Часть 3

Прошло несколько дней. Тягостных, наполненных молчанием, которое было гуще прежних насмешек. Книга стихов лежала на её столе, иногда открытая, чаще — закрытая, как будто стыдясь своего присутствия. Деревянный ирис Фадиме переставляла с места на место, то пряча в шкатулку, то вновь выставляя на вид. Дождь не утихал, запирая их в башне вместе. Однажды вечером, когда ветер выл в трубах, а огонь в камине казался единственной живой точкой во вселенной, Фадиме не выдержала. Она сидела в кресле у огня, укутавшись в шаль, и смотрела не на пламя, а на деревянный цветок, зажатый в ладони. — Почему именно ирис? — спросила она тихо, не оборачиваясь. Голос звучал хрипло, будто ей пришлось раскрошить застрявший в собственном горле кусок льда, чтобы издать звук. Исо, сидевший за столом с картами владений, вздрогнул. Он не ожидал вопроса, он уже привык к её молчанию. — Он растёт на болотах, — так же тихо ответил он, откладывая перо. — В самых трудных, гиблых местах. И при этом он прекрасен. Упрямый. Как ты. Она медленно повернула голову. В свете огня черты её лица казались мягче, размывая края насмешливого изгиба губ. — Ты сравниваешь меня с болотным цветком? Это новая тактика? Оскорбить изысканно? — Это констатация факта, — он встал и подошел к камину, но не сел, а прислонился к каменной опоре, соблюдая дистанцию. — Ты выросла в ненависти, как тот цветок в трясине. И всё равно… ты есть. Ты реальна. И в этом уже есть своя дикая красота. Фадиме сжала деревянную резьбу так, что сучки впились в кожу. — Ты говоришь как безумец. — Возможно. Но это моё безумие. Она замолчала, глядя на огонь. Потом, почти неосознанно, протянула руку к книге стихов, лежавшей на столике рядом. — Этот стих… про звёзды, что падают в море. Ты подчеркнул его. Почему? Он замер. Казалось, она коснулась самого сокровенного. — Потому что это бессмысленно, — глухо сказал он. — Звезда не должна гаснуть в чужих водах. Это несправедливо. Но это происходит. Как и многое другое. «Как наша свадьба», — незримо повисло в воздухе. — Я всегда думала, тебя волнуют только тактика, земли, долг, — сказала Фадиме, и в её голосе не было яда, только усталое любопытство. — Долг — это внешнее. Это плащ, — он провел рукой по воздуху. — Под ним… под ним человек. Со своими глупыми, ненужными в нашей войне мыслями. Он сделал шаг, опять не к ней, а к окну, глядя в чёрную мокрую тьму. — Я устал, Фадиме. Не от тебя. От того, что ношу этот плащ. И от того, что ты видишь в нём. Она встала. Шаль соскользнула на пол, но Фадиме не подняла её. Она подошла к столу, где лежали его карты, его перо и, казалось, весь его мир. Остановилась рядом с Исо у окна, смотря не на него, а на своё отражение в темном стекле, смешанное с его силуэтом. — А что я должна видеть? — её шёпот был едва слышен над завыванием ветра. — Что угодно. Только не врага. Смотри на человека, который… который боится этой тьмы за окном не меньше твоего. Которому тоже одиноко в этой каменной клетке. Она обернулась. Их разделяло меньше полуметра. Так близко она не подходила к нему с той самой первой ночи. — Я смеялась над тобой, — сказала она прямо. — Я знаю. — Я хотела, чтобы тебе было больно. — Мне было больно. Она искала в его глазах ложь, злорадство, триумф, а видела только усталость и правду. Ту самую, что грызла и её изнутри. — Что мы делаем? — прошептала Фадиме, и это был уже не вопрос ему, а вопрос к вселенной, к дождю, к нелепой судьбе. — Мы выживаем, — ответил он. — А может, пытаемся начать жить. Я не знаю. И тогда Фадиме сделала то, чего не планировала: протянула руку и коснулась тыльной стороной пальцев его ладони, лежащей на холодном камне подоконника. Легко, как касание мотылька. Навряд ли примирительно, скорее это был жест исследования. Будто признания его реальности. Ты есть. Твоя кожа тёплая. Твоя боль — не вымысел. Исо задержал дыхание. Он не двинулся с места, будто боялся спугнуть редкую, пугливую птицу. — Ты… — начала она и замолчала, отводя взгляд. — Да? — его голос сорвался на хрип. — Ты мог бы… рассказать мне ещё один стих? — она произнесла это так быстро и так смущенно, будто признавалась в слабости. А может это и было признание. — Тот, что не про звезды. Про что-нибудь… тёплое. Он медленно, очень медленно развернул ладонь, позволив её пальцам коснуться его самого, его кожи, его жизни. Не сжимая, не хватая, просто предлагая. — Есть один, — сказал он так тихо, что ей пришлось сделать шаг ближе, чтобы расслышать. — Про очаг в пустом доме. Про то, как одного полена и одной искры иногда достаточно, чтобы отогреть тьму. И он начал рассказывать. Просто рассказывать по памяти, глядя не в книгу, а на её руку, лежащую в его руке. А за окном лил дождь, стирая границы, и огонь в камине трещал, отбрасывая на стены одну-единственную, общую тень.