Часть 2

Ночь была беспокойной. Шелест чужих голосов за портьерой, далекие крики ночных стражей — всё казалось частью огромной ловушки. И в центре её — он. С его тихим голосом и глазами, видевшими слишком много. Утро наступило свинцовым и дождливым. В часовне, пропитанной запахом воска и ладана, их соединили усталыми словами старого епископа. Рука Исо под её локтем была твёрдой, непоколебимой опорой. Рука врага. Рука мужа. Она смотрела прямо перед собой, чувствуя, как тяжёлое парчовое покрывало давит на голову. Её смех, её главное оружие, был похоронен под ним, как под саваном. Пир был мрачным исполнением долга. Представители обоих кланов сидели по разные сторону зала, не смешиваясь. Тосты звучали формально, клинки — и метафорические, и реальные — были притуплены, но не сломаны. Исо вёл себя сдержанно, с ледяным спокойствием принимая поздравления и от своей, и от её родни, отвечая учтивыми кивками. Лишь раз их взгляды встретились через зал. Фадиме ждала увидеть торжество, скрытую ухмылку победителя, но в его взгляде не было ни капли триумфа. Там было то же самое: тягостное понимание, ожидание и... вызов. Тихий вызов отложить щит. Их отвели в общие покои — просторные, холодные, разделенные на две половины. Слуги разошлись. Гул пира остался где-то далеко внизу. Дверь закрылась, и они остались одни в звенящей тишине. Фадиме стояла посреди комнаты, срывая с пальцев тяжелые перстни и бросая их на стол с глухим стуком. — Ну что, мой повелитель? — её голос сорвался, разом осипший от всего напряжения дня. — Торжествуешь? Добился своего. Я в твоих покоях. В твоей власти. Исо снял парадный плащ, тяжёлый от золотого шитья, и аккуратно повесил его на спинку стула. Он подошел к камину и начал медленно, методично разжигать огонь. — Моя власть, — произнес он не оборачиваясь, — ограничена этой комнатой. И то, сомнительна. Ты всегда будешь ненавидеть меня. Я это принял. — Зачем тогда всё это? — вырвалось у неё, и в голосе прозвучала неподдельная, детская растерянность. — Зачем этот жалкий спектакль? Этот... цветок? Огонь наконец занялся, отбросив на его профиль трепетные тени. Он обернулся. — Потому что даже в тюрьме, Фадиме, можно посадить цветок. Даже на поле боя после сражения прорастает трава. Мне не нужна победа над тобой, — он сделал паузу, подбирая слова. — Мне нужен мир. Хотя бы здесь. Хотя бы между нами двумя. Исо подошел к своему сундуку, открыл его и, вынув простую деревянную шкатулку, поставил её на стол между ними. — Это не подарок. Это просто... вещи. Которые напоминают мне, что есть нечто большее, чем вражда. Она не двигалась — Исо откинул крышку. Там лежала засохшая ветка горного чабреца, несколько отполированных волнами камней; старая, истрепанная книга стихов и сверху, поверх всего, ещё один синий ирис, на этот раз искусно вырезанный из тёмного дерева. — Это всё твоё? — прошептала она. — Да. Мои слабости. То, что не имеет цены для клана, но имеет цену для меня. Теперь это видишь только ты. Фадиме подошла к столу, как зачарованная. Коснулась деревянного ириса — резьба была грубоватой, но живой. Это была работа его рук, рук воина. — Почему ты показываешь это мне? — её вопрос повис в воздухе. — Я использую это против тебя. Высмею. Разобью. — Потому что ты свободна это сделать, — сказал он просто. — Я даю тебе оружие против себя. Добровольно. Может, тогда ты перестанешь искать его в моих глазах каждый миг. Она посмотрела на его «слабости», разложенные как карты на столе. На его открытое, серьёзное лицо в свете огня. Её щит из насмешек, холодный и надёжный, вдруг показался невероятно тяжёлым. Невыносимо. Фадиме не рассмеялась, не разбила шкатулку. Она медленно опустила руку и взяла книгу стихов. Кожаный переплет был стёрт от частых касаний. — Я... прочту это, — глухо сказала она, не глядя на него. — Чтобы понять, какими глупостями заполнена голова моего врага. В углу его рта дрогнуло что-то, похожее на улыбку, но не от радости. От понимания. — Этого достаточно, — тихо ответил Исо. — Для начала этого достаточно. Он отошёл к своей половине комнаты, оставив её одну у стола с раскрытой шкатулкой и трепещущим пламенем в камине. За окном лил дождь, смывая пыль с башен и рвов, стирая чёткие границы. И внутри, в этой вынужденной крепости их брака, тоже что-то начало медленно, неумолимо размываться. Ещё не любовь. Ещё даже не доверие. Но молчаливое перемирие. И в этой хрупкой тишине рос один-единственный, упрямый вопрос: что, если он прав? Что, если можно посадить цветок даже здесь?