Часть 5

Они так и стояли, пока дыхание не перестало дрожать, а сердцебиение не успокоилось до глухого, ровного гула в ушах. Но даже когда пульс замедлился, в воздухе повисло напряжение. Совсем новое, трепетное, неловкое. Как будто в их руках оказался невиданный хрустальный шар и теперь оба боялись пошевелиться, сделать неверное движение и разбить вдребезги. Исо первым нарушил неподвижность. Он не отпустил Фадиме, но его объятие стало не таким жестким, мягче оберегающим. Губы его коснулись её волос у виска в лёгком, почти незаметном прикосновении. — Ты дрожишь, — прошептал он. — Холодно, — автоматически солгала она, глубже пряча лицо у его шеи. — Лжешь, — в его голосе прозвучала слабая, но искренняя улыбка. — В камине жарко. И ты – тоже. Горишь. Он был прав. Вся она горела изнутри. От стыда? От страха? От этого нового, пугающего чувства, которое разливалось по жилам вместо привычной желчи. Она отстранилась, но не вырвалась. Её руки всё ещё сжимали ткань его рубахи. — И что теперь? — Фадиме спросила, глядя куда-то в район его ключицы. Смотреть в глаза было невыносимо. Там она могла увидеть своё отражение — растерянное, беззащитное. — А что было раньше? — он осторожно провел большим пальцем по её щеке, смахивая несуществующую пылинку. —Мы стояли, слушали дождь. Можем продолжить. Или можем сесть. Он сделал шаг назад, отпустив её талию, но поймав её руку в приглашении. И Фадиме позволила. Позволила ему повести себя к креслу у камина, широкому и единственному. Позволила усадить себя рядом, между подлокотником и тёплым мужским телом так, чтобы они с Исо соприкасались бёдрами, плечами, но она всё ещё смогла бы почувствовать свою отдельность. Если бы захотела. Фадиме прижала колени к груди, обхватив их руками, сделавшись маленькой и закрытой. Но боком она привалилась к мужу, ища тепла его плеча. — Я не умею… быть мягкой, — сказала она в пустоту перед собой. — Мне не нужна мягкость, — он обвил её плечо, и его пальцы начали медленно, почти невесомо гладить её руку от локтя до запястья. — Мне нужна правда. Даже если она... колет. Как сегодня. Ты была правдива. — Я испугалась, — это признание, казалось, вырвалось само по себе, с судорожным выдохом. — Это и есть правда. Я тоже. Боюсь, что утром ты проснёшься и снова увидишь во мне только врага. Она наконец повернула к нему лицо. В её карих глазах отражался огонь. — А если увижу? — спросила она без вызова, с искренним любопытством к самой себе. — Тогда я буду ждать следующего вечера. И следующего дождя. Я научусь вызывать дождь заклинаниями, если понадобится. Из неё вырвался звук, нечто среднее между всхлипом и смешком. И Фадиме снова спрятала лицо, на этот раз в складках его рубахи на плече. — Дурак, — пробормотала она, но в этом слове уже не было прежнего яда. Была какая-то нежность, которая пугала её ещё больше. — Твой, — напомнил он, и его пальцы сплелись с её пальцами, лежавшими на её колене. Они долго сидели вот так, молча. Огонь догорал. Фадиме чувствовала, как веки налились тяжестью, но спать было страшно. Сон означал конец этому хрупкому перемирию, а потом утро и суровую реальность. — Почитай мне ещё, — попросила она, уже почти во сне. — Что? — Всё равно что. Твой голос… он убаюкивает. Он улыбнулся, почувствовав, как что-то тёплое и огромное распирает ему грудь. Осторожно наклонился, достал с пола книгу стихов, которую она так и не открыла сегодня. — Хорошо, — Исо открыл книгу наугад и начал читать. Негромко, монотонно, превращая строки в колыбельную. Фадиме слушала, постепенно расслабляясь. Её тело стало тяжёлым, доверчиво привалившимся к нему. Когда он закончил одно стихотворение и начал другое, её дыхание стало глубоким и ровным. Замолчав, Исо так и не шелохнулся, боясь потревожить её сон. Его рука онемела под её головой, но он и не думал что-то делать. Просто смотрел на её спящее лицо — беззащитное, умиротворенное, без следов привычной горькой складки у рта. Он видел девушку у ручья, что смотрела на дикие, синие ирисы. Ту, что была до вражды. Или ту, что могла быть после. Осторожно, чтобы не разбудить, Исо наклонился и коснулся губами лба Фадиме. — Спи, моя колкая правда, — прошептал он в темноту. — Я здесь. А за окном дождь окончательно стих, и в прорезе между тучами выглянула единственная, яркая звезда. Яркая, как искра в потухшем очаге, как обещание. Хрупкое, немыслимое, но — обещание. Они оба сделали шаг. Пусть не к миру между кланами, но к миру между двумя сердцами в одной комнате. И для начала этого было достаточно.