Глава 6

Утро после «возвращения» наступило без милости. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь тонированные окна пентхауса, казался чужим и слишком ярким. Тело ныло каждой мышцей, каждый синяк, каждый след их зубов и пальцев пульсировал немым укором. Но хуже физической боли была тишина. Тишина внутри. Та самая, которую они и хотели создать. Меня разбудил не будильник, а запах еды. Я открыла глаза. Риндо стоял у кровати, держа поднос. На нем была простая яичница, тост, кофе. Он смотрел на меня своим пустым, оценивающим взглядом. «Ешь», — сказал он и поставил поднос на прикроватную тумбу. Он не ушел. Он сел в кресло в углу комнаты и уставился в окно, его присутствие было таким же неотъемлемым и давящим, как стены. Я попыталась сесть, простыня соскользнула, обнажив синяки на бедрах. Риндо не повернул головы, но я знала — он видит. Он все видит. Я попыталась взять вилку, но пальцы дрожали. Он заметил. Подошел, взял вилку из моих рук, наколол кусок яичницы и поднес ко мне рту. Жест не был нежным. Это была процедура. Кормление вещи, которая должна функционировать. Я проглотила кусок, едва не подавившись. Он кивнул, как будто поставил галочку в невидимом списке, и вернулся в кресло. Дверь открылась без стука. Вошел Ран. Он был уже одет в безупречный темно-синий костюм, от него пахло душем и дорогим одеколоном. Он выглядел отдохнувшим, почти сияющим. Его глаза, вчера полные ледяной ярости, теперь светились странным, удовлетворенным спокойствием. «Вставай, — сказал он, подходя к кровати. — Работы много. Коконой с утра звонил, у него в цифрах кавардак». Он протянул руку, чтобы помочь мне встать. Его пальцы обхватили мое предплечье там, где не было синяков, но прикосновение было знакомым, властным. Я встала, ноги подкосились. Он поддержал, не отпуская. «Слабенькая стала, — констатировал он, и в его голосе прозвучало что-то вроде насмешки. — Без нас пропадешь. Видишь?» Он повел меня в ванную. Горячая вода уже была набрана. На полке лежали мои старые средства — те самые, что я использовала до побега. Они выбросили всё, что было у меня «там», и восстановили мой старый мирок до мелочей. «Приводи себя в порядок, — приказал Ран. — Через полчаса в кабинете. Документы ждут». Он вышел, оставив дверь приоткрытой. Риндо все еще сидел в кресле в спальне, наблюдая. Этот день задал тон всем последующим. Я вернулась к роли. Но в этой рутине на удивление было место и любви. Точнее, «любви» в фирменном исполнении Хайтани. Хотя, справедливости ради они стали каплю нежнее. Но все же не отменяло факта что меня вернули на место в сложном механизме Бонтена, где я была полезным винтиком, который по глупости выпал, и его теперь закрутили обратно — туже, чем прежде. Мой «кабинет» был маленькой комнаткой без окон, смежной с огромным офисом Коконоя. Мне, в принципе для пары часов за бумагами большего и не требовалось. Коконой считал меня единственной кому можно доверить разбирать важные документы касающиеся напрямую верхушку Бонтена, собственно по этому в свободное время от скуки и братьев я помогала ему. Это отвлекало от проблем. В какой то мере даже успокаивало. На столе лежали стопки бумаг — финансовые отчеты, счета, шифрованные записи переводов. Хаос. Искусственный хаос, созданный, чтобы я чувствовала себя нужной. Чтобы у меня было «дело». Чтобы я не думала. Коконой зашел днем. Он кивнул мне, как коллеге, вернувшейся из отпуска. «Наведи порядок в этих проводках за последний квартал. Майки спрашивает». Ни слова о вчерашнем. Ни намека на ультиматум в кафе. Просто бизнес. Я погрузилась в цифры. Это была единственная сфера, где я еще могла что-то контролировать. Где я была не вещью, а специалистом. Но даже здесь их контроль был тотальным. Риндо периодически заглядывал, клал руку мне на плечо, слишком тяжело, и смотрел на экран. «Все в порядке? Не устала?» Его забота была удушающей. Ран иногда проходил мимо двери и просто останавливался, стоя в дверном проеме, пока я не поднимала на него взгляд. Тогда он молча уходил. Это была их система слежения. Постоянное, ненавязчивое, но неотвратимое напоминание: мы здесь. Мы видим. Вечером первого дня Ран привел меня в гостиную. На большом экране показывали новости. Сюжет о «героическом полицейском из Токио, получившем внезапное повышение и перевод в Осаку для борьбы с киберпреступностью». Показали Кайто. Он стоял перед камерами, его лицо было серьезным, синяки почти сошли. Он говорил что-то о новых вызовах и благодарности руководству. Его глаза были пустыми. «Видишь? — мягко сказал Ран, обнимая меня за плечи сзади. — Он жив. Он сделает карьеру. И он забудет. Всем лучше. Особенно ему». Я смотрела на экран, и внутри не было ни облегчения, ни боли. Была пустота. Они сдержали свою часть сделки. Теперь я должна сдержать свою. Навсегда. Ночью они пришли ко мне оба. Не с жестокостью вчерашнего ритуала, а с холодной, повседневной требовательностью. Это было не наказание, а утверждение режима. Их режима. Я была их собственностью, и они пользовались этим правом, как дышали — со страстью, и без возможности отказа. Риндо фиксировал, Ран что-то шептал — уже не гадости, а что-то вроде сбивчивых, одержимых признаний: «Ты наша, наша, только наша...» Это было, возможно, страшнее. Потому что это становилось нормой. Новым фундаментом моего существования. Так начались мои будни в золотой клетке. Я была идеальной пленницей. Беспрекословной. Молчаливой. Эффективной. Я навела порядок в документах Коконоя. Я знала расписание каждого из верхов Бонтена. Я видела, как Майки и остальные, холодные и расчётливые, обсуждал с Раном «ликвидацию проблем». Как Какучо молча кивал, получая приказы. Как Мочизуки грубо хохотал, рассказывая о том, как «прижали» очередного конкурента. Я была внутри машины. Её шестерёнкой. И я научилась не чувствовать. Только иногда, глубокой ночью, когда они спали, я вставала и подходила к окну. Внизу кипел чужой, огромный Токио. Где-то там, в Осаке, жил человек по имени Кайто, который дал клятву найти меня. Но эта клятва была теперь частью прошлой жизни. Как и я сама. Шрам на запястье больше не прятался. Он был всегда на виду. Для них — знак собственности. Для меня — шрам на душе, который теперь никогда не заживет. Потому что я смирилась. Я вернулась на своё место. Я стала своей. И в этом была самая страшная тюрьма из всех. --- Моё «принятие» стало для братьев сигналом к возвращению к их обычной, извращённой динамике. Только теперь она была усилена — моё бегство оставило в них рану, страх потери, и они компенсировали его ещё более плотным, удушающим контролем. Ран теперь практически не выходил из дома без меня. Если ему нужно было на встречу, я ехала с ним — как «супруга», живое доказательство его власти. Он мог среди разговора с каким-нибудь якудза или коррумпированным чиновником взять мою руку, провести большим пальцем по шраму и продолжить фразу, даже не сбившись. Для него это был успокоительный жест, как чётки. Он начал включать меня в свои дела глубже, чем прежде. Просил мнение по финансовым схемам, иногда даже спорил со мной — как с равной. Это была единственная область, где наш диалог хоть как-то напоминал равный. Риндо, напротив, углубился в своё молчаливое, тактильное наблюдение. Его «забота» стала ещё более инвазивной. Он мог разбудить меня среди ночи, просто чтобы поправить одеяло. Или войти в ванную, когда я мылась, и молча начать мыть мне спину своими длинными, сильными пальцами, с таким же бесстрастным выражением лица, с каким чистил свои ножи. Сопротивляться было бессмысленно — он физически был сильнее, а его молчаливое упорство ломало любую волю. Это был ежедневный ритуал с лаской для подтверждения: твоё тело — наша территория. Мы моем его, кормим, используем. По нашему усмотрению.Он не спрашивал, чего я хочу — он знал. И обеспечивал это. Еда, тишина, порядок. Если я отказывалась от еды, он не уговаривал. Он просто брал ложку и начинал кормить. Если я отворачивалась, он свободной рукой фиксировал мой подбородок, возвращая в нужное положение. Это была их, своего рода, проявление привязанности, любви. Они часто обнимали меня, хоть и грубо. Если я напрягалась, пытаясь бессознательно вырваться, их хватка могла стать болезненной — якобы ставя меня на место: «У тебя нет права нас отталкивать. Успокойся. Прими». И когда я сдавалась, обмякнув, они ослабляли хватку, их движения снова становились размеренными, ритмичными. Они ласкали меня тогда — грубо, властно, но в их системе координат это и была ласка. Поцелуй Рана был нежностью, но властной. Удушающей. Прикосновение Риндо — лаской, но одновременно и меткой. Они целовали в губы со страстью — но они могли прикусить губу, чтобы та не дрожала, а потом провести по ней подушечкой пальца. Их любовь была удушающей, контролирующей и абьюзивной, целью которой было подавление, и покорное существование меня в их реальности. И в этой чудовищно угнетающей, системе моё собственное «я» начало предательски успокаиваться. Абьюз переставал быть чем то ненормальным. Он становился чем то привычным, тем, как они выражали свои чувства. Боль — знакомым пунктуационным знаком. А моменты относительного спокойствия после, когда они были удовлетворены моей покорностью, начали ощущаться не как передышка между пытками, а как… норма. Тихое, тяжёлое, но нормальное состояние. Моё тело училось не брыкаться. Мой разум учился не надеяться. А душа, чтобы не сойти с ума, начала воспринимать их грубую заботу как единственно доступную форму тепла. Это было….своего рода…любовью с моей стороны. Это было выученной зависимостью. Привыканием к яду, который стал единственной пищей. Я думала, что так будет всегда. Что я нашла свой способ выжить — привыкнуть, смирится. Как Кайто, получив своё «повышение», смирится и оставит прошлое в прошлом. Я ошиблась. Известие пришло через три недели. Коконой вошёл в мой кабинет, его обычно бесстрастное лицо было напряжённым. «Твой полицейский, — отрезал он, — отказался от назначения в Осаке. Подал в отставку. Частное лицо. И он активизировал своё расследование. Вышел на старые связи «Роппонги Хайтани». Копался в регистрах фирм-однодневок, которые мы использовали пять лет назад». Лёд пробежал по спине. Кайто не сдался. Его обещание не было пустыми словами. Он пошёл ва-банк. И подписал себе смертный приговор. «Где он сейчас?» — спросила я, голос предательски дрогнул. «Неважно, — сказал Коконой. — Важно, что его активность перестала быть фоновым шумом. Она стала сигналом. И этот сигнал зарегистрировали. Санзу уже в курсе. Майки... Майки не любит, когда на его порог стучатся без приглашения». Вечером атмосфера в пентхаусе изменилась. Ран не пришёл ужинать. Риндо сидел в гостиной, неподвижно, вертя в пальцах раскрытый нож-бабочку. Лезвие ловило свет, сверкая холодными, ядовитыми вспышками. Когда Ран вернулся, его лицо было каменным. Он прошёл мимо меня, не глядя, и заперся в кабинете с Риндо. Я слышала приглушённые голоса. Потом тишину. Они вышли через час. Ран подошёл ко мне. Он взял моё лицо в руки, его пальцы были ледяными. «Твой щенок не усвоил урок, — тихо сказал он. В его глазах не было ярости. Было что-то худшее — холодное, беспристрастное решение. — Он думает, что его любовь сильнее нашей. Он ошибается. И мы сейчас докажем ему это. Окончательно». Риндо, стоя за его спиной, медленно закрыл нож и спрятал его. Его пустой взгляд упал на меня. В нём не было ни злорадства, ни сожаления. Было ожидание работы, которую предстоит выполнить. «Собирайся, — сказал Ран. — Мы идём на спектакль. Для одного зрителя. И ты будешь в первом ряду». Они не сказали куда. Но я знала. Они вели меня туда, где закончится последняя иллюзия. Где они сломят не его тело, а его дух. И мою — заодно. Чтобы больше никогда не возникало соблазна смотреть в сторону другого света. Я встала и пошла за ними. Без протеста. Без слёз. Внутри была только та самая, давно знакомя пустота и дрожь. Она готовилась стать ещё больше, ещё бездоннее. Потому что сейчас они собирались убить в ней последнее — память о том, что когда-то кто-то смотрел на меня как на человека. И после этого пустота станет абсолютной. Окончательной. И я уже почти ждала этого.