Часть 2

Дмитрий дал мне пройти в свою комнату, пропуская меня первую. Этот простой, галантный жест отозвался в душе ледяной иглой — он обращался со мной как с гостьей, а не как с той, чье тело он знал наизусть, чье дыхание было музыкой его ночей. Сам он закрыл дверь, и щелчок замка прозвучал как приговор. Он смотрел на меня все ещё с тем невидимым щитом, с той льдиной в глазах, сквозь которую мне было мучительно больно пробиться. Эта стена была хуже крика, хуже гнева — она была молчаливым свидетельством пропасти, выросшей между нами. Мужчина был в своей, казалось, любимой темно-серой кофте, обтягивающей его мощные плечи и мышцы спины — той самой, в которой я так любила уткнуться носом, вдыхая смесь его запаха, свежего воздуха и чего-то неуловимо родного. Взгляд пробежался по его штанам, они были намного свободнее, а ремень лишь придавал этому образу чуть стиля, но и отстраненности. Он был здесь, в двух шагах, и бесконечно далеко. Я была скована в движениях, будто невидимые цепи опутали мои суставы, а мой собственный внутренний шептал, что я не имею права быть здесь, не имею права трогать, просить, надеяться. Неловко оглядев комнату, которую я видела впервые — строгую, почти спартанскую, лишенную лишних вещей, — я уселась на стул у рабочего стола, на котором, похоже, и сидел Дмитрий. На столе были разбросаны документы — будто такой же хаос царил и в его мыслях, в его душе, разрываемой долгом и тем, что когда-то было нами. Дмитрий дал мне время осмотреться, не давя и не припечатывая сотнями вопросов и упреков. Эта тишина была тяжелее любого допроса. Я наконец перевела взгляд на него. Небесно-голубая льдина его глаз уколола меня до самого сердца лишь одним взаимным взглядом. Но за этой льдиной, в глубине, где-то за зеркальной поверхностью, читалась настоящая, живая боль. Её я видела точно. Ту же боль, что носила в себе сама. — Я… мы можем поговорить? — мой голос не дрогнул, что добавило мне еще немного шаткой, хрупкой уверенности. Я боялась, что он скажет «нет». Что время для разговоров ушло. Дмитрий выдохнул, долгим, усталым выдохом, будто ждал этого момента и одновременно боялся его. Медленно, будто каждое движение давалось ему усилием воли, он подошел к кровати и сел на её край. Так, чтобы мы смотрели друг другу в глаза, без преград. Расстояние между нами было в метр, и оно ощущалось как пропасть в световых годах. — Спрашивай, — Дмитрий сразу приступил к делу, отсекая все лишнее. Его голос был низким, немного хриплым от напряжения. А вопросов у меня было миллион, и все они кричали в голове, сплетаясь в один безысходный клубок. Я глубоко вдохнула воздух, пытаясь наполнить им онемевшие легкие. Ну, по крайней мере, постаралась. Опустив глаза в пол, к его ботинкам, в которых он прошел столько дорог — и часть из них со мной, — я начала с самого главного, с вопроса, который жёг меня изнутри все эти месяца разлуки и молчания: — Почему ты отстранился от меня? — голос был тихим, едва слышным, я не хотела повышать его, боясь, что он разобьет эту хрупкую тишину и он окончательно отступит за свою стену. Он даже не шелохнулся. Все так же смотрел своим проницательным, сканирующим взглядом, будто ища на моем лице следы той девушки, которую знал. Его рука медленно поднялась, как в замедленной съемке, приземлилась на лоб, и пальцы потерли переносицу, будто это простое движение было его единственным успокоительным, сдерживающим шквал эмоций. — После нашего последнего разговора у врат… ты исчезла, Лэйн, — начал он, и его голос прозвучал приглушенно — Шли дни, а тебя не было. Надежд на то, что ты спаслась и жива, с каждым часом становилось все меньше. — Дмитрий вздохнул, и в этом вздохе была вся горечь тех бесконечных дней отчаяния. — А потом, в один день, Донован привела тебя к нам. Ты вся дрожала, как в лихорадке, глаза смотрели и не видели… но ты была жива. Дышала. Он поднял свой взгляд на меня и понял, что я все это время внимательно смотрела на него, ловя каждое слово, каждый оттенок боли в его голосе. Мои собственные воспоминания о том времени были обрывками кошмара, туманом страха и боли. — Потом мы вернулись на Землю, а тебя… тебя заперли в той лаборатории. В белых стерильных стенах, куда никого не пускали. Ни меня, никого. — В его голосе впервые прорвалась сдержанная ярость, хлопнувшая по тишине, как хлыст. — И мне было недостаточно просто знать, что ты где-то там, за дверью. Ты приходила ко мне во снах. Твое имя звучало в тишине. Ты мерещилась в каждом конце коридора. Я был рядом, но не мог дотянуться. Это сводило с ума. — Но когда мы выходили гулять… ты держался на расстоянии. Почему? — выдохнула я, и в голосе зазвучала та самая детская обида, которую я так тщательно хоронила. — А что по поводу нашей первой встречи после всего этого? — Дмитрий чуть наклонил голову, задавая вопрос тихо, почти осторожно. Его взгляд стал еще более пристальным. Я замерла. Я не помнила. Будто память наглухо заблокировала это воспоминание, вычеркнула его, как и мои гребанные мозги в тот самый день. Осталось только смутное чувство стыда, пустоты и его отстраненный взгляд, который я тогда, кажется, даже не заметила. Дмитрий увидел растерянность в моих глазах, и что-то в его собственном взгляде надломилось, смягчилось. Он понял. — Ты будто изменилась, держалась на расстоянии… и прошлое тебя больше не волнует.  Он закончил. Слишком мало слов. Но в них был целый мир его молчаливых страданий, его неуверенности, его страха — потерять меня, даже когда я была физически рядом. Он видел не меня, а призрак, занявший мое тело, и отступил, чтобы не причинять боли ни этому призраку, ни себе. Слезы подступили к горлу, горячие и невыносимые. Я сглотнула их. — Мне казалось… что все это из-за того, что ты не понимаешь… что новая я — это уже другая, — пролепетала я слишком тихо, едва шевеля губами. — Что ты разочарован. Что я больше не та, кого ты… — я не смогла договорить. И тогда Дмитрий улыбнулся. Впервые за весь этот тяжелый разговор. Это была не радостная улыбка, а улыбка облегчения, улыбка, снимающая тонны каменной тяжести с его плеч и с моего сердца. — Лэйн, — произнес он мое имя так, как будто заново открывал его для себя — Я готов выделить все свое время — каждый день, каждый час — на то, чтобы узнать тебя заново. Какую бы ты ни была. Старую, новую, изменившуюся. Мне нужно только одно: чтобы ты была здесь.  — А если я не та, какой кажусь? — голос мой дрогнул, предательски выдав всю мою уязвимость, весь страх быть непринятой, быть чудовищем — Если где-то внутри… я на самом деле злая, холодная тварь? — И зачем тебе быть такой? — мужчина вновь улыбнулся, и в его глазах зажглись знакомые искорки — теплые, непоколебимые — Если тебя кто-то обидел, сделал тебе больно — мы найдем всех. Янайду. Мой взгляд опустился в пол. Этот мужчина сводил меня с ума. Он не обещал, что все будет легко. Он не отрицал моих страхов. Он просто… принимал. Принимал все мои изъяны, все трещины, всю мою запутанную, искалеченную сущность. И предлагал свою руку, свою поддержку в любом моем решении, каким бы безумным оно ни было. Мне его правда не хватало до физической боли. Будто без него мне перекрывали кислород, а он был тем, кто возвращал мне воздух, смысл, жизнь. За все свои тридцать лет я не встречала ни одного человека, который будил бы во мне такие чувства — не только страсть, но и абсолютное, безоговорочное доверие. А он… он не пытался меня изменить или «починить». Он просто помогал мне заново отыскать себя в этом хаосе. Тяжелая, сильная рука мягко, почти невесомо легла на мое плечо, возвращая мое внимание к нему. Это прикосновение, первое за долгое время, обожгло сквозь ткань платья, как ток. Я подняла глаза и посмотрела прямо в его. И увидела. Льдина растаяла. Она исчезла без следа, и остались только те самые бездонные, небесно-голубые глаза, полные такой мучительной, такой долгожданной нежности и понимания, что у меня перехватило дыхание. Я была готова утонуть в этих глазах. Была готова остаться в них навсегда, найти в них свой потерянный дом. В глазах все поплыло, заструилось, и я моргнула, пытаясь очинить взгляд. Но было поздно — горячая пелена вырвалась и потекла по моей щеке, оставляя за собой влажный, соленый след. Я не помнила, когда в последний раз плакала. По-настоящему. Кажется, никогда. Я не давала себе такой роскоши. Я не помнила… Я все еще смотрела в его глаза, но его взгляд уже был чуть ниже, прикованный к этой единственной, предательской слезе на моей щеке. Он медленно приблизил свою руку. Большой палец, шершавый от работы, но невероятно нежный, коснулся кожи и мягко, с какой-то почтительной бережностью, стер слезу. Это прикосновение было не просто жестом. Это было молчаливое обещание. Прощение. Приглашение. Начало пути назад — друг к другу.   Немного замешкавшись, я поддалась вперед, уронив голову на его плечо. И он — не оттолкнул. Дмитрий принял меня, не отверг. Он нежно обвил меня руками, словно ограждая от всего мира хрупким, но нерушимым щитом, и притянул к себе. Потребность в близости была сильнее стыда. Я пристроилась на его коленях, желая исчезнуть в этом объятии, и уткнулась лбом в впадину у его шеи. Запах его кожи, знакомый и горький от чужого мыла, всколыхнул в памяти тысячу утраченных раньше. Мои руки нашли его спину, и пальцы судорожно впились в ткань кофты, мня и сжимая её, будто пытаясь ухватиться за саму реальность. Мужчина усадил меня удобнее, крепче обняв за талию. Тело к телу. Сердце к сердцу — и оба бьются в тревожной, разноголосой аритмии. И тогда прорвало. Слезы хлынули ливнем, начавшись резко и необратимо, смывая маску равнодушия и горькую оскомину водки. Всхлипывая, я прижималась к нему всё ближе и сильнее, жадно впитывая исходящее от него тепло — единственное, что могло растопить ледяную пустоту внутри. Когда я смогла успокоиться, более или менее перестала дрожать. Я отстранилась, оставляя между нами влажную прохладу, и взглянула ему в глаза. В них не было ответов. Была только та же усталая боль, та же бездонная тишина, что и в моей душе. И этого было достаточно. Спустя мгновение мои губы — на его губах. Поцелуй не был страстным, нет. Он был тихим, вопрошающим, полным щемящей жалости к нам обоим. Он олицетворял нежность и всё то, что мы безвозвратно растеряли за это время. Прощание? Или попытка начать всё с чистого, мокрого от слёз, листа? Губы запомнили форму друг друга, тело — привычный изгиб. Но в тишине, наступившей после, зазвучал лишь один навязчивый, колющий вопрос, на который не было ответа: Все же, рецидив это — или ремиссия? Новая рана на месте едва затянувшейся — или прививка, которая, причинив боль, наконец даст иммунитет? Мы замерли в этом вопросе, боясь пошевелиться, чтобы не разбить хрупкую иллюзию понимания.