Страсть и война

Тишина в загородном доме после той ночи была обманчивой. Как гладкая поверхность озера, под которой бурлят подводные течения. Ангелина проснулась с ощущением, что ее кожу сняли, обнажив все нервные окончания. Каждое воспоминание о вчерашнем — пожар, его руки, ее слезы, исповедь — било током стыда и странного облегчения. Она бродила по дому в халате, избегая зеркал, но чувствуя на себе незримый взгляд. Его взгляд. Он уехал на рассвете, оставив только записку на кухонном столе: «„Версалю“ нужна хозяйка. А тебе — отдых. Вернусь вечером». Подпись — просто «М». Она злилась на эту бесцеремонность. И в то же время ловила себя на том, что ждет вечера. «Версаль» восстанавливали. Ущерб был значительным, но не смертельным. Ангелина, вернувшись через день, погрузилась в работу с удвоенной яростью, пытаясь зацементировать трещины в собственной броне деловыми решениями и приказами. Но что-то изменилось. Когда она проходила по залу, ее взгляд иногда невольно искал тот самый столик в баре. И находил его пустым. Он появился только через три дня. Такой же собранный, в безупречном темно-сером костюме, но что-то в его осанке было иным. Меньше вызова, больше… определенности. Он не стал прямиком идти к ней. Он снова сел за свой столик, заказал виски, но не пил его, а вертел бокал в пальцах, глядя на золотистую жидкость. Ангелина наблюдала за ним полчаса из кабинета, прежде чем принять решение. Она вышла, ее каблуки отстукивали тот самый, знакомый ему, властный ритм. Она остановилась у его столика, скрестив руки — классическая поза защиты. — Проверяете, насколько быстро мы восстановились? — голос ее был ровным, профессиональным. Но в глубине зеленых глаз плавали осколки вчерашней уязвимости. Максим поднял на нее взгляд. Не торопясь. — Нет. Ждал, когда ты снова наденешь этот панцирь. Чтобы поговорить с тобой, а не с твоей тенью. Ее щеки слегка залились румянцем. — В моем кабинете. Через пять минут, — бросила она сквозь зубы и развернулась, не дожидаясь ответа. Он вошел без стука, закрыв за собой тяжелую дверь. Кабинет пахло свежей краской и старыми книгами. Она стояла у окна, спиной к нему, наблюдая, как зажигаются огни города. — Ты сказал: «следующий раунд». Так что же ты хотел рассказать? — начала она, не оборачиваясь. — Почему ты, успешный, казалось бы, мужчина, преследовал хозяйку казино, как мальчишка? Он молча подошел к бару, налил два коньяка — ей и себе. Поставил бокал рядом с ней на подоконник. — Потому что я выиграл свою войну и оказался в пустоте, — сказал он просто. — А ты… ты была первым живым существом в этой пустоте за долгие годы. Ты не смотрела на меня как на кошелек или угрозу. Ты смотрела как на мусор. И в этом была… честность. Он сделал глоток, закинув голову. Мускулы на его шее напряглись. — Мой партнер. Сергей. Мы начинали вместе, с нуля. Я — мозги и риски. Он — связи и улыбка. — Максим повернулся к ней, оперся спиной о стену. — Мы стали большими. И он решил, что моя доля слишком велика. Что я — балласт. Шрам, — он провел пальцем у своего виска, — это не драка в баре. Это «несчастный случай» на стройке нашего нового объекта. Падающая балка. Очень вовремя. Ангелина медленно обернулась. Ее глаза были прищурены. — Он подстроил? — Он стоял и смотрел, — голос Максима стал плоским, металлическим. — А потом подошел, когда меня увозили, и сказал: «Держись, браток». В его глазах не было ни капли сожаления. Только расчет. Я выжил. И я… я раздавил его. Не физически. Финансово, юридически, морально. Оставил без гроша, без имени, выгнал из страны. Я выиграл. Он отставил бокал, подошел к ней вплотную. Не для угрозы. Чтобы она видела его глаза. — И в тот самый день, когда пришло подтверждение, что он сломлен, я сел в своём офисе, с видом на весь город, который считал своим, и понял: мне некому сказать об этом. Некому разделить эту победу. Некому просто спросить: «Макс, как ты?» Только стены, дорогая мебель и тишина. Такая громкая, что хочется разбить все вдребезги. Поэтому я напился. Поэтому пришел сюда, в самый шумный, самый живой ад, какой только знал. И увидел тебя. Он взял ее руку. Нежно, но так, что она не могла вырваться. — Ты была не просто красивой женщиной. Ты была как я. Одиноким капитаном на тонущем корабле своей победы. И в твоих глазах я прочитал ту же боль. Тот же вопрос: «И это все?» Ангелина не отводила взгляд. Она слышала не слова, а музыку за ними — мелодию тотального, выстраданного одиночества, которая была так знакома. — И что ты теперь хочешь, Максим? — ее голос дрогнул. — Пожалеть друг друга? Собрать клуб одиноких и успешных? — Нет, — он резко встряхнул ее руку. — Я хочу, чтобы ты перестала притворяться, что тебе не больно. Я хочу, чтобы ты перестала меня бояться. — Я тебя не боюсь, — выдохнула она, но в ее глазах был вызов, а не уверенность. — Боишься, — он наступил еще ближе, их тела почти соприкасались. Он чувствовал исходящее от нее тепло, запах ее кожи — духи и что-то неуловимо ее. — Боишься того, что будет, если мы перестанем врать. Если я поцелую тебя прямо сейчас. Если ты ответишь. Это было уже не разговор. Это был ультиматум. Бросок костей на зеленое сукно их общей боли. Ангелина замерла. Вся ее логика, весь ее опыт кричали: «Опасность! Оттолкни!». Но что-то другое, глубокое, дикое и задавленное годами одиночества, рвалось наружу. Этот мужчина видел ее нагую — не тело, а душу. И не сбежал. Он стоял здесь и требовал большего. — Не смей… — начала она, но голос предательски сорвался. — Смею, — прошептал он. И он поцеловал ее. Это не было нежностью. Это было столкновение. Взрыв. Он притянул ее к себе одной рукой, вцепившись в ее волосы у затылка, а другой прижал к себе так, что она почувствовала всю его силу, все напряжение. Его губы были жесткими, требовательными. Она не отдалась — она набросилась в ответ. Все ее отчаяние, вся злость, все накопленное годами желание близости, которое она отрицала, вырвались наружу в этом поцелуе. Они кусали друг друга за губы, борясь за воздух и за главенство, их тела сплетались в яростном, неловком танце среди дорогой мебели. Это была не ласка. Это была битва за право не быть одинокими. Признание, вырванное силой. Когда они наконец оторвались, оба дышали как загнанные лошади. Ее помада была размазана, его губа слегка кровоточила. Она смотрела на него, и в ее глазах бушевала буря — ярость, страх, потрясение и первобытное торжество. — Вот что ты хотел? — просипела она, ее грудь высоко вздымалась под шелком блузки. — Да, — хрипло ответил он, не отпуская ее. — И еще больше. И он снова поцеловал ее, но уже иначе — не с яростью, а с голодом. А она, обвив руками его шею, ответила ему тем же. Потом она никогда не могла вспомнить, как оказались на широком кожаном диване в углу кабинете. Как летели пуговицы, как рвался шелк. Это было не любовное соитие, а исследование ран, жажда подтвердить, что другой жив, что он тоже чувствует. Он срывал с нее одежду не с грацией любовника, а с торопливой жадностью утопающего, хватающегося за соломинку. И она отвечала тем же, расстегивая его ремень, срывая рубашку, ее пальцы скользили по шраму на его виске, по старым рубцам на его теле — немым свидетельствам его битв. Когда не осталось преград, он остановился на мгновение, глядя на нее — пышную, реальную, дышащую, с разбитыми губами и глазами, полными тьмы и огня. — Ты уверена? — спросил он, и в его голосе впервые зазвучала неуверенность, забота. В ответ она притянула его к себе, впиваясь ногтями в спину. — Перестань спрашивать. Их соединение было резким, почти болезненным, но ни один из них не вскрикнул от боли. Это было падением в пропасть, на дне которой, наконец, не было одиночества. Движения их были не плавными, а отчаянными, будто каждый пытался доказать другому и себе: «Я здесь. Я жив. Я чувствую». Это был не секс. Это была клятва, высеченная на телах яростью и болью. Страсть, как пожар, сжигала все на своем пути, оставляя пепел и чистоту. И только под утро, когда первый бледный свет пробился сквозь жалюзи, они лежали, изможденные, сплетенные в один клубок конечностей и простыней. Его рука тяжело лежала на ее талии, ее голова покоилась на его груди, слушая ровный, наконец-то спокойный стук его сердца. Он провел ладонью по ее спутанным черным волосам, нежно, почти несвойственно ему. — Что мы наделали… — прошептала она в темноту, но в ее голосе не было сожаления. Было изумление. — Сделали то, что должны были сделать давным-давно, — тихо ответил он, целуя в макушку. — Перестали притворяться. Она подняла голову, чтобы посмотреть на него. Без грима, уставшая, она казалась моложе и беззащитнее. Но в глазах светилась новая, твердая искра. — Это не решит наших проблем. — Знаю. Но теперь у меня есть ради кого их решать. И есть с кем сойти с ума. Она опустила голову обратно на его грудь и закрыла глаза. И впервые за много лет заснула не одна, чувствуя тяжесть чужого, но такого родного тела рядом, и не боясь этого. Утром она проснулась первой. Свет уже заливал кабинет, выхватывая следы их ночного безумия — разбросанную одежду, опрокинутый бокал. Он спал, его лицо в расслаблении потеряло суровость, шрам у виска казался просто бледной полоской. Она смотрела на него и думала, что теперь все изменится. Появится нежность, покой, понимание. Она еще не знала, что самые тяжелые войны начинаются не между врагами, а между теми, кто решил быть вместе. Их миры, такие хрупко соединившиеся этой ночью, готовились к новому, куда более жестокому столкновению.