Глава 5

Кафе было пустынным, стерильным, пахло дезинфекцией и одиночеством. Я сидела за столиком у окна, пальцы бессознательно теребили ремешок часов. Шрам под ним ныл. Он вошел точно в назначенное время. Не Ран, не Риндо. Хадзиме Коконой. В безупречном сером костюме, с тонким кожаным портфелем. Он выглядел как успешный молодой финансист, а не советник самой страшной преступной группировки Японии. Он сел напротив, поставил портфель на стол. Его взгляд был холодным, расчетливым, лишенным каких-либо воспоминаний о тех редких моментах, когда он просил меня помочь с «запутанными бумажками». «Рада видеть, что ты в порядке», — сказала я из вежливости, которую когда-то считали нормой. Он проигнорировал это. Открыл портфель, достал тонкий планшет, резким, отточенным движением положил его передо мной. Звук заставил меня вздрогнуть. Он заметил. Его глаза, цвета старого льда, скользнули по моему вздрогнувшему запястью. «Рефлексы сохранились, — констатировал он без эмоций. — Следовательно, мышечная память тоже. Это хорошо. Тело помнит, кому оно принадлежит. Мозг должен последовать его примеру». Я сглотнула ком в горле. «Что вы хотите?» Он включил планшет. На экране — досье на Кайто. Фото, данные, история болезни после «несчастного случая», запись звонка с угрозой (как они её получили?). «Объект представляет собой растущий операционный риск, — заговорил Коконой, как будто зачитывал отчет для акционеров. — Его активность привлекает излишнее внимание, создает ненужные векторы для проверок. Он — угроза стабильности. Угрозы подлежат нейтрализации или изоляции». «Он ничего не знает!» — вырвалось у меня, хотя это уже не имело значения. «Не имеет значения. Его намерения и действия создают риск. Риск требует управления, — он сделал паузу, изучая мое лицо. — У нас есть два сценария. Сценарий «Альфа»: ты возвращаешься. Занимаешь свое прежнее место. Твои навыки требуются, документы в хаосе. Взамен объект получает внезапное, очень выгодное предложение о переводе в отдел по борьбе с киберпреступностью в Осаке. Его карьера взлетит. Он забудет тебя. Безопасно и эффективно». Он сделал паузу, давая мне понять, что сейчас будет «сценарий «Браво». «Альтернатива — сценарий, подготовленный Санзу. Героическая гибель при попытке задержания опасных преступников. Очень трогательно, очень патриотично. Похороны за счет государства. Его семья получит пенсию. Чисто, быстро, без дальнейших проблем». Ледяная тишина повисла между нами. Я слышала, как стучит собственное сердце. «Это... это шантаж», — прошептала я. «Это — управление рисками, — поправил он. — Ты создала риск. Теперь ты его устраняешь. Выбирай. Но учти, — он впервые за весь разговор посмотрел мне прямо в глаза, — выбора, по сути, нет. Мы просто оптимизируем процесс. Вернешься — он живет. Не вернешься... ну, ты знаешь, как работает Санзу. Его сценарии всегда... эффектны». Он отпил глоток воды, который официантка поставила перед ним, даже не спрашивая. Его власть была тотальной даже здесь. «У тебя есть до завтрашнего утра, — сказал Коконой, поднимаясь. — Пришли СМС на этот номер. «Да» или «Нет». Всё остальное будет понятно по умолчанию». Он ушел, оставив планшет на столе. Я сидела и смотрела на фото Кайто — улыбающегося, целого, того, каким он был до меня. До моего ядовитого прошлого. Выбора не было. Никогда и не было. Моя попытка свободы оказалась лишь долгим, мучительным способом убедиться в этом окончательно. Я отправила СМС. Одно слово: «Да». Ответ пришел через три секунды: «Завтра. 20:00. Пентхаус. Будь готова». --- Свидание с Кайто было последней пыткой. Он вышел из больницы, все еще бледный, но полный решимости. Мы пошли в тот самый парк у реки. Вечер был прохладным. «Я кое-что нашел, — сказал он, садясь на скамейку и взяв мою руку. — Старые финансовые проводки через подставные фирмы в Роппонги. Один шаг, и я могу связать их с...» «Кайто, — я перебила его, голос мой звучал металлически. — Мне нужно тебе кое-что сказать». Он замолчал, насторожившись. «Я уезжаю. За границу. Мне предложили работу. Очень хорошую. То, о чем я мечтала». Он смотрел на меня, и его взгляд медленно менялся — от недоумения к недоверию, а затем к боли. Хороший полицейский. Он чуял ложь за версту. «Работа? Сейчас? После всего? Мари, что происходит? Они угрожают тебе? Скажи мне!» «Никто не угрожает, — я отвела глаза, не в силах выдержать его взгляд. — Просто... я поняла, что мы... что это было ошибкой. Ты — прекрасный человек, Кайто. Но ты — полицейский. А мое прошлое... оно не для отношений с полицейским. Я тяну тебя на дно. Посмотри на себя!» Я жестом указала на его синяки, на повязку на ребрах. Его лицо исказилось. «Так это и есть причина? Из-за этих ублюдков? Мы справимся! Вместе!» «Нет! — мои слова вырвались резко, с ненавистью, которую я в тот момент искренне пыталась в себе вызвать. — Нет, Кайто! Я устала. Устала прятаться, вздрагивать, бояться. Я хочу просто жить. А с тобой я буду только бояться за тебя! Или ты станешь следующим, кого они...» Я не договорила, сделав вид, что не могу вымолвить это слово. Он молчал. Боль в его глазах была физически ощутимой. Он видел ложь, но не мог понять её масштаба. Думал, это страх. Не понимал, что это — цена. «Ты... ты лжешь мне, — тихо сказал он. — Я вижу. Но не понимаю, зачем». Я встала. «Просто прими это. Это конец. Забудь меня. Найди себе хорошую, нормальную девушку. Без шрамов. Без прошлого». Я повернулась, чтобы уйти. Он вскочил, схватил меня за руку — за левую. Его пальцы сжали запястье прямо над часами, над шрамом. Боль, острая и знакомая, пронзила меня. «Я знаю, что ты лжешь, — прошептал он, его голос дрожал. — Что бы ни случилось, что бы ты ни говорила... я найду тебя. Я вытащу тебя откуда угодно. Обещаю». Он потянул меня к себе и обнял — крепко, отчаянно, как будто хотел вдавить в свою грудь, чтобы никто не забрал. И в этот миг я почувствовала не его силу, а его уязвимость. Его обещание было не клятвой рыцаря, а криком обреченного. Я вырвалась из его объятий, не оглядываясь, и пошла прочь. Слезы текли по лицу, но внутри была только ледяная, всепоглощающая пустота. Я только что совершила самое страшное предательство — предала единственного человека, который увидел во мне не вещь, а человека. И сделала это для того, чтобы спасти его. Жестокий, безысходный парадокс моего существования. --- Лимузин остановился у знакомого подъезда в Роппонги. Шофер открыл дверь. Я вышла. Ночь была тихой. Я вошла в лифт. Моё отражение в зеркальных стенах было бледным, с пустыми глазами. Лифт доставил меня на самый верх. Двери в пентхаус были открыты. Внутри царила тишина. Дорогая, выхолощенная тишина. Воздух пахл японским кедром, дорогим табаком и... озоном, будто после бури. Я сделала шаг внутрь. Он вышел из тени спальни. Риндо. Без пиджака, в белой рубашке с закатанными рукавами. Его движения были медленными, плавными, как у хищника, уверенного в своей добыче. Он подошел, не глядя мне в глаза. Его взгляд был прикован к моему левому запястью. Без единого слова он взял мою руку. Его пальцы, холодные и невероятно сильные, нашли застежку часов. Щелчок. Он снял их и бросил на пол. Глухой стук на паркете. Шрам был обнажен. Бледный, уродливый след. Он сжал моё запястье прямо поверх него. Боль, острая и живая, впилась в нерв. Я не вскрикнула. Я замерла. Его другая рука обвилась вокруг моей талии, притянула меня к себе с силой, не оставляющей выбора. Его губы почти коснулись моего уха. «Ты вернулась. На своё место», — прошептал он. Его голос был низким, безэмоциональным, окончательным. Затем из кабинета вышел Ран. Он выглядел... опустошенным. Не злым. Не торжествующим. Пустым, как выгоревшая звезда. Но в его глазах горел ледяной, нечеловеческий огонь — смесь обиды, ярости и чего-то, что было похоже на голод. На ненасытную потребность. Он подошел вплотную. Взял мое лицо в руки. Его пальцы впились в кожу у висков. «Наивная дурочка, — прошептал он, его голос был хриплым, сдавленным. — Ты правда надеялась сбежать? Что кто-то может дать тебе то, что даём мы?» Он не ждал ответа. Его губы нашли мои — не в поцелуе. В укусе. Грубом, карающем, с привкусом крови и виски. Его язык был захватническим, требовательным. Риндо, всё ещё держа меня, начал двигаться, направляя в сторону спальни. Его действия были идеально синхронизированы с движениями брата — они работали как единый механизм, без сучка, без задоринки. Я была просто объектом в их слаженном ритуале. В спальне, на огромной кровати с черным бельем, они продолжили то, что начали. Это не было сексом. Это было насилием. Церемонией восстановления контроля. Ритуалом обладания. Ран был яростью, огнем, болью. Его прикосновения рвали, его слова резали. Он шептал на ухо гадости, унижая, напоминая, кто хозяин: «Я ненавидел каждую секунду без тебя. Хотел сжечь весь этот город, чтобы найти тебя. Теперь ты заплатишь. За каждую секунду». Риндо был тишиной, льдом, методичностью. Он действовал с холодной, техничной точностью, фиксируя, направляя, заставляя принимать. Его молчание было страшнее любых слов Рана. Он не получал удовольствия. Он выполнял функцию. Ставил печать. Они использовали меня вместе, попеременно, иногда почти одновременно, превращая мое тело в поле битвы за подтверждение власти. Боль была всепоглощающей, физической и душевной. Это было уничтожение последних следов той «Мари», которая смела уйти. Стирание иллюзий. Возвращение вещи в её ящик. Когда всё закончилось, они не обняли меня. Они отдалились. Ран встал, поправил одежду. Он посмотрел на меня, скомканную на кровати, его лицо было пустым. «Всё. Ты дома». Он вышел. Риндо остался сидеть на краю кровати, спиной ко мне. Он закурил. Его плечи были напряжены. Когда он заговорил, его голос был хриплым, но уже без ярости — только бесконечная, леденящая усталость. «Больше никаких побегов, — сказал он, не оборачиваясь. — Потому что в следующий раз... мы сломаем не тебя. Мы сломаем его. Окончательно. Поняла?» Он обернулся. Его глаза встретились с моими — пустыми, полными слез, которые уже не могли принести облегчения. Он встал и ушел, оставив дверь открытой. Я осталась одна. На простынях, пахнущих ими, болью и моим поражением. Шрам на запястье пылал, как свежая рана. Но это была уже не главная боль. Главная боль была внутри. И она была тихой. Мёртвой. Я вернулась. Навсегда.