Глава 13. Тень белого журавля

      Павильон «Парящей Орхидеи» не знал смены сезонов. Массивы Вечной Весны поддерживали здесь идеальную температуру, и воздух вокруг ажурной беседки был густым, сладким, пропитанным ароматом цветущей глицинии.       Бай Синъюй и Вэнь Сюин сидели друг напротив друга за низким каменным столом. Между ними курился ароматный дымок от чайной церемонии, а рядом уже лежал подготовленный гуцинь, ожидающий прикосновения мастера.       Синъюй держала фарфоровую пиалу двумя руками, чувствуя, как тепло проникает в озябшие пальцы. Вэнь Сюин наблюдал за ней. В его взгляде не было привычного холода — только тепло, от которого по спине Синъюй бежали мурашки.       — Вкусно? — мягко спросил он.       — Да, брат Вэнь, — тихо ответила Синъюй, делая крошечный глоток. Вкус был бархатистым, с нотками орхидеи и меда. — Удивительный чай.       — Я знал, что ты оценишь, — он улыбнулся, и его лицо стало обманчиво добрым. — Это «Слеза Южного Тумана». Мои слуги привезли этот сбор из личных садов моего дяди на Пике Нефритовой Росы. Помнишь? Ты так любила его в детстве. Ты всегда просила заварить его покрепче, когда приходила к нам в поместье.       Синъюй замерла, глядя на свое отражение в темной жидкости. — Вы помните такие мелочи? — прошептала она.       — Я помню о тебе всё, А-Юй, — его голос стал ниже, бархатнее. — Ты так сильно изменилась за эти годы... стала строже, холоднее. Но в чем-то ты осталась прежней. Ты всё так же хмуришь лоб, когда думаешь, что тебя никто не видит.       Он чуть наклонился вперед, подперев подбородок рукой.       — Помнишь Праздник Середины Осени? Тебе было пять лет, а мне двенадцать. Ты тогда испугалась грохота фейерверков, убежала от нянек и спряталась в саду камней.       Синъюй сглотнула. Картинка всплыла в памяти ярко, словно это было вчера.       — Я плакала, — призналась она. — Мне казалось, что небо горит.       — А я нашел тебя, — кивнул Вэнь Сюин. — Ты дрожала как осиновый лист. Я укрыл тебя своим плащом и пообещал, что ни одна искра не упадет на твою голову. Ты тогда вцепилась в мой рукав и сказала, что выйдешь за меня, если я всегда буду рядом.       Он тихо рассмеялся — искренне, тепло. Но для Синъюй это воспоминание прозвучало как лязг захлопнувшейся ловушки. Он был её защитником тогда. И он использовал это прошлое как оружие сейчас.       — Я держал слово тогда, А-Юй. И буду держать его впредь. Тебе не нужно беспокоиться о будущем. Тебе не нужно выживать, сражаться, пачкать руки в крови. У тебя буду я. Я положу весь мир к твоим ногам — лучшие шелка, редчайшие артефакты, самые красивые дворцы. Всё, чего твоя душа пожелает. Просто... позволь мне заботиться о тебе.       Он легко хлопнул в ладоши. Из тени тут же вынырнула служанка с лакированным подносом.       — Я распорядился, чтобы повара приготовили твои любимые пирожные с пастой из лотоса и османтусом, — сказал Вэнь Сюин, указывая на изысканное лакомство. — Именно такие, как ты любишь. Много сладкой начинки, тонкое, тающее тесто. Попробуй.       Он взял одно пирожное и, нарушая этикет, сам поднес его к её губам.       — Ну же. Ради меня.       Синъюй на мгновение замерла. Это было слишком интимно. Слишком открыто. Но отказать означало нанести оскорбление. Она приоткрыла губы и откусила кусочек. Вкус был божественным. Нежная сладость лотоса растеклась во рту, вызывая невольный вздох удовольствия. Тело, помнящее роскошь прошлой жизни, отозвалось мгновенно — напряжение в плечах немного спало.       На её бледных щеках проступил легкий, предательский румянец. Ей было стыдно за это удовольствие, за эту слабость перед ним, но она не могла отрицать очевидного — он знал, как ей угодить.       — Вот так, — довольно протянул Вэнь Сюин, заметив этот румянец. Он провел большим пальцем по её нижней губе, стирая крошку, и этот жест был собственническим, почти хозяйским. — Тебе идет этот цвет, А-Юй. Ты восхитительна.       Он поднялся, обошел стол и протянул ей руку.       — А теперь... сыграем? Я хочу услышать, как звучит наша гармония. Я привез новые ноты.       Когда Синъюй встала, его ладонь, словно случайно, скользнула с её локтя на талию. Это касание было легким, но уверенным. Он не спрашивал разрешения, он просто брал то, что считал своим. Он подвел её к гуциню, прижимаясь чуть плотнее, чем того требовали приличия, создавая вокруг них кокон удушающей близости.       В это же самое время, с другой стороны густой зелёной изгороди, Е Лан продирался сквозь заросли жасмина, не замечая, как ветки царапают лицо.       Он не должен был быть здесь. Ему следовало быть на Пике Меча, разбивать кулаки в кровь о деревянные манекены, выгоняя из головы дурные мысли. Но тренировка не шла. Меч валился из рук.       Он не находил себе места с самого утра. В ушах стоял её голос: «Я согласна». Почему она это сделала? «Она спасала тебя, дурак», — шептал голос разума. «А может, она просто искала повод?» — шипел ядовитый голос неуверенности. — «Вэнь Сюин — Наследник. Он богат, красив, силен. А ты? Безродный глупец, который приносит одни проблемы».       Е Лан тряхнул головой, отгоняя эти мысли. Ему нужно было просто увидеть её. Убедиться, что она в порядке. Что она держится холодно. Что этот день для неё — такая же мука, как и для него.       Он раздвинул ветви кустарника и замер.       В центре сада, в ажурной беседке, сидели двое. Вэнь Сюин в изумрудных одеждах и Бай Синъюй в белоснежном ханьфу.       Они выглядели... правильно. Болезненно идеально. Как две драгоценные статуэтки из одного набора.       Вэнь Сюин что-то сказал, наклонившись к ней, и Синъюй кивнула. Тогда он встал у неё за спиной. Синъюй напряглась, но заставила себя не вздрагивать. Она чувствовала тепло его тела сквозь шёлк ханьфу, ощущала его дыхание на своей шее. Его руки легли ей на плечи, пальцы медленно огладили шелк одежд, спускаясь ниже. Он наклонился к самому её уху, почти касаясь щекой её волос.       Е Лан перестал дышать.       Это касание было властным. Он не просто поправлял её позу — он лепил её, как глину. А Синъюй... она не оттолкнула его. Она сидела смирно, и на её щеках, обычно бледных как снег, играл легкий румянец.       — Ты снова спешишь, А-Юй, — мягко упрекнул Вэнь Сюин, останавливая мелодию ладонью. Струны жалобно звякнули и затихли. — Вторая нота «Гун» должна звучать глубже. Как вздох, а не как вскрик.       — Позволь, я поправлю, — прошептал он.       Его руки накрыли её ладони. Его большой палец медленно, почти ласково провёл по её запястью, нащупывая пульс, который бился тревожной птицей.       — Расслабь кисть, — его голос был вкрадчивым, обволакивающим. — Музыка, как и жизнь, не терпит сопротивления. Если ты будешь так напряжена, струна порвётся и поранит тебя. Ты ведь не хочешь этого?       — Я стараюсь, брат Вэнь, — тихо ответила она, подавляя желание вырвать руку и отмыть её в роднике.       — Старайся лучше, — он наклонился к самому её уху, и его губы тронула лёгкая улыбка. — Мы должны звучать в унисон. Идеальная пара. Идеальная мелодия. Скоро весь мир будет слушать нас. Не разочаруй меня.       Он нажал на её палец, заставляя ударить по струне. Звук поплыл над садом — идеальный, покорный, мёртвый. Вэнь Сюин довольно хмыкнул, не убирая рук, наслаждаясь своей властью над каждым её движением.       Е Лан посмотрел на свои руки, сжимающие рукоять меча. Грубая кожа перчаток, въевшаяся сажа, шрамы, пыль полигона под ногтями. Он вдруг остро, до тошноты ощутил свою чужеродность. Он был здесь грубым, неотёсанным булыжником, брошенным в сад изысканных орхидей.       В груди Е Лана вскипала тёмная, вязкая желчь. Ревность? Нет, это было хуже. Это было чувство полной беспомощности. Он видел торжество в глазах Вэнь Сюина — взгляд собственника, который поглаживает любимую игрушку.       «Он трогает её. А я прячусь в кустах, как побитый пёс, который смотрит через забор на пир господ».       Шорох гравия заставил его вжаться глубже в листву, почти сливаясь с тенью. По дорожке, не замечая его, шли две служанки с подносами, уставленными фруктами и вином.       — ...говорят, Глава Вэнь прислал эти ноты специально к помолвке, — щебетала одна из них, молоденькая, с розовой лентой в волосах.       — Тише ты! — шикнула на неё вторая, постарше, нервно оглядываясь. — Официально ещё ничего не объявлено. Хотя, конечно, дело решённое. Ты видела, как они смотрятся вместе? Небожители, сошедшие с картин. Не то что тот... дикарь с Пика Меча, который вечно за ней таскался.       Е Лан перестал дышать. Сердце пропустило удар.       — Ох, не поминай лихо, — понизила голос первая, но в звенящей утренней тишине каждое слово падало, как камень в колодец. — Я слышала, как главный управляющий шептался, что Глава Клана Бай был в ярости. Когда до него дошли слухи, что этот безродный ученик Е посмел устроить сцену и требовать внимания Наследницы... Глава разбил свою любимую чашу.       — Серьезно?       — Да! Он кричал, что если этот оборванец ещё раз приблизится к его дочери и бросит хоть малейшую тень на репутацию Клана перед приездом сватов... Он сотрёт его в порошок. Вышвырнет из Секты с разрушенным ядром или того хуже — отправит гнить на Призрачные Рудники. Наследнице запрещено даже смотреть в его сторону, если она не хочет его смерти.       Служанки прошли мимо, их голоса затихли за поворотом, но для Е Лана мир уже рухнул.       Он стоял, оглушённый, прислонившись спиной к шершавому стволу дерева. Дело было не в ревности. Дело было в том, что он — угроза. Его чувства, его преданность, его жалкие попытки быть рядом — всё это лишь затягивало петлю на шее Синъюй.       Отец уничтожит его, если он подойдёт. А если Синъюй попытается его защитить, она опозорит себя, уничтожит своё будущее и всё равно не спасёт его.       «Я — пятно сажи на её белом платье, — с ужасающей ясностью понял Е Лан. — Пока я слаб, пока я никто... моё присутствие — это яд для неё».       Он снова посмотрел на беседку. Вэнь Сюин смеялся, запрокинув голову, и солнце играло в его волосах. Он был сильным. Он был равным. Он был безопасным.       — Е Лан! Во имя Небес, ты оглох?!       Грубый окрик и тяжёлая рука, упавшая на плечо, вырвали его из оцепенения. Е Лан резко развернулся, инстинктивно выхватывая меч наполовину из ножен. Сталь лязгнула, сверкнув хищным бликом.       Перед ним стоял Ли Вэй. Красный, потный, тяжело дышащий. Он отшатнулся, увидев безумный взгляд друга.       — Ты чего, брат? Своих не узнаёшь? — Ли Вэй упёрся руками в колени, пытаясь отдышаться. — Я тебя по всей Секте ищу! Старейшина Те Шань рвёт и мечет! Тебя нет на полигоне уже два часа! Он орал так, что птицы с деревьев попадали!       Ли Вэй вытер пот со лба рукавом и посмотрел на Е Лана с тревогой.       — Эй... Ты чего такой бледный? Случилось чего? На тебе лица нет.       Е Лан медленно, с усилием загнал меч обратно в ножны. Щелчок гарды прозвучал как выстрел. Он бросил последний, прощальный взгляд на беседку, где красивая жизнь текла своим чередом, недоступная и далёкая, как луна.       — Ничего, — его голос звучал глухо и мёртво, как стук земли о крышку гроба. — Ничего не случилось, Ли Вэй. Просто я заблудился. Я зашёл не на свою территорию.       — Ну так давай выбираться, пока Старейшина не перешёл от крика к палке! — Ли Вэй потянул его за рукав, оставляя на ткани мокрый след от потной ладони. — Бегом! Если успеем до обеда, может, отделаемся парой сотен отжиманий!       Е Лан позволил увести себя прочь. Он уходил с территории «Парящей Орхидеи», возвращаясь в свой мир пота и железа. Но тень, поселившаяся в его сердце, стала длиннее и чернее, чем когда-либо.       «Если в этом мире уважают только силу... я найду силу. Любой ценой. И тогда никто не посмеет назвать меня пылью под ногами».

***

      Павильон Тысячи Свитков ночью напоминал не столько хранилище знаний, сколько спящего гиганта, чьё дыхание было тяжелым и пыльным. Огромные стеллажи из черного сандала уходили высоко под своды, теряясь в густом мраке, где, казалось, само время застыло в неподвижности. Лунный свет пробивался сквозь высокие решетчатые окна узкими, призрачными полосами, выхватывая из темноты корешки древних фолиантов и свитки, покрытые слоем вековой пыли.       Здесь пахло сухой бумагой, горькой камфорой, отпугивающей книжных червей, и холодной тушью. Этот запах въедался в кожу, напоминая о том, что мудрость — это всегда что-то мертвое, засушенное между страниц.       Синъюй проскользнула внутрь, стараясь, чтобы шелк её одежд не шелестел слишком громко. В этой неестественной тишине даже стук её собственного сердца казался ударами боевого барабана.       Её день прошел в изматывающем психологическом поединке с Вэнь Сюином. Бесконечные разговоры о гармонии, его пальцы на её запястьях, его взгляд, раздевающий душу, и необходимость улыбаться тому, кого хотелось ударить кинжалом. Она была истощена. Её Ци была на пределе. Но она не могла пойти спать.       Она знала Е Лана лучше, чем он сам.       Когда его гордость уязвлена, когда его макают лицом в грязь собственного невежества, он не идет жаловаться друзьям. Он не запивает горе вином. Он ищет оружие. Он придет сюда, движимый упрямством, чтобы найти ответы на вопросы Вэнь Сюина, на которые не смог ответить днем.       Синъюй подошла к секции первого уровня. Её тонкие пальцы порхали по корешкам, отвергая один за другим. «Слишком сложно... Слишком абстрактно... Это только запутает его...»       Она искала не просто знания. Она искала противоядие. Вэнь Сюин был прав в одном: Е Лан был слишком «диким». Его Ци была подобна лесному пожару — мощной, но хаотичной. Это делало его сильным в драке, но уязвимым перед правилами Секты. Если он продолжит полагаться только на ярость, он сгорит изнутри. Или его уничтожат снаружи.       Наконец, её рука замерла. Она вытащила первый свиток. Бамбуковые планки тихо стукнули друг о друга.       «Трактат о Ледяном Сердце: Усмирение Бурного Потока». Это было не боевое искусство. Это была дыхательная практика для медитации. Е Лан ненавидел сидеть на месте, но сейчас ему это было жизненно необходимо. Этот свиток учил охлаждать кровь, когда гнев застилает глаза красной пеленой. «Научись дышать, прежде чем бить, А-Лан», — мысленно попросила она.       Второй свиток она искала дольше, в отделе Теории Массивов. «Основы начертания: Почему Нефрит сильнее Стали». В этом тексте простым языком объяснялось то, над чем смеялся Вэнь Сюин: почему грубая энергия (кровь) разрушает структуру тонкой магии. Если Е Лан прочтет это, он поймет: его унизили не потому, что он беден, а потому, что он нарушил законы физики этого мира. Знание защитит его от насмешек лучше, чем кулаки.       И, наконец, третий, самый тяжелый выбор. Рука Синъюй дрогнула, прежде чем коснуться темно-синего переплета. «Путь Смиренного Журавля: Кодекс выживания в иерархии». Свод правил этикета. Скучный, сухой, унизительный для гордого воина. Но необходимый. Отец был в ярости. Если Е Лан нарушит еще хоть одно правило, если он снова дерзко посмотрит на Старейшину... его не просто накажут. Его сотрут.       — Прости меня, — прошептала она, прижимая стопку к груди. — Я знаю, ты хочешь стать мечом, который разрубит небеса. Но сейчас тебе нужно научиться смирению духа. Иначе ты порежешь сам себя.       Она подошла к дальнему столу у окна — месту, скрытому тенью массивного стеллажа, где Е Лан любил сидеть, когда думал, что его никто не видит. Аккуратно разложив свитки так, чтобы названия бросались в глаза, она положила сверху маленький мешочек из грубой ткани. Внутри были сушеные лепестки лотоса и мята — успокаивающий сбор, который она собрала сама.       Это был её безмолвный знак, её крик шепотом: «Я здесь. Я не предала тебя. Я верю в тебя. Просто будь осторожнее».       Внезапно тяжелые шаги на лестнице разорвали тишину библиотеки.       Кто-то поднимался быстро, решительно, не заботясь о тишине. Дыхание этого человека было тяжелым, сбивчивым, словно он только что бежал или сдерживал крик. В воздухе, обычно пахнущем бумагой, вдруг повеяло чем-то острым — запахом грозы и взвинченной Ци.       Е Лан.       Синъюй метнулась в тень между стеллажами, прижав руку к губам. Сердце забилось где-то в горле, гулко отдаваясь в висках.       Она не могла показаться ему на глаза. Во-первых, после того, что она наговорила ему в коридоре («Гордость ничего не стоит!»), любые слова сейчас прозвучали бы фальшиво. Он не примет её жалость. Во-вторых... запрет Отца. Если кто-то увидит Наследницу Клана Бай и «безродного пса» здесь, ночью, наедине... Это станет приговором для него. Слухи превратятся в обвинение.       Она вжалась спиной в твердые пыльные полки, сливаясь с темнотой, и стала ждать. Она надеялась увидеть, как он сядет за стол. Как его пальцы коснутся свитков. Как он поймет её заботу и начнет учиться.       Она надеялась увидеть, как он успокаивается.       Но она не знала, что в темноте ночной библиотеки даже самые светлые намерения могут отбрасывать пугающие, искаженные тени.

***

      Тяжелая дверь Павильона Тысячи Свитков протяжно заскрипела, неохотно впуская позднего гостя. Е Лан шагнул внутрь, не снимая промокшего от вечерней сырости плаща. Он принес с собой запах холода и тревоги, который мгновенно вступил в конфликт с сухим, затхлым воздухом библиотеки.       Его дыхание было прерывистым, а в глазах горел тот самый нездоровый, лихорадочный блеск, какой бывает у загнанного зверя, который уперся спиной в стену и решил: «Хватит бежать. Пора кусать».       Он шел к своему привычному месту в слепой решимости, почти не замечая дороги. В голове набатом звучали обрывки фраз служанок: «Гнев Отца... Дикарь... Пятно на репутации... Смерть на рудниках...»       — Сила, — шептал он, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. — Мне нужна сила. Не искусство. Не красота. Сила. Такая, чтобы ни одна собака не посмела открыть рот. Чтобы Вэнь Сюин перестал улыбаться, глядя на меня сверху вниз.       Он резко свернул к столу у окна и замер.       Лунный свет падал на аккуратную стопку свитков, которых здесь раньше не было. Сверху лежал маленький холщовый мешочек с грубой, но старательной вышивкой в виде лотоса. Тонкий, едва уловимый аромат мяты и луговых трав — тот самый запах, который всегда окружал Синъюй, — коснулся его ноздрей.       Сердце Е Лана пропустило удар, а затем забилось с болезненной надеждой.       «Она была здесь. Она думала обо мне».       На мгновение гнев отступил, смытый теплой волной благодарности. Она не забыла. Она не считает его лишним. Несмотря на запреты отца, несмотря на риск, она пришла сюда, чтобы оставить ему помощь. Его пальцы дрогнули, касаясь мешочка. Это было почти как прикосновение к её руке.       Он взял первый свиток. Развернул. «Трактат о Ледяном Сердце: Контроль Дыхания для усмирения бурной Ци». Теплая улыбка, только начавшая трогать губы Е Лана, медленно погасла, превращаясь в гримасу. Он взял второй. «Путь Смиренного Журавля: Этикет и Сдержанность». Третий. «Основы теории: Гармония и Баланс». Вместо благодарности в горле встал ком горечи, по вкусу напоминающий полынь и желчь.       «Усмирение... Сдержанность... Основы...»       Е Лан смотрел на эти названия, и буквы расплывались перед глазами. Внутри него началась буря.       «Она заботится о тебе, дурак!» — кричал один голос. — «Она хочет, чтобы ты выжил! Она дала тебе щит!»       «Нет, — шипел другой, темный и злой, голос его уязвленной гордости. — Посмотри правде в глаза. Это не щит. Это поводок».       — Вот кем ты меня видишь, А-Юй? — прошептал он в пустоту. Голос дрожал. — Бешеным псом, которого нужно посадить на цепь? Невеждой, которому нужно учить правила поведения за столом, чтобы он не опозорил хозяйку?       В его воспаленном воображении всплыла картина из сада: Вэнь Сюин, касающийся её рук, говорящий о «высоких материях», о музыке, о душе. Они были равными. А ему... Ему она оставляет учебники для новичков и трактаты о том, как стать незаметным.       «Она боится меня, — эта мысль пронзила мозг, как отравленная игла, причиняя физическую боль. — Она не верит в мою силу. Она верит только в мою способность разрушать. Она хочет, чтобы я стал удобным. Тихим. Послушным. Чтобы я не злил её отца. Чтобы я не позорил её перед её идеальным женихом».       Он вспомнил её взгляд в коридоре. Жалость. Там была жалость.       — Я не хочу быть «сдержанным», — прорычал он, и воздух вокруг него сгустился. — Сдержанность не поможет мне достичь Небес. А гармония не защитит от таких, как Вэнь Сюин.       Е Лан с треском свернул свиток. Его пальцы побелели от напряжения, едва не порвав древнюю бумагу. Ему хотелось швырнуть этот «учебник хороших манер» в стену, но он сдержался. Книги не были виноваты в том, что его считают ничтожеством.       Он опустил свиток обратно на стол — с таким тяжелым, глухим стуком, что это прозвучало как пощечина.       — Оставь эти сказки для своего жениха, — прошептал он, отступая на шаг назад, словно стол стал заразным.       Он резко развернулся, оставляя её дары лежать на столе сиротливой стопкой, к которой он больше не прикоснется. Он сделал шаг прочь, но вдруг замер. Его взгляд зацепился за маленький холщовый мешочек, лежащий поверх отвергнутых книг. Лотос. Её запах. Е Лан стиснул зубы так, что заходили желваки. Свитки были оскорблением. Свитки были поводком. Но этот мешочек... Это было тепло её рук. Он не мог оставить его здесь. Даже злясь на неё, даже ненавидя её жалость, он был болен ею. Его рука, грубая и мозолистая, метнулась к столу. Это было не нежное движение влюбленного — это был рывок хищника. Он сгреб мешочек в кулак, крепко сжимая сухую траву внутри, словно боялся, что кто-то отнимет у него эту единственную крупицу света.       — Это — моё, — глухо выдохнул он.       Спрятав мешочек за пазуху, прямо у сердца, он направился в самую дальнюю, темную часть библиотеки — в «Секцию Забытых Техник». Сюда редко заходили ученики. Книги здесь были старыми, страницы — ломкими, а методы — жестокими. Эти техники считались «неортодоксальными», потому что требовали от практика платить собственной кровью и здоровьем за быстрый результат. Е Лан шел вдоль полок, пробегая пальцами по корешкам, пока его рука не остановилась у полки с книгами стихии Металла. Интуиция хищника подсказала ему: «Здесь».       Он вытащил тяжелый, переплетенный в грубую, шершавую кожу том. От книги веяло могильным холодом и запахом ржавчины.       «Трактат Кровавого Железа: Закалка Пределов».       Он открыл первую страницу. Иероглифы были угловатыми, агрессивными, словно высеченными мечом на камне.       «Металл рождается в огне и закаляется кровью. Чтобы сделать тело подобным божественному оружию, нужно сломать плоть. Боль — это молот. Тот, кто примет боль, обретет несокрушимость».       Глаза Е Лана расширились, зрачки сузились. Это было оно. Никакой гармонии. Никаких песен. Никакого этикета. Только боль и абсолютная сила. Это был язык, который он понимал.       — Пусть ломает, — прошептал он с мрачной, пугающей решимостью. — Я выдержу. Я стану оружием, А-Юй. Я стану таким сильным, что тебе больше никогда не придется меня стыдиться. И никогда не придется меня защищать.       Он сунул манускрипт за пазуху, плотно прижав холодный том к горячему сердцу.       Из глубокой тени за ним наблюдала Синъюй. В этот миг её безупречная маска ледяного спокойствия разбилась вдребезги. Слёзы хлынули из глаз сами собой — горячие, неудержимые. Она с силой зажала рот ладонью, чтобы заглушить рвущийся из горла всхлип. Она видела всё. Она видела, как он отбросил её заботу. Как он перешагнул через «Гармонию». И самое страшное — она видела, что он выбрал. «Трактат Кровавого Железа» — запретная техника, которая разрушает меридианы ради взрывной мощи, сокращает жизнь и превращает сердце в камень. «Нет... — билась мысль в её голове. — Не это... Я не этого хотела!»       Она хотела выбежать, схватить его за рукав, остановить, закричать: «Брось это! Это убьет тебя! Возьми мои свитки! Научись просто дышать!»       Она сделала шаг вперед.       Внезапно её пронзила такая острая боль, что в глазах потемнело. Синъюй согнулась пополам. Под тканью ханьфу, прямо над сердцем, метка Зеркала вспыхнула ледяным, невыносимым огнем. Казалось, невидимая рука сжала её внутренности и крутанула.       Это было наказание. Судьба смеялась над ней. Пытаясь уберечь его от гнева Секты «мягкими» методами, она своими руками подтолкнула его во тьму. Он ушёл на Путь Боли именно потому, что она попыталась его смягчить.       От резкой боли она не удержалась и судорожно втянула воздух. Звук получился тихим, но в мертвой тишине библиотеки — отчетливым. Шорох шелка о дерево. Е Лан замер. Он уже собирался уходить, но этот звук заставил его остановиться. Он медленно обернулся. Его рука легла на рукоять меча.       — Кто здесь? — его голос был хриплым, настороженным.       Он сделал шаг в сторону стеллажа, где пряталась Синъюй. Ещё шаг. Она зажмурилась, ожидая разоблачения. Боль в груди не давала двигаться.       — Ученик Е!       Глухой, скрипучий голос раздался с другой стороны, от входа.       Е Лан вздрогнул и резко развернулся. В дверях стоял Смотритель Библиотеки — сгорбленный старик с масляной лампой в руке. Свет выхватывал его морщинистое, бесстрастное лицо.       — Библиотека закрывается, — прошамкал старик, не глядя на Е Лана, а смотря куда-то сквозь него. — Скоро начнется гроза. Небеса сегодня неспокойны. Лучше бы тебе вернуться в общежитие, юноша. Темнота в этих стенах играет с разумом злые шутки.       Е Лан колебался секунду. Он снова бросил быстрый, подозрительный взгляд в темный угол, где затаилась Синъюй. Но там было тихо.       — Я ухожу, Старейшина, — буркнул он, плотнее прижимая украденную книгу к груди. Е Лан быстрым шагом прошел мимо смотрителя и исчез за дверью, растворившись в ночи.       Синъюй сползла по стеллажу на пол, окончательно обессиленная. Её взгляд был прикован к столу, где в лунном свете лежали оставленные им свитки «Этикета». Нетронутые. Отвергнутые.       — Что же я наделала... — прошептала она одними губами. Слеза скатилась по щеке и упала на пол. — Я хотела сделать из волка домашнего пса. А сделала из него демона. За окном громыхнул первый раскат грома, подтверждая слова старика и возвещая начало новой, темной эры.