдёт путь. Плотина однажды рухнет, и поток сметёт всё на своём пути. В обоих случаях итог один — разрушение.       Ли Ханъи подошёл к самому краю возвышения. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глубине серых глаз загорелся огонёк — смесь подозрения и острого, хищного интереса.       — И что же ты предлагаешь? — спросил он тихо, и этот шёпот был слышен в каждом углу зала.       — Позволить потоку затопить нас?       — Направить его, — ответила Синъюй.       — Признать его силу. Великие реки не останавливают — для них роют русла. Если укротить эту ярость, если заковать её в берега дисциплины и направить на врагов... эта сила будет вращать жернова вашей мельницы, а не топить ваш дом. Тьма может стать топливом для Света, если рука заклинателя достаточно тверда.       Тишина в зале стала звенящей. Ученики смотрели на неё с ужасом. То, что она говорила, балансировало на тончайшей грани с ересью Тёмного Пути. Бай Лянь фыркнула, но тихо, боясь снова получить выговор. Чэнь Сюань хмурился, силясь, но не в силах понять эту логику. А Е Лан... Е Лан смотрел на неё широко раскрытыми глазами. Его сердце колотилось где-то в горле. Она не назвала его дефектным. Она сказала, что его буря — это сила, которой просто нужно русло. Она впервые за всю его жизнь дала ему не осуждение, а надежду.       Ли Ханъи молчал долго. Он смотрел в глаза Синъюй, пытаясь увидеть дно этой странной, пугающей мудрости. Но видел лишь гладкую поверхность тёмного озера, в котором не отражалось ничего, кроме его собственного лица.       — «Направить поток», — повторил он медленно.       — Красивая теория. Но горе тому, кто переоценит крепость своих берегов. Чтобы направить хаос, нужно обладать волей прочнее, чем сам хаос.       Он резко развернулся и пошёл обратно к своему столу.       — Лекция окончена. Бай Лянь — переписать устав Секты тридцать раз, чтобы вылечить гордыню. Остальным — десять раз главу о Чистоте.       Он остановился, взяв свиток, и не оборачиваясь, бросил:       — Бай Синъюй. Задержись. Жду тебя в чайном павильоне. Немедленно.       Синъюй склонила голову в покорном поклоне.              — Да, Шицзунь.       Как только ученики начали с шумом вставать, Е Лан оказался рядом. Он не посмел коснуться её, помня о приличиях, но его голос дрожал от напряжения.       — Старшая сестра Бай... — прошептал он, заглядывая ей в лицо с нескрываемой тревогой.       — Почему он оставил тебя? Это из-за твоих слов? Ты... ты ведь не навлекла на себя беду?       Синъюй на мгновение задержала взгляд на его взволнованном лице. В этом беспокойстве не было ни грамма притворства.       — Всё в порядке, Е Лан, — ответила она ровно, мягко, но решительно пресекая дальнейшие расспросы.       — Наставник просто хочет проверить мои знания. Не стоит переживать. Возвращайся к тренировкам с наставником Те.       Она улыбнулась ему той самой, «идеальной» улыбкой фарфоровой куклы, от которой у неё самой внутри всё леденело.       — Ступай.       Она поднялась и направилась к выходу в боковую дверь, чувствуя на своей спине два взгляда. Один — тёплый, тревожный, полный щенячьей преданности — от Е Лана. И второй — холодный, анализирующий, опасный, как лезвие скальпеля — от своего наставника.       Игра началась.

***

      Павильон Дисциплины возвышался на одиноком утесе, продуваемом всеми ветрами. Здесь не росли цветы, не пели птицы. Только голые камни и идеально подстриженные кусты можжевельника, которые пахли горечью.       Внутри кабинета Ли Ханъи царил полумрак. Единственным источником света была масляная лампа на низком столике. Ли Ханъи сидел на циновке, его белые одежды казались в этом свете призрачно-голубыми. Перед ним стоял чайный набор из белого фарфора — простой, без рисунков, но безумно дорогой в своей лаконичности.       — Садись, — он указал на место напротив себя. Не приказ, но ослушаться было невозможно.       Бай Синъюй опустилась на колени, расправив складки платья. Её движения были плавными, выверенными, лишенными суеты. Она знала: он следит за каждым её жестом. Ли Ханъи взял чайник. Тонкая струйка зеленого чая, пахнущего жасмином и снегом, полилась в пиалы. Тихое журчание воды в абсолютной тишине казалось оглушительным.       — Твоя мелодия в Тумане, — начал он, не поднимая глаз от чая.       — И та серебряная бабочка, что вывела Е Лана из иллюзии... Думаешь, я не заметил твоего вмешательства?       Синъюй замерла, но её рука с пиалой не дрогнула.       — Шицзунь проницателен, — склонила она голову.       — Я не спрашиваю, как ты это сделала. Я спрашиваю — зачем? — Ли Ханъи поднял на неё взгляд, острый, как сталь.       — Е Лан был на грани провала. Одно твоё бездействие — и он покинул бы Секту. Почему ты не дала ему упасть?       — В той иллюзии он мог выбрать лёгкий путь, мог поддаться безумию, но он боролся до последнего вздоха, чтобы не навредить... другим. Такое упрямство, такая воля — это редкий дар. Это благородство, которое не зависит от происхождения.       Ли Ханъи долго смотрел на неё. В его взгляде сквозило странное чувство — смесь подозрения и невольного уважения, смешанного с тревогой.       — Ты рассуждаешь не как юная дева, Синъюй. Ты рассуждаешь как Старейшина, проживший век. В твоих словах слишком мало жизни.       Он подался вперёд, вглядываясь в её лицо.              — Откуда в тебе эта усталость? В восемнадцать лет глаза должны гореть надеждой, а не отражать пустоту веков. Ты говоришь как человек, который уже видел край Бездны.       Внезапно он протянул руку через стол.       — Дай мне руку.       Сердце Синъюй пропустило удар. Но отказать она не могла. Она медленно протянула ему левое запястье. Пальцы Ли Ханъи сомкнулись на её точке пульса. Он закрыл глаза, посылая тонкую струйку своей Ци в её меридианы.       Синъюй затаила дыхание. «Только не Метка. Пожалуйста, пусть он не увидит Метку». Серый лепесток на груди молчал, скрытый глубоко в духовном теле. Но Ли Ханъи искал не метку. Он проверял природу её энергии.       Вдруг его глаза резко распахнулись. Он не отпустил её руку. Наоборот, его пальцы сжались на запястье, словно он пытался удержать её от падения в пропасть.       — Холод, — прошептал он, и в его голосе прозвучала не угроза, а искренняя, болезненная тревога.       — Твоя Ци... почему она такая ледяная?       Это был не просто холод Инь. Это был могильный холод Озера Зеркальных Небес. Холод той самой воды, где лежали кости. В её меридианах текла не жизнь, а застывшая вечность.       — Это холод смерти, Синъюй, — продолжил он, глядя ей прямо в душу.       — Что ты с собой делаешь? Ты гасишь собственный огонь жизни. Если ты пойдёшь по этому пути ради силы... ты сгоришь изнутри.       Синъюй почувствовала, как паника иглой кольнула позвоночник. Ей нужно было объяснение.       — Это... после купания в горных источниках, — солгала она, стараясь, чтобы голос не дрожал.       — И я практиковала технику «Ледяного Сердца», чтобы успокоить ум и лучше контролировать эмоции. Возможно, я... перестаралась.       Ли Ханъи медленно разжал пальцы, отпуская её руку. На её белой коже остались красные следы. Он смотрел на неё долго, пронзительно. Он не поверил до конца, но принял её ложь, потому что у него не было доказательств.       Он отошёл к стеллажу с книгами, шурша одеждами, и, не оборачиваясь, произнёс:       — Твоё рвение похвально, Синъюй. Но не забывай, кто ты. Ты — лицо Пика Наставника. Твоя репутация должна быть безупречна, как первый снег.       Он достал с полки старый, пожелтевший от времени бамбуковый свиток и повернулся к ней.       — Е Лан — талантлив, однако уже пошли слухи, что ты проводишь с ним слишком много времени. Не позволяй чувствам бросить тень на твой статус. Дистанция — это тоже часть воспитания.       Синъюй склонила голову, скрывая вспыхнувшее раздражение.       — Я поняла, Шицзунь.       Ли Ханъи протянул ей свиток.       — И забудь про технику «Ледяного Сердца». Она предназначена для тех, кто потерял надежду, а не для молодых мастеров. Возьми это. «Трактат о Ясности Духа». Это техника из моей личной коллекции. Она успокаивает разум, не замораживая чувства. Используй её, если твой ум снова будет в смятении.       Синъюй приняла свиток обеими руками, чувствуя исходящее от бамбука тепло чужой Ци.       — Благодарю за щедрость, наставник.       — Ты свободна, — кивнул он.       Синъюй встала, поклонилась и, пятясь, направилась к выходу. Она уже почти коснулась рукой резной ручки двери, когда голос Ли Ханъи, тихий и вкрадчивый, остановил её, словно удар в спину.       — И ещё одно.       Она замерла.       — Да, Шицзунь?       Ли Ханъи стоял у стола, задумчиво вертя в руках пустую пиалу.       — Этот холод в твоих каналах... У него специфический привкус. Запах ила и стоячей воды. — Он поднял на неё тяжёлый, подозрительный взгляд.       — Скажи мне честно... Ты не подходила недавно к Озеру Зеркальных Небес?       Сердце Синъюй рухнуло куда-то в пятки. Кровь отхлынула от лица. Если он узнает, что она была там... что она вышла оттуда... Ей потребовалась секунда, чтобы взять себя в руки.       — Озеро Зеркальных Небес? — переспросила она с идеально сыгранным удивлением.       — Нет, Шицзунь. Я медитировала у водопада Белого Дракона. Там вода тоже... застаивается у подножия.       Ли Ханъи сверлил её взглядом ещё несколько бесконечно долгих мгновений. Искал ложь. Искал страх. Наконец, он медленно кивнул.       — Водопад Белого Дракона... Хорошо. Если так. Ступай. Но держись подальше от Озера. У воды там... дурная память.       Синъюй поклонилась ещё раз — ниже, чем требовал этикет, чтобы скрыть дрожащие губы.       — Конечно, учитель.       Она вышла из павильона, сохраняя маску спокойствия. Но как только тяжёлые двери с грохотом закрылись за её спиной, отрезая её от взгляда наставника, ноги её подкосились. Она прислонилась к холодной каменной стене и судорожно выдохнула, прижимая к груди подаренный свиток. Её левая рука дрожала.       — Он знает, — прошептал она в темноту, и пар изо рта растворился в ночном воздухе.       — Он почуял запах могилы.       Она посмотрела на свиток в своих руках — символ его заботы. А затем перевела взгляд вниз, на ущелье, где мерцали огни общежитий. Там спал Е Лан.       — Ты думаешь, что спасаешь меня, давая мне правильные книги и запрещая водиться с ним, — прошептала она, и её губы искривились в горькой, ядовитой усмешке.       — Ты беспокоишься о моей чистоте... Но у меня такое чувство, словно я уже давно утонула в том Озере.       Она оттолкнулась от стены и шагнула в темноту тропы, сжимая в одной руке светлый свиток учителя, а в другой — невидимую нить судьбы, которую она собиралась перерезать. Игра стала слишком опасной. Но отступать было некуда.