Глава 14. Мечь и Кисть

      Воздух на открытой террасе Павильона Исцеления был пропитан горечью полыни и запахом стерильной чистоты. Чэнь Сюань сидел за низким столиком, выпрямив спину. Перед ним стояла остывшая пиала.       Его правая рука, всё еще перебинтованная до локтя, мелко дрожала. Он сжимал бамбуковые палочки, пытаясь подцепить одно-единственное гладкое зернышко боба. Простое действие. Но сейчас оно требовало от него усилий, достойных битвы с демоном.       Щёлк.       Боб выскользнул и ударился о край пиалы. Чэнь Сюань стиснул челюсти, глубоко вдохнул и снова потянулся к нему.       Су Юнь наблюдала за этим из дверного проема. Она уже давно принесла свежие бинты, но не решалась войти. Она мялась на пороге, переступая с ноги на ногу, кусала губы и то и дело порывалась что-то сказать, но слова застревали в горле.       Чэнь Сюань почувствовал чужой взгляд. Он раздраженно бросил палочки на стол.       — Долго ты будешь там стоять и вздыхать? — его голос был хриплым, уставшим. — Твоё молчание громче, чем гонг на главной площади.       Су Юнь вздрогнула и поспешно вошла, ставя поднос на край стола.       — Прости, Брат Чэнь... Я просто...       Она снова замолчала, теребя край рукава. Её взгляд метался по террасе, избегая его глаз.       Чэнь Сюань нахмурился. Обычно эта девчонка трещала без умолку, рассказывая о травах и погоде.       — Что случилось? — спросил он, и в его голосе проскользнула тень беспокойства. — Наставница Лань недовольна моим прогрессом? Моя рука... она не восстановится?       — Нет! — Су Юнь испуганно замахала руками. — Нет, что ты! Меридианы срастаются отлично. Просто я... я не знаю, как спросить.       — Если есть вопрос, задавай его прямо, — отрезал Чэнь Сюань, снова берясь за палочки. — Не люблю, когда ходят вокруг да около.       Су Юнь набрала в грудь побольше воздуха, словно перед прыжком в ледяную воду.       — Что случилось с твоим братом?       Звонкий стук. Палочки выпали из пальцев Чэнь Сюаня и покатились по столу. Он замер. Его голова медленно опустилась, и длинные черные волосы упали на лицо, скрывая выражение глаз. Плечи, секунду назад напряженные от усилий, теперь безвольно опустились.       Тишина стала вязкой, тяжелой.       — У меня нет брата, — глухо произнес он, глядя в пустую пиалу. — У меня только две младшие сёстры. Ты что-то путаешь, Сестра Су.       — Я не путаю, — тихо, но твердо возразила Су Юнь. Ей было страшно, но желание понять пересилило робость. — Там, в деревне... когда ты горел в лихорадке... ты звал его. Ты кричал: «Брат, подожди!». Ты просил у него прощения. В твоем голосе было столько боли... Я никогда не слышала, чтобы человек так кричал.       Слова Су Юнь упали в тишину, как камни в чёрную воду, подняв со дна то, что он так старательно топил.       Воздух на террасе мгновенно стал ледяным.       Под столом кулак Чэнь Сюаня сжался с такой силой, что побелели костяшки, а ногти прорвали кожу, пуская кровь. Но он не почувствовал боли. Боль была в другом месте. Перед глазами вспыхнуло не лицо брата, а белый погребальный шёлк. Запах благовоний. И холодный, осуждающий взгляд отца, брошенный на него у гроба. «Лучший из нас ушел, а ты остался». Тень Чэнь Кая встала у него за спиной, огромная и давящая, превращая самого Сюаня в ничтожную пылинку. Он стал Наследником, занял место брата, хоть и не желал этого, но каждый раз, глядя в зеркало, видел лишь жалкую подделку.       — Я сказал, у меня нет брата, — процедил он сквозь зубы, не поднимая головы. — Закроем эту тему.       — Но тебе же больно, — Су Юнь сделала шаг к нему, протягивая руку, но не решаясь коснуться его плеча. — Почему ты держишь это в себе? Я видела, как ты страдаешь. Брат Чэнь, я просто хочу помочь. Мне показалось... мне показалось, что тебе нужен друг. Кто-то, кто выслушает.       Это слово стало последней каплей. Друг. Она видела его слабость. Она слышала его бред. Она знала, что он — сломан. Гордость Чэнь Сюаня, уязвленная его собственной беспомощностью, взвилась ядовитой змеей. Ему нужно было защититься. Оттолкнуть её, пока она не подошла слишком близко и не увидела всю глубину его ничтожества.       Он резко поднял голову. Его глаза были сухими и холодными, как лед.       — Друг? — он усмехнулся, и эта усмешка была острее ножа. — Ты забываешься, Су Юнь.       Он медленно оглядел её с ног до головы — её простую одежду ученицы, её руки, пахнущие травами, её открытое, наивное лицо.       — Посмотри на себя, — его голос сочился ядом, но этот яд отравлял в первую очередь его самого. — Грязь под ногтями, дешевая ткань, запах дешевых трав. Ты — никто с Внешних Пиков. А я — Наследник Великого Клана Чэнь. Между нами пропасть, которую тебе не перепрыгнуть, сколько бы жизней ты ни спасла.       Он выплевывал эти слова, как камни, целясь в самое больное. Ему нужно было увидеть в её глазах не понимание, а обиду. Ему нужно было, чтобы она возненавидела его. Потому что ненависть отталкивает. А её жалость... её жалость жгла его сильнее огня.       — Как такая простушка может быть мне ровней? Знай своё место.       Лицо Су Юнь вспыхнуло, словно он ударил её по щеке. В её глазах заблестели слёзы обиды.       — Я... я не думала о статусах... Я спасла тебе жизнь...       — Ты выполняла свою работу, — жестко оборвал он. — Не жди за это вечной дружбы. А теперь уходи. Я устал от твоей болтовни.       Су Юнь попятилась. Боль в её взгляде кольнула его в самое сердце, но он не позволил маске треснуть. — Прости, что побеспокоила, Молодой Господин, — прошептала она дрожащим голосом. Развернулась и выбежала с террасы, пряча лицо в рукаве.       Чэнь Сюань остался один. Тишина вернулась, но теперь она звенела пустотой.       Как только её шаги стихли, маска высокомерия сползла с его лица, обнажая искаженную мукой гримасу. Он судорожно выдохнул, словно получил удар под дых. Дрожащей здоровой рукой он полез под подушку, на которой сидел. Пальцы нащупали прохладную ткань. Он достал маленький мешочек из дорогой парчи насыщенного золотисто-охристого цвета — цветов Великого Клана Чэнь. Чэнь Сюань ослабил шнурок и вытряхнул содержимое на ладонь. В лучах утреннего солнца блеснул кулон из древнего, солнечного янтаря. В его прозрачной глубине, словно живой, застыл крошечный, редчайший бутон «Лунной Горечавки» — цветка, о котором мечтает любой целитель, но который почти невозможно найти.       Дабы воплотить свой план, ему пришлось потратить полностью все свои сбережения, что он сумел накопить. Ещё неделю назад он тайно приказал своему слуге перевернуть весь торговый квартал ближайшего города, но найти что-то, что «понравится той, кто любит травы больше золота», не жалея на это ни денег, ни времени.       Он представлял, как неловко сунет ей этот подарок. Как отведет глаза и буркнет: «Это просто безделушка, не возомни о себе лишнего». Но в тайне он мечтал увидеть, как она улыбнется. Как поднесет янтарь к свету и ахнет.       Но вместо этого он снова всё разрушил. Своим длинным языком. Своим проклятым страхом показаться слабым.       Золотой мешочек теперь казался тяжелым, как могильная плита.       Чэнь Сюань сжал кулон в кулаке так сильно, что острые грани янтаря впились в кожу. Он прижался лбом к сжатой руке, и по его щекам покатились горячие, злые слёзы, которые он больше не мог сдерживать.       — Брат... — прошептал он, раскачиваясь, как от физической боли. — Я такой идиот... Я такой слабак. Ты бы никогда так не поступил с ней. Почему я не могу быть хоть немного похожим на тебя?       Он сидел на залитой солнцем террасе, сжимая в руке цветок, застывший в вечности, который теперь некому было отдать, и ненавидел себя сильнее, чем любого врага.

***

      В то же самое время, если на Пике Медицины царила тишина, пропитанная горечью трав, то воздух на полигоне Пика Меча был густым от запаха раскаленного железа и соленого пота.       Звуки ударов разносились эхом, отражаясь от стволов вековых железных дубов, окружавших площадку. Е Лан тренировался в дальнем углу площадки, у самой кромки обрыва. Он был один. Его верхняя одежда валялась на камнях, торс блестел от пота.       Он двигался не так, как учили в Секте Журавля. В его движениях не было изящества или плавности полета птицы. Это была рубка. Жестокая, рваная, звериная. В его руках был тяжелый тренировочный меч из черного дерева, но он бил им так, словно хотел расколоть саму ткань мироздания.       «Металл рождается в огне. Боль — это молот», — стучали в голове строки из украденной книги.       Каждый удар отдавался в его теле вспышкой боли. Запретная техника «Кровавого Железа» заставляла Ци двигаться против естественного потока, разрывая микроскопические сосуды, чтобы сделать их жестче. По шее Е Лана, вздуваясь буграми, ползли странные, темные вены. Ему казалось, что под кожей течет не кровь, а расплавленный свинец.       — Слабо! — выдохнул он сквозь стиснутые зубы, нанося страшный рубящий удар. — Ещё!       Деревянный манекен, укрепленный защитными печатями, с треском лопнул пополам. Щепки брызнули, как шрапнель.       Е Лан замер, хватая ртом воздух. Колени подогнулись. Он посмотрел на свои руки — они тряслись так сильно, что он не мог разжать пальцы. Кожа была красной, горячей, словно у больного лихорадкой. Мышцы свело судорогой, и каждое движение отзывалось криком порванных микроволокон. Это работало. Сила росла. Но цена... Он сплюнул на землю. Слюна была розоватой от крови.       В сотне шагов от него, в тени наблюдательной вышки, стояли двое. Старейшина Те Шань, скрестив могучие руки на груди, хмуро наблюдал за учеником. Рядом с ним, прямой и холодный, как клинок, стоял Ли Ханъи.       — Ты чувствуешь это, Те Шань? — тихо спросил Ли Ханъи. Его голос был прохладным, как родниковая вода.       — Его Ци... Она стала мутной. Тяжелой. В ней появилась жажда.       — Вижу, — прогудел наставник, скрестив могучие руки на груди. — Малец не кует меч, Ханьи. Он пытается закалить стекло. Загоняет силу в мышцы, игнорируя духовные узлы. Это даст взрывную мощь, но лишь на миг.       — Откуда в нем эта тьма? — Ли Ханъи коснулся рукояти своего меча, его брови сошлись на переносице. — Неужели во время нашей поездки что-то случилось с ним? Словно что-то надломилось.       — Да не с миссии, — покачал головой Те Шань. Он искоса глянул на друга. — Ты ведь слышал, как этот напыщеный Вэнь Сюин пытался смешать парня с грязью на глазах у всех учеников? Публично унизил его, выставил ничтожеством.       Те Шань тяжело вздохнул, и в его голосе проскользнули непривычно мягкие нотки:       — Юнец, жаждущий признания. Благородная дева, недосягаемая, как луна. И соперник, у которого есть всё... Скажи мне, старый друг, тебе это ничего не напоминает? Историю одного талантливого мечника лет двадцать назад?       Ли Ханъи замер. Его бесстрастное лицо на мгновение дрогнуло, словно по глади озера прошла рябь. Он не сбросил руку друга, лишь отвел взгляд в сторону гор.       — Тот мальчишка знал, когда нужно отступить, — наконец, тихо произнес он.       — Правда? — хмыкнул Те Шань.       — А мне помнится, он едва не вызвал Главу Клана на дуэль. Мальчишка чувствует, что тонет, Ханьи. И хватается за любой камень, даже если этот камень утянет его на дно.       — Мне стоит вмешаться? — Ли Ханъи сделал шаг вперед.       — Нет. Если ты сейчас начнешь читать ему нотации о «чистоте Дао», он замкнется еще больше. Я знаю этот взгляд. Оставь его мне. Я попробую найти к нему подход. По-простому, по-мужски.       Ли Ханъи скептически приподнял бровь:       — А я и не замечал, что ты умеешь действовать деликатно.       Те Шань усмехнулся в бороду:       — Уж точно получше тебя, Ханьи.       Ли Ханъи коротко кивнул и развернулся, чтобы уйти. Он уже сделал пару шагов, но вдруг остановился. Помолчав секунду, он обернулся через плечо:       — Та девушка... Из-за которой весь сыр-бор. Это ведь дочь Бай Чэня? Бай Синъюй?       Те Шань прищурился:       — Твой горький опыт подсказывает?       — Дурак ты, Те Шань, раз вспоминаешь дела давно минувших дней, — беззлобно ответил Ли Ханъи, но его взгляд стал серьезным. — Однако я видел их вместе. Там что-то... странное. В их взаимодействии есть какая-то тяжесть, которой не должно быть в их возрасте. Словно они знают друг друга дольше, чем возможно. Я пока не уверен, что именно это значит.       Те Шань перестал улыбаться и твердо посмотрел на друга:       — Как говорил один мой хороший друг: если не уверен — молчи. А если будешь уверен и понадобится помощь — ты знаешь, к кому прийти. Я всегда готов прикрыть твою спину. Уголки губ Ли Ханъи чуть дрогнули в намеке на улыбку.       — Знаю. Спасибо, старый друг.       С этими словами он бесшумно растворился в листве дубовой рощи.       Те Шань проводил его взглядом, а затем снова повернулся к полигону, где одинокая фигура продолжала исступленно рубить воздух, сражаясь с невидимыми демонами. Е Лан тем временем опустился на колени, пытаясь унять дрожь в руках. Он поднял голову и посмотрел в центр полигона. Там, у стойки с оружием, собралась группа учеников. Среди них возвышался Ли Вэй. Он громко смеялся, хлопая кого-то по плечу. Он выглядел уставшим после тренировки, но счастливым. Они обсуждали предстоящий праздник, шутили, делились водой из одной фляги.       Е Лан смотрел на них, как смотрят через толстое стекло. Еще неделю назад он мог бы быть там. Но сейчас...       «У меня нет на это времени, — подумал он с горечью, глядя на свои сбитые в кровь костяшки. — Они тренируются, чтобы жить. Я тренируюсь, чтобы выжить. Каждая минута смеха — это минута слабости».       В голове на миг всплыл образ Су Юнь. «Надеюсь, она хоть немного смогла отдохнуть, — пронеслось в мыслях. — После того, что было в деревне, ей нужен покой. Хоть кто-то из нас должен быть в порядке».       А Синъюй... Мысль о ней обожгла сильнее, чем перегруженные мышцы. Она сейчас там, в высшем свете, вынуждена улыбаться Вэнь Сюину. И всё из-за него. Из-за его несдержанности в коридоре, из-за его чувств, которые стали для неё уязвимостью.       «Я подставил её под удар, — Е Лан сжал кулак так, что ногти впились в ладонь. — Отец гневается на неё по моей вине. Если я не стану сильным... я утяну её за собой в пропасть».       — Эй, волчонок!       Земля дрогнула под тяжелыми шагами. Е Лан схватил лежащую рядом рубаху и накинул её на плечи, пряча свиток во внутренний карман.       К нему подошел Те Шань. Старейшина выглядел как гора, заслонившая солнце.       — Ты что творишь с инвентарем? — Те Шань кивнул на расколотый манекен.       — Казенное имущество. Заставлю чинить всю неделю вместо ужина.       — Я... я увлекся, Учитель, — голос Е Лана был хриплым. Он старался не показывать наставнику своё состояние. — Отрабатывал удар.       — Удар? — Те Шань прищурился. Он шагнул ближе, и Е Лан почувствовал, как от старейшины исходит волна жара и давления.       — Я создаю оружие уже много лет, парень. Я знаю разницу между ударом мастера и ударом безумца. Ты не управляешь силой. Ты позволяешь ей пожирать тебя.       Е Лан напрягся, пряча взгляд.       — А если мне нужна именно такая сила? — глухо спросил он. — Сила, которая не спрашивает разрешений?       Он поднял голову, и в его глазах полыхнул злой огонь.       — Вэнь Сюин сказал, что я — лишь грубый инструмент. Что я могу только ломать, — Е Лан сглотнул ком в горле. — Пусть так. Но если кто-то снова попытается загнать близких мне людей в угол... я хочу быть тем, кто сможет отразить любые атаки. Даже если сам пострадаю в процессе.       Те Шань хмыкнул. В упоминании Вэня он услышал корень проблемы.       — Сила меча не в его тяжести, Е Лан, а в его балансе, — наконец произнес он весомо. — Ты путаешь Мощь и Ярость. Истинный мастер направляет поток Ци, как воду, находя уязвимости врага. А ты? Ты пытаешься превратить себя в таран. Ты переполняешь свои каналы «грязной» энергией, надеясь задавить противника массой. Это сработает против слабых. Но против настоящего мастера ты будешь просто неповоротливой мишенью, которая сгорит изнутри еще до первого удара.       Старейшина вдруг протянул руку и резко схватил Е Лана за запястье. Е Лан дернулся, пытаясь вырваться, но хватка кузнеца была железной. Те Шань нахмурился, чувствуя под пальцами бешеный, аритмичный пульс и жар воспаленных меридианов.       — Твои каналы горят, — тихо, но угрожающе произнес он. — Что ты делаешь? Какие техники ты используешь? Говори правду.       Е Лан запаниковал. Если он расскажет, книгу отберут. Его накажут. И он снова станет никем. Слабым "деревянным" Е Ланом, над которым смеется "Зеленый Змей". Он рванулся, вырывая руку.       — Никаких техник! — огрызнулся он, отступая на шаг. В его глазах мелькнул тот самый волчий блеск. — Я просто много тренируюсь.       Те Шань смотрел на него долгую минуту. В его взгляде не было злости, только тяжелая, отеческая печаль. Он видел, что мальчишка врет. И видел, что тот готов защищать свою ложь с мечом в руках.       — Ладно, — наконец сказал Те Шань, опуская руки. — Но запомни, Е Лан: меч, который слишком тверд и не умеет гнуться, ломается при первой же встрече с более сильным клинком. Ты сейчас черпаешь силу не из Даньтяня, а из собственного жизненного ресурса. Это сила взаймы у смерти. Когда придет откат — а он придет, и твои меридианы просто лопнут от перенапряжения — даже лучшие лекари Секты не смогут собрать твой фундамент заново. Не говори потом, что я не пытался тебя остановить.       Он развернулся и зашагал прочь, к кузнице, откуда доносился ритмичный звон молотов. Е Лан остался стоять на ветру. Его сердце колотилось как бешеное, а рука, которую держал старейшина, горела огнем.       Он посмотрел вслед Те Шаню, потом на веселящегося Ли Вэя.       — Я не сломаюсь, — прошептал он упрямо, сжимая кулак так, что ногти впились в ладонь. — Я стану тем, кто ломает.

***

      Солнце село, оставив небо истекать багрянцем. В тени за жилыми бараками Пика Меча, где старые деревья переплетались корнями, было темно и тихо. Е Лан сидел на земле, прислонившись спиной к шершавому стволу. Его тело горело. Это была не та приятная усталость после тренировки, к которой он привык. Это был огонь, текущий по венам. Техника из трактата требовала плату: каждый канал, по которому он прогонял "рваную" Ци, сейчас пульсировал острой, дергающей болью, словно под кожей ползали тысячи муравьев с раскаленными лапками.       Его руки тряслись так сильно, что он сцепил их в замок на коленях, пытаясь унять дрожь. На лбу выступил холодный пот.       — Терпи... — шептал он сквозь зубы. — Слабость выходит с болью. Терпи.       Шорох шагов заставил его вздрогнуть. Он попытался принять невозмутимый вид, выпрямился, но гримаса боли исказила лицо. К нему, боязливо оглядываясь, подошла молодая служанка в одеждах Клана Бай. Это была Сяо Лин, личная служанка Синъюй. В руках она держала небольшой лакированный сверток.       Увидев Е Лана — бледного, с горящими глазами, в пропотевшей рубахе, — она испуганно ойкнула, но не отступила.       — Молодой господин Е... — пискнула она.       Е Лан посмотрел на нее исподлобья.       — Чего тебе?       — Старшая Госпожа просила передать вам это. Лично в руки. Она сказала... она сказала, что вам это может пригодиться.       Она протянула ему сверток. От ткани исходил тонкий, едва уловимый аромат лотоса и дорогого сандала. Запах её покоев. Такой родной, что у Е Лана перехватило дыхание Е Лан не пошевелился.       — Забери это, — хрипло бросил он. — Мне не нужна её помощь. Пусть отдаст тому, кто достоин её внимания. А я обойдусь.       Служанка покраснела, но вдруг проявила неожиданную твердость.       — Госпожа сказала, что вы так ответите! — выпалила она и сунула дар ему прямо в руки, воспользовавшись тем, что он не ожидал такой прыти.       — Она приказала мне не возвращаться, пока вы не возьмете. Там мазь из «Снежного лотоса» для меридианов и... и послание.       Она поклонилась и быстро засеменила прочь, словно боясь, что этот страшный парень швырнет подарок ей в спину.       Е Лан остался один. Сверток жег руки. Он хотел зашвырнуть его в кусты. Растоптать. Уничтожить это напоминание о том, что она видит его слабость. Что она жалеет его, как побитую собаку.       Но пальцы, предательски дрожа, развязали узел. Внутри лежала нефритовая баночка с мазью (целое состояние по меркам простых учеников) и... бумажный цветок. Лотос, сложенный из плотной бумаги в технике оригами.       Е Лан замер, боясь дышать. Он никогда не думал, что простой листок бумаги может выглядеть так... совершенно. Каждый сгиб был идеален, лепестки казались живыми. Ему подумалось, что даже если бы А-Юй подарила ему простой камень с дороги, в её руках он превратился бы в драгоценность. В этом цветке было столько изящества, сколько не было во всей его грубой жизни.       Он медленно развернул бумагу. Иероглифы были написаны её изящным, летящим почерком:       «Лан-эр, не вини себя за гнев моего отца. У него свои правила, как и у гор — свои законы. То, что случилось — не твоя вина. Пожалуйста, не наказывай себя тренировками за то, чего не совершал. Прими лекарство. Твои раны болят мне сильнее, чем тебе. Твоя Син-эр».       Лан-эр. «Волчонок».       Это имя, написанное её рукой, ударило его сильнее, чем откат от новой техники.       Вместо тепла, он почувствовал, как сердце заливает горячей, удушливой виной. Он вспомнил коридор. Вэнь Сюина, который смотрел на него как на пустое место. И Синъюй, которая встала между ними, защищая его ценой собственной свободы. Он знал правду: она сейчас заперта в своем павильоне, отец в ярости, Вэнь Сюин навязывает ей свое общество... И всё это — из-за него. Из-за того, что он слаб. Он, влюбленный идиот, подвел ту, которую боготворил.       А она? Она пишет ему письма и присылает лекарства, называя его своим «волчонком».       — Я беззубый щенок, который только скулит и создает ей проблемы.       Горькие слёзы, вызванные нестерпимой физической болью и душевным разломом — брызнули из глаз. Он швырнул баночку с драгоценной мазью в траву. Она не разбилась, лишь блеснула в лунном свете, как укоризненный глаз. Но записку... записку он не смог выбросить. Он скомкал её, но рука сама спрятала этот бумажный комок в карман, ближе к сердцу. Даже ненавидя её жалость, он не мог расстаться с частью её.       Боль в теле стала невыносимой. Е Лан согнулся пополам, уткнувшись лбом в колени. Его плечи содрогались. Он закусил губу до крови, чтобы не завыть. Он был один. Абсолютно, беспросветно один.       — Ну и чего ты тут сырость разводишь?       Голос прозвучал так близко и неожиданно, что Е Лан дернулся, пытаясь вытереть лицо рукавом и принять боевую стойку, но тело подвело его. Он завалился на бок, едва не упав. Рядом с ним, тяжело опустившись на корни сосны, сидел Старейшина Те Шань. Кузнец не смотрел на ученика. Он смотрел на луну, попивая вино прямо из кувшина. Он не ругался. Не кричал. Он выглядел просто как уставший старик, который пришел посидеть рядом.       Е Лан замер, ожидая выговора.       — Я... мне просто попала пыль... — начал он жалко оправдываться, но голос сорвался.       Те Шань хмыкнул. Он протянул руку и поднял из травы брошенную баночку с мазью. Покрутил её в огромных, мозолистых пальцах.       — Хорошая вещь, — заметил он спокойно. — Дорогая. Снежный лотос вытягивает жар из костей. Глупо разбрасываться такими вещами, парень. Особенно, когда их дарит та, ради которой ты тут себя истязаешь.       Е Лан вздрогнул и посмотрел на старика испуганно. Те Шань поставил баночку ему на колено. Потом поднял голову к небу, где разгорались первые звезды.       — Знаешь, — задумчиво произнес он, — любить звезды — тяжелый труд. Они прекрасны, сияют ярко... но они так далеко. И если пытаться схватить их голыми руками — только обожжешься холодом.       Он положил тяжелую, теплую ладонь на плечо Е Лана, которое била крупная дрожь.       — Рассказывай, — просто сказал он. — Во что ты вляпался? И не смей врать. Сейчас мы не учитель и ученик. Сейчас мы просто двое мужчин, которые знают, что такое боль.       Е Лан посмотрел на него. Барьер, который он строил весь день, рухнул. Он не рассказал про книгу — инстинкт самосохранения еще работал. Но он не смог сдержать главного.       — Она... она защитила меня, Учитель, — выдохнул он, и слова полились потоком. — Мастер Вэнь... он не оставил ей выбора. Он выставил всё так, будто делает одолжение. Она согласилась провести с ним время, лишь бы он не трогал меня. А теперь её отец в ярости. Он запер её. Из-за меня!       Е Лан ударил кулаком по земле, сдирая кожу.       — Я просто хотел быть рядом. А в итоге стал камнем на её шее.       Те Шань молча слушал, и лицо его мрачнело с каждым словом. Он сделал глоток вина, чтобы скрыть горечь в складках рта.       — Бай Чжэн... — проворчал кузнец, словно пробуя имя на вкус. — Да, этот старый лис всегда был суров. У него сердце тверже, чем небесная сталь. Будь на твоем месте кто угодно другой — исход был бы тем же. Он больше Глава Клана, чем заботливый отец.       Те Шань вдруг осекся, поняв, что сболтнул лишнего, и в его глазах мелькнула тень какого-то давнего, личного поражения. Он тряхнул головой, прогоняя призраков прошлого.       — Сила, рожденная из страха за другого, всегда горчит, волчонок, — сказал он уже тверже, кладя тяжелую руку на плечо Е Лана. — Но раз уж ты выбрал этот путь... и раз уж сама Звезда спустилась к тебе с небес...       Он сжал плечо парня, заставляя того выпрямиться.       — Перестань ныть. Используй лекарство. А завтра после занятий у Наставника Ли, буду ждать тебя на полигоне. Если ты так хочешь стать мастером меча, который сможет защитить её... я научу тебя, как не рассыпаться от первого же удара.