Там где время не течет

Зимний ветер кружил вокруг старого дома, с воем налетая на его потемневшие стены и яростно ударяя по стеклам, будто пытаясь проникнуть внутрь и нарушить зыбкий покой внутри. Окна дрожали и тихо позвякивали, рамы скрипели от холода, а снежные вихри, подхваченные порывами, закрывали и без того тусклый свет солнца. Я ковырял не самую аппетитную массу остывшей гречки, пытаясь придать ей какой-то сносный вид, но попытки были заведомо тщетны. Оставив это дело, я отодвинул тарелку и повернул голову в сторону окна, пытаясь разглядеть внешний мир сквозь узоры инея.   Маленькая фигура пробиралась сквозь сугробы, осторожно открыла калитку и направилась в сторону входной двери. Через секунду она открылась.   —Тоша, я дома!— Послышался голос Оли   —Привет Оль, как дела? Где была?   —Ой, Тош, ты не поверишь! Я такую красивую лисичку видела! Она такая рыжая-рыжая была, как те мандарины, что нам мама неделю назад привезла. Но вот носик у неё был чёрный, а кончик хвостика — белый! А так-то она вся рыжая была, и она так смешно прыгала в сугроб, будто на батутах. И всё время за мной шла -- я бы хотела её покормить, но вот ничего не взяла с собой.—Оля увлечённо рассказывала, спешно снимая верхнюю одежду. Затем она быстро прошмыгнула наверх, даже на секунду не остановившись у прохода на кухню. Так что я её даже мельком не увидел.   —Оль… — Тихо сказал я, проталкивая его сквозь сухую слизистую горла.   —Что? — Послышался приглушенный голос со второго этажа.   —Прости меня Оль. — Я настойчиво разглядывал пятна на скатерти. В затылок били солнечные лучи: они пробивались сквозь узоры на стекле и нагревали мою макушку.   —Простить? За что? Ты что смотрел мультики без меня?! Или же сам съел всю сгущенку?! —голос сестры стал обиженным.   —Прости меня Оля. Умоляю, прости меня! — Пятна на скатерти постепенно размывались за пеленой навернувшихся слёз. Солнце стало бить по макушке ещё сильнее, нагревая волосы и кожу головы - будто тебе на голову поставили резиновую грелку, наполненную кипятком.   —…—Больше никаких звуков не доносилось со второго этажа.   —Прости меня пожалуйста! Я такой дурак! Я не смог ничего сделать, я бесполезный брат. Я такой слабак.— Маленькие ручейки протекали по щекам и смыкались на подбородке. На скатерти оставались идеально круглые мокрые следы от слёз. Затылок уже горел, будто на голову вылили раскалённый свинец.   Подняв голову, я понял, что это не солнце так сильно пекло мне затылок. Оказалось, я сижу в кухне, объятой огнём, а на голову мне медленно капает смола с потолка. Быстро поднявшись, я рванул на второй этаж, попутно обжигаясь о языки пламени.   —Оля!— Хрипло крикнул я. Дым заполнил лёгкие, не давая нормально дышать и говорить, вызывая болезненные приступы кашля.   —Оленька где ты?!— Я метался из комнаты в комнату, заглядывал в каждый угол, открывал каждую дверцу шкафов, сдергивал полыхающие шторы. Мои руки покрывались волдырями, ноги горели в буквальном смысле, но я продолжал судорожно искать мою сестру.   —Оля-я-я!!!— Упав на колени, я издал истошный крик, словно раненый ястреб, цепляющийся когтями за последний порыв ветра. В этот момент на меня начали обрушиваться обломки потолка: тяжёлые бруски старой полыхающей древесины падали, придавливая своим весом, ломая кости и выкручивая суставы, сжимая грудную клетку и выдавливая последний хрип, будто сама смерть пыталась заглушить мой голос.   —ОЛЯ-Я-А-А!!!—Я сорвал с себя одеяло и вскочил посреди маленькой пыльной комнатки, чуть не зацепив разбросанные по стеллажам тряпки, ведра и швабры. Стеллажи, плотно прижатые к стенам, делали и без того тесное помещение ещё теснее, превращая его в душный, неуютный склад. В углах скапливалась пыль, на полу лежали подсохшие тряпки, старые перчатки, а от затхлого воздуха перехватывало дыхание. Свет проникал только из-под щели между дверью и полом, отбрасывая узкую полосу тусклого света на беспорядок: ведра стояли на боку, швабры стояли по углам плотно прижатые друг к другу, словно напуганные дети от моего вскрика, а старые тряпки свалены в бесформенные комки. Комнатка пахла влажной древесиной, пылью и заброшенной чисткой, и казалось, что здесь время замерло, оставив всё в этом полумраке до следующей уборки.   —Оля…— Через секунду, поняв, где я нахожусь, я издала еле слышимый хрип и вновь упала на пыльный пол, свернувшись калачиком и покрываясь мелкой дрожью при каждом вздохе. Слёзы текли единым потоком, не думая остановиться. Мелкая лужица, наполняясь моими слезами и перемешиваясь с тонким слоем пыли, превращалась в грязную водицу, медленно растекавшуюся по полу. Она уже начала касаться моей щеки, оставляя грязный след, будто от сажи.   Я даже не думал пошевелить пальцем. Лежал безвольно, ощущая, как каждая мышца стягивается, сжимается и трещит от напряжения, будто тысячи иголок одновременно впиваются в спину, грудь и конечности. Лицо горело, щеки мокрые и липкие от слёз, глаза щипало от пыли и мусора, оседающего на веках и ресницах. Дыхание было прерывистым, резким и мучительным — каждый вдох словно продавливал грудную клетку, заставляя сердце биться быстрее, а лёгкие горели, будто наполненные раскалённым песком.   Я пытался поднять голову, но она ощущалась тяжёлой, словно наполненной свинцом. Иногда я переставал дышать совсем, сжимая шею руками, ногти врезались в кожу, оставляя красные полосы и жгучую боль, которая отдавалась по всей голове. Потом судорожно хватал воздух, ощущая, как пыль и мелкие частицы оседают в носу и горле, вызывая резкий, колющий кашель, будто дыхательные пути рвут меня изнутри. Слёзы текли непрерывным потоком, смешиваясь со слюной и пылью. Липкая грязь стекала по щекам и подбородку, капала на пыльный пол, создавая больше мутных лужиц. Пот липко стекал по спине, груди и волосам, кожа ощущалась мокрой и раздражённой, каждый контакт с одеждой или посторонними предметами причинял дополнительный дискомфорт. Ноги горели от напряжения и усталости, пальцы сводило судорогой, руки тряслись, пытаясь удержать хотя бы минимальное движение.   Я снова начинал всё сначала — резкие хрипы, короткие вдохи, писк и протяжное мычание, слипшаяся слюна, прилипшая к губам и зубам, липкие волосы на лице. Комната, тесная и душная, будто сжимала меня со всех сторон. Каждое движение доставляло боль, каждый вдох — ощущение, что грудная клетка трескается, а тело покрывается липкой грязью.   Я лежал на спине, разглядывая пылинки, которые медленно кружились в тусклой полоске света под дверью. Казалось, что они смеются надо мной, как живые, а сама комната поглощала меня полностью — воздух липкий, запах сырости и пыли въелся в ноздри, кожу и волосы, каждый вдох оставлял на языке вкус пота, слёз и грязи. Я ощущал своё тело по частям: грудь сдавлена, ноги горят, руки дрожат, голова раскалывается, но не мог сдвинуться, погружённый в собственную боль и ужас, как в вязкую, тягучую бездну.   Из этой бездны меня вытащил мочевой пузырь, давивший на остальные органы и принуждавший к походу в туалет. Медленно встав, я осторожно приоткрыл дверь и заглянул сквозь щель: в коридоре не было ни души. Да и откуда здесь взяться людям? Сейчас лето - какой больной станет гулять по школе летом.   Но расслабляться было нельзя, и я настороженно крутил головой, выискивая хотя бы намёк на человеческое присутствие. Так никого и не заметив, я осторожно покинул своё укрытие и быстрым шагом направился в мужской туалет. Убедившись, что помещение пусто, я запер дверь прихваченной шваброй и лишь тогда позволил себе перевести дух, избавляясь от болезненного давления внизу живота.Закончив, я неторопливо развернулся к ряду умывальников и уставился на старый кран, потускневший под слоем бледно серого налёта. Невольно возник вопрос: когда же школу начнут приводить в порядок? До начала занятий оставалось меньше недели, а признаков хоть какой-то работы по-прежнему не наблюдалось.   Открыв кран, я уставился на тонкую струйку воды. Поднёс к ней руку — меня обдало холодом, который пробирался сквозь пальцы, продирался по костям кисти и бил кувалдой неприятной боли по позвоночнику, поднимаясь к груди и дальше, к голове. Горячую воду здесь не подавали даже зимой, а летом — тем более. Но нужно было решать: либо умыться после той истерики в кладовой, либо так и оставить грязное лицо и перепачканную футболку со штанами, будто я какой-то домовой Кузя. Я выбрал компромисс — быстро умыл лицо и шею, яростно растирая кожу ладонями, словно это могло хоть немного согреть воду. Лицо и шея горели, будто от того кошмарного пламени, а мелкие ранки, оставленные ногтями, тут же дали о себе знать. Каждый раз, когда я подносил к коже эту холодную, словно жидкий лёд, воду, боль вспыхивала заново, резкая и жгучая, заставляя морщиться и сжимать зубы.   Закрыв кран, я громко выдохнул — так, словно только что вылез из проруби посреди зимнего озера. От зеркал я отпрянул, даже не взглянув на собственное отражение, приоткрыл дверь туалета. Проведя привычную «разведку» пустот коридора, я убедился, что вокруг по-прежнему никого нет, и лишь тогда поплёлся обратно к своей кладовой. Разглядывая пейзаж посёлка, раскинувшегося за окном, я невольно задумывался о том, как живут люди, что его населяют. Взгляд скользил по силуэтам детей и взрослых, девушек и парней, лениво разгуливавших по улицам под ярким солнцем, словно клетки крови по венам огромного живого организма. В воздухе, казалось, стоя запах нагретого асфальта и свежескошенной травы. У магазина толпилась компания гопников — будто тромб, образовавшийся из-за болезни сердца, мешающий остальным спокойно купить продукты. Неподалёку хлопала дверь, кто-то смеялся, где-то звякнула бутылка. Чуть дальше виднелась детская площадка: качели скрипели, песок летел из-под ног, а звонкий детский смех разносился по дворам. На лавочках сидели влюблённые парочки, неловко прижимаясь друг к другу; девушки украдкой касались губами щёк своих избранников, щурясь от солнца. Вдоль заборов, на удобных скамейках, расположились бабушки — в платках, с сумками у ног, оживлённо обсуждая болячки, цены и последние новости посёлка. Неподалёку мужики возились с потёртой «Волгой», ругались, вытирали руки о промасленные тряпки, а рядом уже валялся открученный капот. Кто-то явно психанул, решил открутить его и бросить рядом. По дороге шла компания парней с удочками наперевес — они направлялись к лесу и реке, переговариваясь и предвкушая улов. Жизнь в посёлке кипела неторопливо и по-летнему. Дети старались выжать максимум из последних дней каникул, а взрослые — впитать в себя остатки тёплого солнца, пока лето ещё не спешило уходить. Но по дороге меня накрыла жуткая боль: внутренности будто скручивало и выворачивало наизнанку. Хотелось есть — не просто хотелось, а так, что темнело в глазах. Вполне возможно, в столовую уже завезли продукты к началу учебного года. Нужно было спуститься и проверить. Забежав в пыльную комнатку, я прихватил свой протез, поспешно надел его и осторожно начал спускаться на первый этаж. Моё убежище находилось на третьем, в самом дальнем корпусе школы, тогда как столовая располагалась на первом — ровно в центре здания, словно отвечая на никем не заданный вопрос о том, что здесь по-настоящему главное. Я медленно спускался по ступенькам, стараясь не издать ни малейшего звука, боясь быть замеченным. Внимательно вглядывался в коридоры и кабинеты, пугающе и в то же время странно приятно пустые. Шаг за шагом я приближался к цели. Перебежав последний коридор, я наконец оказался у входа в столовую. Из-за двери доносился приглушённый металлический шум кастрюль — кто-то готовил. Сердце неприятно сжалось. Осторожно, почти не дыша, я проник внутрь и направился к стойке выдачи еды. Украдкой заглянув внутрь школьной кухни, я заметил знакомую фигуру и с облегчением выдохнул про себя.   —Ай-яй-яй, девчонка, где же все твои подружки?— Женщина подпевала песне, звучавшей из маленького радио, стоявшего на подоконнике, не замечая ничего вокруг. Она тщательно натирала тарелки, которые потом опускала в огромную металлическую кастрюлю.   —Здравствуйте, теть Света. — Негромко сказал я, стараясь не напугать вовлечённую в работу женщину.   —Ой мамочки! — Она вскрикнула, размахивая руками и чуть не выронив тарелку. —Антон! Зачем же так пугать! Я в свои пятьдесят три чуть инфаркт не схватила. — Она повернулась на меня. Невысокая, немного пухлая женщина, одетая в слишком чистый белый фартук, смотрела своими карими, шоколадными глазами. Каштановые волосы у неё были небрежно собраны под сеткой для волос.   —Извините.   —Ну ладно, ты, наверное, хочешь есть. Я сейчас быстренько тебе разогрею. — Тётя Света смягчилась в лице, опустила тарелку в кастрюлю и направилась куда-то вглубь помещения. Послышался шум — тётя Света начала разогревать на плите что-то на сковороде. Раздалось шипение масла, и кухня наполнилась ароматом гречки и курицы с подливкой. В животе от запаха зашевелилось — он реагировал на ароматы неприятным урчанием и тягучей болью. Вскоре женщина показалась из глубин кухни, неся в одной руке тарелку с моим обедом, а в другой — ломтики хлеба. — Вот, не совсем свежесваренная, конечно, — сказала она, — я её ещё утром приготовила, вот и прихватила. Знаю ведь, что растущему организму нужно много еды и питательных веществ.   —Спасибо вам огромное, теть Свет. — Я осторожно подхватил свою трапезу и направился к столам, стараясь уйти в самый дальний угол, чтобы не смущать женщину своим присутствием и неловким молчанием. Проходя мимо старых парт, служивших обеденными столами, я невольно представлял, как всего через несколько дней это помещение наполнится жизнью. Здесь раздастся скрежет вилок о тарелки, громкое чавканье и глотки остывшего чая. Кто-то захохочет над тупой шуткой про пизду, а под одной из парт появится свежий мат, который встанет в строй рядом с десятками таких же выцарапанных ругательств. Вон там девочки будут тихонько шушукаться о чём-то деликатном, прикрывая рты ладонями, а чуть дальше двое ослов уже готовятся вцепиться друг другу в глотки из-за какой-то ерунды. Но сейчас здесь было пусто и одиноко. Огромное помещение дышало тишиной, и лишь приглушённый голос радио из окна выдачи еды робко разбавлял эту гнетущую, почти звенящую пустоту.  Сев за самый дальний стол и поспешно сняв протез, я принялся есть гречку, жадно поглощая горячую кашу, перемешанную с мелкими кусочками курицы. Я торопливо утрамбовывал всё хлебом и, почти не пережёвывая, глотал, заполняя желудок и наконец утоляя тот самый животный голод, что терзал меня последние десять минут. Крупинки гречки выпадали из переполненного рта и падали на стол. Спустя минут пять я доел всё до последней крошки. Надев протез обратно и прибрав за собой, я вернул тарелку тёте Свете и, коротко поблагодарив, поспешил ретироваться из столовой. Быстро вернувшись на третий этаж, я задумался, чем бы себя занять. Мысль о том, чтобы прибраться в кладовой, где я спал, отпала почти сразу — дело это гиблое: стоит только тронуть пыль, как она поднимается в воздух, и потом остаётся лишь дышать ею. Да и желания заниматься таким не было вовсе. Тихо бродя по коридорам третьего этажа, я свернул в спортзал. Вот это — то, что нужно. Физическая нагрузка мне точно не помешает. Я занялся лёгкой разминкой: прокручивал суставы, делал простые упражнения, разогревая мышцы. Протез, конечно, мешал, но снимать его я не стал. Несколько подходов — приседания, отжимания, бег на месте — и я присел перевести дух. В зале было светло. Солнечные лучи пробивались сквозь сетку на окнах, оставляя на коже простой, но чёткий квадратный узор. Решив, что на сегодня с меня хватит, я тихо вышел из спортзала и направился к туалетам. Сняв с себя пропотевшие штаны и футболку, я бросил их в умывальник и включил кран. Пока тонкая струя воды медленно, но верно замачивала мои лохмотья, я прошмыгнул в кладовую, взял хозяйственное мыло и вернулся назад. Через несколько минут, тщательно выстирав одежду, я отжал её и, всё так же полуголый, выбрался на крышу. Аккуратно расстелив мокрые вещи прямо на чёрной смоле, ровным слоем покрывавшей крышу, я поморщился: конечно, они снова испачкаются и буду в следах от немного расплавленной под солнцем смолы, но им и так уже ничем не помочь. Я делал так не в первый раз и лучшего способа высушить одежду не находил. Зимой с этим было сложнее, но зимой и потеешь куда меньше. Спустившись обратно, я вновь зашёл в туалет и принялся мыться, намыливая тело и обливаясь водой из старой кружки, когда-то найденной в столовой. Я тихо матерился и дрожал от холода. Закончив, мельком взглянул на своё отражение. На мгновение мой взгляд зацепился за короткие волосы, торчавшие на голове, словно жёсткая, неровная шапка. Опустив глаза ниже, я встретился со взглядом собственных радужек — красных, будто воспалённых, обрамлявших зрачки, похожие на чёрные дыры. Это напоминало кровавые пулевые раны на мёртвом теле. Поспешно отвернувшись от зеркала, я лишь с отвращением хмыкнул и вышел из туалета, оставляя за собой стойкий запах хозяйственного мыла и мокрые следы на полу.   Вновь поднявшись на крышу, я подошёл проверить, насколько просохли мои вещи. Они всё ещё были влажными, холодными на ощупь, поэтому я осторожно сел в тени, прижавшись спиной к нагретому бетону. Я раскинул взгляд вдаль, всматриваясь в тёмные силуэты гор. Я не знал, что это за горы — никогда этим не интересовался, — но выглядели они тяжёлыми и внушительными, будто давили на горизонт. Может, Уральские… хотя нет, слишком уж далеко. С крыши школы тайга выглядела иначе. Верхушки деревьев сливались в плотный, неровный ковёр, медленно шевелящийся от ветра, словно живая масса. Сидеть здесь было странно спокойно, будто мир на время забыл обо мне. Просидев так, наверное, часа полтора, я надел почти полностью высохшую, посеревшую от времени футболку и чёрные штаны, такие же тёмные, как смола, на которой они лежали. Медленно спускаясь с крыши, я всё так же лениво ковылял по территории школы, прислушиваясь к собственным шагам. Возле кабинета номер 241 я остановился сам не зная почему. Пять лет назад я проводил здесь почти каждый день, большую часть учебного времени. Сейчас, войдя внутрь, я заметил, насколько всё выглядит чужим и одновременно знакомым, будто место давно меня не ждало. Старые парты стояли всё так же криво, портреты писателей смотрели пустыми глазами. Кабинет литературы пах пылью, высохшим мелом и чем-то затхлым. Я задержал взгляд на столе Лилии Павловны, потом медленно перевёл его на парту Полины, Кати, Ромы, Бяши, Семёна — и только потом на свою. Пройдя между рядами, я тяжело сел на своё бывшее место и несколько секунд просто дышал. Вспомнились зимние дни — холодные, серые, но почему-то живые. Тогда, несмотря на всё дерьмо дома и в школе, я был хоть немного счастлив. Сейчас это чувство казалось почти ненастоящим. Я встал и подошёл к доске. В коробке у неё лежали обломки мела — мягкие, крошащиеся. Я взял первый попавшийся и начал рисовать, не задумываясь. Мел скрипел, рассыпался, пачкал пальцы белой пылью. На доске медленно появлялся пейзаж тайги: сначала горы на фоне, потом всё новые и новые верхушки деревьев, густые, тяжёлые, как шерсть на спине огромного зверя. Когда руки уже были по локоть в меле, я отступил и посмотрел на рисунок. Несколько секунд — и стало ясно, не смотря на всю красоту оставлять его нельзя. Взяв сухую тряпку и стерев всё до грязных разводов, оставив лишь тонкий слой пыли, въевшейся в доску. После этого я просто вышел из класса, тихо закрыв за собой дверь, словно меня здесь никогда и не было.   Вернувшись на третий этаж, я подошёл к окну и машинально прикинул, где сейчас солнце. Оно уже давно миновало зенит и медленно сползало к западу — примерно четыре часа дня. Делать было решительно нечего, и я решил просто лечь в своей кладовке и валяться там, пока сон сам меня не накроет. Открыв дверь, я разложил старое перьевое одеяло, заменявшее мне матрас. Его приходилось перестилать каждый раз — во сне я постоянно сбивал его, запихивая под стеллажи. Я рухнул на одеяло, снял протез и бросил его на ближайшую полку, после чего накрылся более тонким одеялом, сворачиваясь в тесный кокон. Дверь оставил приоткрытой — в надежде что это поможет с летней духотой. Сюда и в учебное время почти никто не заглядывал, а сейчас и вовсе некому было появляться. Я зарылся в одеяло с головой, стараясь выгнать мысли и хоть как-то провалиться в сон. Примерно через час бесплодных попыток сознание всё же отключилось. Снов не было — или они оказались настолько блеклыми, что после пробуждения от них не осталось и следа. Холодного пота тоже не было, а значит, на этот раз обошлось. Я открыл глаза и уставился в узкую полоску света, что робко пробивалась сквозь щель приоткрытой двери. За окном уже стояла ночь. Звёзды редкими точками мерцали в чёрном небе, холодные и далёкие. Поднявшись, я побрёл в туалет, пробираясь сквозь густую тьму школьных коридоров. Лунный свет сюда не доходил, фонари с улицы тоже не помогали — только темнота и гулкая пустота вокруг. Добравшись до нужного места, я кое-как справился со своими делами в полусумраке. На обратном пути желудок напомнил о себе тупой, тянущей пустотой. Я вернулся в кладовую, надел протез и, немного постояв на месте, направился в сторону столовой.   Идти по пустым тёмным коридорам школы в полном одиночестве может показаться жутким — и так оно и есть. Первые сто раз. Потом ты привыкаешь к этим пустынным помещениям, которые не должны быть пустыми. Они не должны быть тёмными, не должны выглядеть так. А если выглядят — значит, что-то пошло не так, и тебя здесь быть не должно. Но я иду. Сквозь эту тьму, не задумываясь о страхе. Я живу в ней уже пять лет кряду. За такое время можно привыкнуть ко многому — даже самые ярые собачницы спустя годы смирятся с котом в доме. Вот и я привык к темноте. Не полюбил её, не сдружился — мы даже толком не познакомились. Я просто научился в ней существовать, дышать, двигаться, не спотыкаясь о собственные мысли. Зайдя в столовую, я заметил свет, сочившийся из окна выдачи еды. Подойдя ближе, понял — тётя Света оставила его специально. На стойке ждали два бутерброда: толстый хлеб, жирно намазанный маслом, докторская колбаса, рядом — овсяное печенье. Я на секунду задержался, прислушался — тишина. Только старое радио где-то далеко потрескивало. Мысленно поблагодарив эту святую женщину, я принялся есть. Хлеб был мягким, податливым, ещё тёплым. Я запихивал куски почти не жуя, глотая слишком быстро, будто боялся, что кто-то отнимет. Справившись с едой, я осторожно пролез в кухню, сполоснул тарелку и выключил свет. Выбрался обратно и направился к выходу. За стойкой охраны дремал Михаил Васильевич — грузный, осевший мужчина лет под шестьдесят. Форменная куртка была расстёгнута, из-под неё торчал выцветший свитер с растянутым воротом. Его голова тяжело клонилась вперёд, подбородок упирался в грудь, а сивые усы слегка подрагивали при каждом неровном вдохе. Лицо было красноватым, одутловатым, словно он спал слишком долго или пил накануне. Из приоткрытого рта вырывалось тяжёлое дыхание, иногда переходящее в тихий хрип, будто внутри что-то мешало воздуху проходить свободно. Казалось, он спит крепко, но в этой крепости чувствовалась обманчивая хрупкость — один лишний звук мог выдернуть его из сна. Я остановился в нескольких шагах и некоторое время просто смотрел, проверяя, насколько крепко он спит. Затем перевёл взгляд на стену с ключами. Ряды крючков, десятки связок, каждая со своим номером. Некоторые места пустовали — будто зубы, вырванные без следа. И тогда я увидел его. Правый нижний крючок. Без подписи. На нём висела не одиночная болванка, а целая связка — тяжёлая, разномастная. Ключи слегка покачивались от сквозняка, едва слышно звякая. Я медленно обошёл стойку, стараясь ступать так, чтобы половицы не скрипнули. Сердце билось где-то в горле. Я протянул руку — и в этот момент охранник шумно втянул воздух, заворочался. Я замер, не дыша, пальцы зависли в паре сантиметров от металла. Прошло несколько бесконечно долгих секунд. Михаил Васильевич что-то пробормотал во сне и снова затих. Только тогда я осторожно снял связку с крючка. Я сжал ключи так, чтобы они не звякнули, и прижал их к груди. Не оглядываясь, я тихо выскользнул из-за стойки и направился к выходу из школы, чувствуя, как напряжение постепенно отпускает.   Выйдя на улицу, я ощутил порыв свежего ночного воздуха, который сразу окружил меня со всех сторон. Я глубоко вдохнул, ненадолго задержал дыхание и так же медленно выдохнул. Потом ещё раз. И ещё. Закончив эту нехитрую дыхательную гимнастику, я не спеша вышел за территорию школы, по пути машинально оглядываясь и прислушиваясь к окружающей тишине. На улицах было пусто — значит, ночь уже достаточно глубокая, и можно не так сильно переживать из-за случайных прохожих. Я расслабленно брёл вдоль дороги, лениво пиная камешек носком ботинка и разглядывая свет в окнах домов. Я пытался угадать, чем сейчас заняты их жильцы: кто-то, возможно, смотрит телевизор или читает книгу, кто-то говорит по душам за чашкой чая — или чего покрепче. Дети уже наверняка мирно сопят в своих кроватках, а подростки шепчутся по телефону, машинально наматывая провод на палец. А я тем временем держал путь к одному из таких домов. Почти дойдя до конца улицы, я резко свернул к воротам. Калитка, слегка скрипнув, впустила меня на территорию двора. Я не стал терять времени и сразу направился к входной двери, стараясь лишний раз не тревожить пса Бима, который мирно посапывал возле своей будки, свернувшись плотным клубком. Тихо перебрав связку ключей, я нащупал нужный, аккуратно отпер входную дверь и, стараясь не издать ни звука, прошмыгнул внутрь.   —Дмитрий Иванович! Спите? — спросил я, снимая обувь.   —Да что там спать, детское ещё время! — раздался мужской голос из коридора. — А я вот вижу, тебе тоже не спится Антон, раз так поздно решил ко мне заглянуть.   Из-за угла вышла фигура коренастого мужчины лет пятидесяти с лысиной на макушке. На нём была старая знаменитая футболка пивнушка и спортивные шорты.   —Да нет, я просто после обеда спать лёг, а потом проснулся среди ночи и подумал: вдруг смогу вас навестить сегодня? — сказал я и протянул руку.   —Вот как! — он хмыкнул и пожал мою руку. —Крепкий сон ещё никого не убил. Проходи, я тебе чаю заварю.   Он махнул рукой в сторону кухни, зазывая меня следовать за ним. Как только мы вошли, меня ударил запах свежесваренных пельменей и лёгкий аромат пива. На столах и полках царил хаос: в раковине лежали грязные тарелки и ложки, на плите дожидалась своего часа кастрюля, а на обеденном столе валялись фантики от конфет и шелуха от семечек.   —Садись, а я пока заварку разбавлю. Хороша получилась, крепкая такая — десятью литрами не разведёшь, — мужчина вальяжно шагал по кухне, ставил чайник на плиту, включал газ, стучал полочками, гремел чашками, создавая какафонию разных звуков.В конце концов он сел, держа в руках кружку с чаем, и протянул её мне.   —Вот, как ты любишь, чёрный чай, без сахара, ни грамма!   —Спасибо вам, — сказал я, но не тронул напиток, дав ему немного остыть.   —Да это ерунда! — мужчина захихикал. — Для тебя я приготовил такой сюрприз, что прямо здесь и упадёшь!   Я поднял на него вопросительный взгляд.   —Начиная с первого сентября, ты официально одиннадцатиклассник в школе номер семьдесят!   —Но… но… как? — я растеряно пытался связать слова, но ничего путного не получалось.   Повернув голову к окну, которое теперь служило мне примитивным зеркалом, я увидел лишь пристальный взгляд красных глаз и свой лицевой протез — белую, без эмоциональную маску, полностью закрывающую лицо, оставляя лишь прорези для этих глаз.