Часть 6

Прошли недели. Холодная весна наконец вступила в свои права, пробиваясь зелёными побегами в расщелинах камней и выгоняя из земли робкие подснежники. Заключение в башне сменилось относительной свободой — они могли выходить в замковый сад, ещё голый, но уже пахнувший сырой землей и надеждой. Их дни выработали новый, странный ритм. Днем они исполняли долг: присутствовали на советах, где под их ногами, как под тонким льдом, бушевала старая ненависть. Они сидели рядом, сохраняя холодную учтивость, и только случайное касание руки под столом, быстрый взгляд, наполненный скрытым смыслом, напоминали о том, что происходит ночью. А ночью... Ночью крепость их комнаты становилась отдельной вселенной. Они читали вместе. Спорили о стихах и истории. Иногда Фадиме снова пыталась надеть маску насмешки, но она уже не прилегала, как прежде, и слетала при первом же тихом вопросе Исо: «Это правда? Или тебе просто страшно?» Однажды вечером, когда последний снег таял за окном, превращаясь в хрустальные капли, Исо учил её фехтовать. — Это бессмысленно, — фыркнула она, неловко держа тренировочную шпагу. — Мои братья учили меня другим приемам. Более... эффективным. — Эффективным для убийства из-за угла? — спросил он спокойно, поправляя её хват. — Я учу тебя драться честно. На случай, если мне придется защищать тебя в открытом поле. — Зачем? — она попыталась вывернуть оружие, как показывал её брат, но он легко парировал, и его клинок легонько щелкнул её по ребрам. — Потому что ты моя жена. — Его ответ был прост, как удар сердца. — По принуждению! — А теперь? — он отступил на шаг, опустив шпагу. — Сейчас, в эту минуту, это принуждение? Фадиме тяжело дышала, не от физической нагрузки, а от нахлынувших чувств. Нет. Не сейчас. Сейчас это была её воля — стоять здесь, с глупой деревянной шпагой, слушать его терпеливые объяснения, ловить его взгляд, полный не учительской строгости, а чего-то бесконечно более глубокого. Фадиме бросила шпагу — она не умела проигрывать красиво. — Я устала, — заявила она, отворачиваясь. — Фадиме, — он положил руку ей на плечо. Она вздрогнула, но не стряхнула её. — Оставь меня. — Нет. Она обернулась, и в её глазах снова вспыхнул старый, знакомый огонь — но теперь в нём горела не ненависть, а отчаяние. — Чего ты от меня хочешь? Добился уже всего! Я здесь. Я не кричу на тебя. Я... я позволяю тебе трогать себя. Чего ещё? Полного обожания? Рабской преданности? Его лицо исказилось от боли, будто она ударила его по-настоящему. — Я хочу, чтобы ты перестала бояться самой себя. И того, что чувствуешь ко мне. — Я ничего к тебе не чувствую! — выкрикнула она, но голос предательски дрогнул. — Лжёшь. — Он шагнул вперёд, заставляя её отступить к стене. — Ты боишься этого чувства больше, чем когда-то боялась меня. Потому что ненавидеть — просто. А это... это непонятно. Это опасно. — Замолчи! — Нет, ты будешь слушать. Каждое утро ты просыпаешься и пытаешься заставить себя ненавидеть меня снова. И каждый вечер ты проигрываешь. Я вижу это. Я вижу, как ты ищешь меня взглядом, когда входишь в комнату. Как ты отодвигаешься, когда наша служанка ставит тебе вино, но пьешь из моей чаши, не задумываясь. Как ты засыпаешь, только когда я читаю тебе, и твоя рука ищет мою во сне. Он говорил тихо, но каждое слово било точно в цель, разбивая последние укрытия. — Это не любовь, — прошептала она, и в её глазах стояли слезы. Она не плакала с детства. — Это... привычка. Смирение, принятие своей участи. Что угодно! — Назови это как хочешь, — он прижал ладонь к стене рядом с её головой, заключая её в пространство, состоящее только из него. — Но ответь мне. Если бы завтра твой клан объявил, что мир расторгнут и ты свободна... ты смогла бы уйти? Просто взять и уйти от меня? Её молчание было долгим и мучительным. Фадиме смотрела куда-то на мужскую грудь, губы её дрожали. — Я... — голос сорвался. Она сглотнула. — Я бы осталась. Ради мира. — Ещё раз, — потребовал Исо, наклонясь так близко, что она почувствовала его дыхание на своих губах. — Скажи мне правду. Только правду. Слёзы наконец прорвались и покатились по щекам, оставляя мокрые, блестящие дорожки. Фадиме зажмурилась. — Я бы осталась, — выдохнула она, и это было похоже на стон. — Потому что мысль о том, чтобы не услышать вечером твой голос... чтобы не увидеть, как ты улыбаешься этому глупому солнечному зайчику на стене... чтобы эта комната снова стала просто комнатой, а не... не... — Не домом? — тихо подсказал он. Она кивнула, не в силах выговорить слово. Всё тело её сотрясали беззвучные рыдания от стыда, облегчения и ужаса. — Фадиме, — требовательность в его голос растаяла, делая тот мягким, как тёплый воск. Исо обнял её, прижал к себе, а она вцепилась в него, как в спасительный якорь, пряча мокрое лицо на его груди. — Моя упрямая, дикая, прекрасная правда. — Я ненавижу тебя, — всхлипнула она в его рубаху. — Знаю. — И я... Фадиме замолкла, набираясь мужества, а Исо не торопился. Просто гладил её волосы, обнимая крепче. — И я, наверное... люблю тебя, — прошептала она так тихо, что он скорее угадал, чем услышал. — Проклятый ты человек. Проклятый. Это ужасно. Это не должно было случиться. Он отстранился ровно настолько, чтобы поднять её подбородок. Его глаза светились таким невыносимым счастьем и нежностью, что ей захотелось снова спрятаться. — Это лучшее, что случилось со мной за всю мою жизнь, — сказал он твёрдо. —И я... я влюбился в тебя, наверное, в тот самый миг, когда ты рассмеялась мне в лицо. Потому что даже твой смех был живей, ярче и честней всей придворной лести в мире. Я люблю тебя, Фадиме. Каждую твою колючку. Каждую тень страха в твоих глазах. Каждый порыв ярости и каждую редкую улыбку. Я люблю тебя. Фадиме смотрела на Исо, а стена внутри неё окончательно рухнула, не оставив после себя ничего, кроме облегчения и странной, щемящей радости. — Значит, мы оба дураки, — прошептала она. — Влюбленные дураки, — поправил он и наклонился, чтобы поцеловать её. На этот раз в её ответе не было ни страха, ни неуверенности. Была та же яростная, всепоглощающая правда, что и в её признании. И сам поцелуй был признанием, пусть и бессловессным. После, Фадиме не отрываясь, смотрела ему в глаза, а на её мокрых ещё ресницах играл огонь из камина. — Что же нам теперь делать? — спросила она уже без страха, с лёгким, почти счастливым недоумением. —Жить, — просто сказал Исо, прижимая её ладонь к своей щеке. — День за днем. Ссориться иногда, наверное. И мириться. Строить наш дом на этом проклятом болоте. Растить наш мир. Начнём с этой комнаты. Она улыбнулась. Искренне, тепло, даже нежно. И вовсе не потому что того требовала привычная насмешливая маска, а оттого, что никак не могла сдержать чувство, распирающее грудь. — Это звучит... невыносимо сложно. — Со мной рядом, вынесем, — он пообещал. И Фадиме поверила. И не потому, что так должно было быть, не потому, что Исо был сильным, а просто... Потому что любила. И была любима. И этот хрупкий, невероятный цветок, проросший сквозь кровь и камень, оказался сильнее всей вражды в мире, сильнее всего на свете. Совсем как упрямый синий ирис, расцветший вопреки на гиблом болоте.