Глава 2

Флешбек нахлынул снова, уже в такси, когда город за окном поплыл серой, безликой рекой. Не тот, со шрамом. Другой. Тот, что переполнил чашу. Последняя капля, которая оказалась ледяной водой из того самого аквариума. Клуб «Генезис». Воздух густой от дыма сигар, дорогих духов и скрытой угрозы. Гул голосов тонул в приглушённом басу, который вибрировал где-то в области солнечного сплетения. Я стояла у барной стойки, ладонями чувствуя прохладу полированного гранита, пытаясь стать его частью, невидимой, неосязаемой. В центре зала, в кольце полумрака и внимания, Ран Хайтани. Он был оживлён, красив и опасен, как вынутый из ножен клинок. Жестикулируя сигарой, он что-то доказывал Санзу. Тот слушал, откинувшись в кресле, лицо — маска холодной оценки. Мой взгляд скользнул по залу и наткнулся на потерянное лицо. Молодой парень, явно не из нашего круга, в простой рубашке, озирался. Он поймал мой взгляд, растерянно улыбнулся и, пробираясь сквозь толпу, оказался рядом. «Извините, — голос его был тихим, почти вежливым. — Не подскажете, где здесь туалет?» Я открыла рот. Просто чтобы сказать «налево, в конце коридора». Но воздух вокруг меня вдруг сгустился, стал ледяным. Знакомое, леденящее ощущение между лопаток. Взгляд. Медленно, как во сне, я обернулась. За столом рядом с Раном сидел Риндо. Он не участвовал в разговоре. Он просто сидел, откинув голову на спинку стула, и смотрел. Прямо на меня. Его светлые, почти прозрачные глаза в свете неоновых ламп казались пустыми, лишёнными мысли. Но в них была полная, тотальная концентрация. На мне. В его длинных, бледных пальцах, с ленивой грацией хищника, играющего с добычей, вертелся узкий нож для фруктов. Лезвие ловило отсветы синего и красного света, вспыхивая короткими, ядовитыми всполохами. Раз. Два. Ритмично. Мертвенно. Слово застряло у меня в горле. Я почувствовала, как кровь отливает от лица, оставляя кожу холодной и липкой. Парень, увидев перемену в моём выражении, смущённо отступил, пробормотал что-то и поспешил прочь, растворяясь в толпе. Я обернулась обратно к бару, стиснув гранит так, что кости пальцев побелели. Не надо было смотреть. Не надо было отвечать. Это была ошибка. Тишина Риндо, его молчаливое наблюдение — это всегда был предвестник. Предвестник бури в лице его брата. Вечеринка медленно угасала. Важные гости, партнёры по бизнесу, с деньгами Бонтена на счетах, попрощались, разъехались. Остались только свои. Санзу закончил разговор с Раном, кивнул в мою сторону коротким, ничего не выражающим кивком и направился к выходу, уводя за собой нескольких человек из охраны. Коконой, собрав в портфель разложенные на столе документы, бросил на меня взгляд — не сочувствующий, а расчётливый, как будто оценивая степень грядущих проблем. Дверь на выход из клуба закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком. Музыка стихла. Внезапная тишина оглушила. В зале, залитом теперь только аварийным синеватым светом, остались мы трое. Я, Ран и Риндо. Воздух стал вязким, как сироп, каждый вдох давался с трудом. Шаги Рана за моей спиной были неслышны на толстом ковре, но я почувствовала его приближение по мурашкам на коже, по тому, как волосы на затылке встали дыбом. «Устала притворяться, что ты не здесь?» — его голос прозвучал прямо у моего уха, низкий, насыщенный ядом и чем-то ещё, от чего живот сжался в ледяной ком. Его пальцы впились в мою руку выше локтя, не оставляя выбора. Боль была острой, чёткой. — «Играть в невидимку? Позволять себе… смотреть по сторонам?» Инстинкт, глупый, животный инстинкт самосохранения заставил меня дёрнуться, попытаться вырвать руку. Резкое движение. Ещё более глупая ошибка. Его хватка стала стальной, впиваясь в мышцы так, что я чуть не вскрикнула. «Рин», — позвал он, не повышая голоса, спокойно, как будто прося передать соль. Риндо встал. Его движения были плавными, беззвучными, как у большого кота. Он отставил стул, не скрипнув, и подошёл, встал с другой стороны, отрезая путь к узкому проходу между стойками. В его руках теперь не было ножа. Он скрестил их на груди. И от этой пустоты, от этой готовности стало ещё страшнее. «Я… я ничего…» — голос мой сорвался на хриплый шёпот. «Я сказал — молчи», — перебил Ран, и в его тоне не было крика. Была ледяная, не терпящая возражений тишина. Его глаза в полумраке светились странным, нездоровым блеском. Не ярость. Что-то более страшное — холодная, обидчивая одержимость, перешедшая в желание доказать, стереть, переломить. — «Ты сегодня слишком много о себе возомнила.» Он рванул меня за собой не к выходу, а вглубь клуба, к массивной двери из тёмного дерева, ведущей в уборную. Риндо шёл следом, его присутствие было ощутимо за спиной, как тень, от которой не скрыться. Удар в спину был настолько сильным, что дыхание вырвалось из лёгких со свистом. Я врезалась лицом в холодные кафельные плитки стены. Запах хлорки и затхлости тут же заполнил ноздри, заставив задыхаться. Прежде чем сознание прояснилось, чьи-то руки грубо развернули меня, швырнули спиной к стене. Ран. Его глаза в полумраке блестели холодным, нечеловеческим блеском. Ни слова. Он ударил меня коленом между ног, не для удовольствия, а чтобы выбить остатки воздуха, парализовать сопротивлением. Его ладонь шлёпнулась мне на рот, пальцы впились в щёки, заставляя открыть его. Я пыталась вырваться, но мои запястья были схвачены сзади другим набором пальцев — длинными, сильными, безжалостными. Риндо. Он прижал мои руки к пояснице, его тело вплотную прижалось к моей спине, лишая пространства для манёвра. Ран, не отрывая ладони от моего рта, другой рукой рванул вверх мою юбку. Тонкая ткань порвалась. Его пальцы грубо впились в моё бельё, дернули — и оно разорвалось с сухим треском. Не было ни секунды на подготовку, на страх, на осознание. Его брюки были уже расстегнуты. Он вошёл. Сухо, резко, с разрывающей болью, которая вырвала из горла заглушённый крик. Его движения были неритмичными, а яростными, ударными, будто он хотел не удовлетворить желание, а пробить стену насквозь. Но это была лишь прелюдия. Риндо, всё ещё держа мои руки, начал двигаться. Его брюки тоже были расстёгнуты. Я почувствовала его — не у входа, а ниже, в другом месте. Сухость, сопротивление, а затем пронзающая, разрывающая боль, от которой темнело в глазах. Он вошёл с тем же холодным, методичным безразличием, с каким делал всё. Его движения были медленнее, но от этого не менее невыносимыми — глубокими, растягивающими, наполненными болью, от которой сводило живот. Я оказалась зажата между ними, как кусок мяса на вертеле. Два тела, два набора движений, абсолютно разных по ритму, но одинаково мучительных. Ран двигался резко, с яростью, каждый толчок отдавался тупым ударом в позвоночник. Риндо — глубже, методичнее, его движения выворачивали изнутри, заполняя каждую частичку унижением и болью. Они не синхронизировались. Они использовали меня, каждый по-своему. Ран прижимал моё лицо к холодной стене, его пальцы впивались в мою шею. Риндо одной рукой продолжал держать мои запястья, а другой обхватил мою талию, прижимая к себе, заставляя принимать каждое его движение. Боль была всепоглощающей. Она стирала мысли, личность, оставляя только животный ужас и физическое страдание. Воздух вырывался из лёгких короткими, хриплыми всхлипами, которые душила ладонь Рана. Риндо наклонился, его губы коснулись моего уха. «Терпи», — прошептал он ровным, безэмоциональным голосом, и это было страшнее любой угрозы. Ран, услышав это, двинулся с новой силой, его зубы впились мне в плечо сквозь ткань, оставляя синяк и вкус крови во рту. «Наша, — хрипел он прямо в ухо, которое не было занято братом. — И навсегда». Это был не секс. Это было ритуальное разрушение. Осквернение. Утверждение права собственности самым примитивным, животным способом. Они заполняли меня вдвоём, ломая изнутри, стирая границы, оставляя после себя только боль, стыд и абсолютную, леденящую пустоту. Когда они наконец закончили, это было почти одновременно. Ран выдохнул мне в шею хриплый стон и отстранился, оставляя за собой ощущение разрыва и липкой влаги. Риндо вышел с той же холодной методичностью, с какой вошёл, его дыхание едва участилось. Он отпустил мои запястья. Я рухнула на пол, не в силах держаться на ногах. Холодный, липкий кафель встретил кожу. Тело горело огнём изнутри, каждый мускул дрожал от шока и боли. Ран застёгивал брюки, его лицо было пустым. Он посмотрел на меня, скомканную на полу. Риндо поправил рубашку, его взгляд скользнул по моему окровавленному бедру, по синякам на запястьях. Ничего. Ни слова. Он просто развернулся и вышел вслед за братом, оставив дверь приоткрытой. Я лежала на полу, в луже собственного стыда, боли и их семени. Это не было сексом. Это был ритуал наказания и перезаключения договора. Актом жестокого, совместного обладания они стирали мнимую дерзость моего дневного поведения, напоминали, чья я вещь. Риндо своим безмолвным, равнодушным участием ставил печать безвозвратности. Ран выжигал клеймо прав собственности болью, унижением и словами, которые впивались глубже, чем его пальцы. Ран снова подошёл ко мне. Он взял моё лицо в руки. Его пальцы были влажными от моего же дыхания. Он наклонился, и его губы почти коснулись моего уха. «Запомни это чувство, — прошептал он тихо, и в этой тишине его слова прозвучали громче любого крика. — Это и есть любовь. Наша. Твоё тело, твой страх, твоя жизнь — наши. Ты можешь убежать из этой комнаты. Из этого города. Но ты никогда не сбежишь от этого. От нас. Мы внутри. Мы — это твой новый воздух». Он отпустил меня. Риндо беззвучно открыл дверь. Они вышли, не оглядываясь, оставив меня одну. Платье висело клочьями. Тело гудело болью и онемением. А под ремешком часов на левом запястье старый шрам, тот самый, первый, пылал, как будто его только что провели по нему раскалённым железом. Он пульсировал в такт бешеному стуку сердца — немым укором, клеймом и пророчеством. В ту ночь, я поняла окончательно. Их «любовь» не знала границ, пощады или насыщения. Это был вечный голод, и я была их пищей. Оставаться означало быть съеденной заживо, по кусочку, день за днём. Побег перестал быть выбором. Он стал вопросом выживания того последнего осколка души, который ещё помнил, что можно не бояться прикосновений, что можно дышать, не оглядываясь на тень за спиной.