Найди себе девушку

Лучи утреннего солнца настойчиво пробивались сквозь тонкую тюль, мягко касаясь моего лица и пытаясь вытащить меня из сна. Я упрямо сопротивлялся, ворочаясь в постели то вправо, то влево, пока в какой-то момент не уткнулся в другую фигуру. С трудом разлепив глаза, я сразу понял, в чём дело. Пряди тёмных волос рассыпались по подушке и лезли мне на лицо: щекотали нос, перекрывали обзор, норовили попасть в рот, наполняли сознание запахом ежевики. Я осторожно убрал их и так же тихо отстранился от мирно спящей девушки. Сев на край раскладного дивана, я несколько секунд просто сидел, собирая по кускам сонное сознание и заставляя себя включиться в реальность. Поднявшись, я на цыпочках направился в сторону ванной, стараясь не разбудить Полину предательским скрипом половиц. В ванной я наконец позволил себе сладко зевнуть, включил воду и принялся приводить себя в порядок. Прохладная вода немного прояснила голову. Чистя зубы, я прислушивался — не проснулась ли она, — но из комнаты не доносилось ни звука. Закончив с утренними процедурами, я отправился на кухню с простой и важной целью — добыть еду. Открыв холодильник, я быстро понял, что выбор сегодня богатством не отличался: либо яйца, либо хуй с солью. Я на секунду задумался, чего Полина больше захочет с утра, потом отбросил эти тупые шутки и поставил сковородку на плиту. Минут через шесть, когда омлет уже подходил, из коридора донёсся тихий звук шагов босых ног.   — Доброе утро, — Полина сонно потёрла глаза, попутно убирая с лица непослушные пряди волос и сладко зевая. — Яичница?   — Ага. В холодильнике всё равно больше ничего нет. Надо будет на базар сходить, прикупиться.   — Хорошо. — Девушка кивнула.   Я разложил яичницу по тарелкам, посыпал щепоткой соли и поставил их на стол. Сев, принялся за свою порцию.   — Скоро в школу… — Полина на мгновение оторвалась от завтрака и задумчиво уставилась в окно.   — Мгм… — я лишь промычал, не отвлекаясь от еды.   — Какие ощущения перед одиннадцатым классом? Переживаешь? Говорят, нам какой-то новый экзамен хотят ввести — ЕГЭ называется. Очень сложный, вроде.   — Какой ещё ЕГЭ? Первый раз слышу.   — Единый государственный экзамен. Типа вступительного в университет, только один для всех школьников. По его результатам будут принимать в вузы. Правда, пока он экспериментальный и особо ни на что не влияет.   — Тогда зачем вообще его вводить, если он бесполезен? — я доел яичницу и поставил тарелку в раковину.   — Ну, им же надо смотреть на чьи-то результаты, чтобы потом сделать его «полезным», — Полина всё так же лениво разглядывала двор за окном.   — Если ни на что не влияет, то и переживать смысла нет.   — Тут ты прав. Ладно, я пойду умоюсь. И ты тоже приведи своё гнездо на голове в порядок, а то зарос — как чёрт знает кто. Перед первым сентября тебя точно стричь надо.   Полина поднялась из-за стола, потрепала меня по волосам и вышла из кухни. Я, в свою очередь, доел оставшиеся яйца с её тарелки, вымыл посуду и направился в комнату, чтобы переодеться. Надев лёгкую майку и старые шорты, я устроился ждать свою суженую, лениво крутив в руке нож-бабочку — он сопровождал меня почти всю сознательную жизнь. И помнил слишком уж многое, чтобы просто так его выкинуть. Время тянулось вязко. Примерно через полчаса томительного ожидания Полина наконец показалась из коридора. На ней был красивый малиновый сарафан — сидел он на ней просто идеально. В такие моменты я всерьёз думал, что Поля могла бы стать настоящей моделью. Я медленно поднял взгляд, скользя по ней, будто впервые: длинные ноги, утончённая талия, словно навсегда стянутая невидимым корсетом, аккуратная грудь, чёткая линия ключиц, переходящая в изящные плечи и руки, лучшей скрипачки. Светлое лицо — будто выведенное рукой сразу нескольких талантливых художников, и тёмные волосы цвета вороньего пера, собранные сзади в тугой конский хвост.   — Рома, прекращай так пялиться, — смущённо сказала она. На щеках появился лёгкий румянец, делая её ещё красивее.   — А как тут не пялиться на такую красоту? — с усмешкой ответил я, лишь сильнее её смутив.   — Ох, Пятифанов, ну ты и льстец… пойдём уже.    Мы вышли на улицу и, заперев дверь, отправились в путь. Проходя по улице, мы миновали дома и редких прохожих. Полина сдержанно здоровалась с теми, кого знала, я же ограничивался короткими кивками, продолжая разглядывать кроны деревьев, видневшиеся между домами. И вдруг я заметил странную бледную фигуру, мелькнувшую где-то в чаще леса. Я напрягся, но она слишком быстро исчезла среди деревьев, и я решил не придавать этому значения — просто вычеркнул из головы. ⸻   Бег по лесу при должной физической подготовке может казаться делом несложным. Но попытка двигаться тихо, почти бесшумно, словно маленький зверёк, старающийся не выдать своего присутствия, превращает это в совсем другую задачу. Приходилось внимательно ставить ногу, осторожно переступать сухие ветви, перепрыгивать слои ломкой листвы, огибать колючий кустарник, который тянулся к ногам цепкими побегами. После почти десятка километров ноги начинали тянуть и нудно ныть. Влажные от утренней росы листья липли к коже, холодили икры, а тонкие ветки задевали конечности, оставляя неглубокие царапины, которые сначала почти не ощущались, но со временем начинали жечь. Дыхание было тяжёлым, но ровным, с короткими паузами между вдохами. В груди чувствовалась боль — не резкая, а вязкая, нарастающая с каждым шагом. Воздух был прохладным и сырым, пах землёй и прелой листвой. Он оседал во рту лёгкой горечью, заставляя чаще сглатывать. Пот медленно стекал по спине, остужая кожу, а одежда неприятно липла к телу, натирая плечи и поясницу. Я сознательно занял себя этой сложной и одновременно бессмысленной задачей — не ради тренировки или от безделья. Просто чтобы двигаться. Чтобы мысли, которые тянулись следом, как назойливые мухи, перестали быть такими громкими. Но как бы ровно я ни бежал, они всё равно не отставали, шаг за шагом возвращая меня к событиям вчерашнего вечера. ⸻   — То есть как это — вы меня усыновили?! — я ошарашенно уставился на Дмитрия Ивановича.   — Вот так! — он усмехнулся и развёл руками. — Для этого понадобилось немало лет, денег и нервов. Ты номинально числился в детдоме райцентра, вот мне и пришлось усыновить ребёнка, которого там даже в глаза не видели! — мужчина коротко хохотнул, откидываясь на спинку стула.   — Так значит, я теперь ваш приёмный сын?   — Ну, выходит, что так. — Иванович кивнул, постучав пальцами по столешнице. — Хотя за столько лет ты мне больше, чем просто приёмный сын. Я ведь до сих пор помню тот вечер, когда ты впервые переступил порог этого дома. Он на секунду задержал на мне взгляд, затем отвёл глаза к окну. В его лице мелькнула тень, но тут же исчезла.   Да, это было словно вчера. Я и сейчас помнил тот день: как ковылял на костыле, как дёргался от боли при каждом шаге, как одежда цеплялась за ещё свежие рубцы. Дмитрий Иванович тогда стоял у прохода, неловко переминаясь с ноги на ногу, и смотрел на меня так, будто боялся сделать лишнее движение. Он оказался единственным, кто согласился приютить меня в таком состоянии, и за это я буду ему благодарен по гроб.   — А как же Тамара Викторовна? — я поднял взгляд. — Как вы оформили усыновление без жены?   — За тридцать девять лет брака любой научится подписываться вместо супруга, — он хмыкнул и потянулся к кружке, но так и не сделал глотка. — Да и старые знакомые помогли, оформили всё без лишней волокиты. Ты, кстати, стал мне сыном ещё четырнадцатого августа. Просто я всё никак не мог тебе весточку послать — заботы затянули, как сраный водоворот. А сегодня вечером Тамара уехала в очередной рейс, вот я и оставил тебе ключи.   Я опустил взгляд на остывший чай и невольно покрутил кружку в руках, наблюдая, как по стенкам стекают редкие капли. Информация укладывалась тяжело, будто по слоям.   У меня теперь есть приёмная семья. Я смогу начать учебный год, как все нормальные дети. Получить аттестат наравне со всеми. Я уже было смирился с мыслью, что его мне напечатают где-нибудь в школьном подвале — мол, какая учёба, такой и аттестат. Теперь эти мысли казались нелепыми. Но вместе с облегчением подкрадывался страх. Возвращение в школьные кабинеты после пяти лет своеобразной изоляции пугало. Всё это время о моём существовании знали лишь Дмитрий Иванович и несколько сотрудников школы. Как я буду общаться со сверстниками, которые, возможно, уже и не вспомнят, что когда-то с ними учился робкий белокурый мальчишка по имени Антон Борисович Петров? Может, это и к лучшему — не придётся объяснять, где я был и что со мной стало. Но мысль о реакции одноклассников на человека с лицевым протезом заставляла тело непроизвольно сжиматься, одновременно сжимая остывшую кружку в дрожащих руках.   — Ладно, время уже спатки, так что давай закругляться и укладываться. Ты пока умойся, а я тебе постелю в зале. А то ты, по-моему, давно уже не ощущал под головой ничего мягче собственной руки. Я до сих пор удивляюсь, почему ты выбрал спать в той задрипанной кладовке, где даже крысы, блядь, ебаться брезгуют. Есть же нормальное спальное место — кушетка в нашей больнице: чисто, тепло, окно есть. Да я бы тебя там как на курорт устроил — питание три раза в день, молоко с булочкой перед сном, ещё и с клубникой. — Иванович недовольно ворчал, попутно расстилая простыню на диване.   — Мы это уже сто раз обсуждали, — отозвался я. — Я не хочу причинять кому-то неудобство, занимая место, которым мог бы воспользоваться реально больной человек. Я ничем не болею, а значит, в больнице находиться не должен. Да и эти пытливые взгляды, которые так и норовят вывернуть тебя наизнанку, мне не шибко нравятся.   Я говорил это, попутно чистя зубы. Предварительно снял протез и поставил его на полку — он уставился на меня пустыми вырезами вместо глаз, отчего мне стало немного не по себе.   — Но не жить же в пыльной кладовой! Ты вообще знаешь, что ежедневное вдыхание пыли приравнивается почти к курению сигарет? Подумай о своём здоровье, так нельзя…   — Я благодарен, что вы переживаете за меня, — перебил я его. — Но, поверьте, я живу во вполне адекватных условиях. Убираюсь и веду почти нормальный образ жизни. Насколько это вообще возможно в моей ситуации.   Переодевшись в один из стандартных комплектов домашней одежды моего — теперь уже — приёмного отца и закинув грязные вещи в бельевую корзину, я прошёл в гостиную, прихватив с собой протез. Держа его за край пальцами, я лениво крутил его, словно игрушку: перед Ивановичем я мог позволить себе его не носить. Мужчина тем временем заканчивал готовить мне спальное место.   — Ладно, я всё равно тебя не переубежу, сколько ни пытайся, — сказал он и, проходя мимо, мягко положил мне руку на плечо. — Спокойной ночи, Антон. Только не ложись на краю.   — Спокойной ночи, Дмитрий Иванович.   Я выключил свет, лёг на диван и, к собственному удивлению, почти сразу уснул. ⸻  Из пучины воспоминаний меня вырвал глухой всплеск под ногами, будто вода нехотя приняла мой вес. Я остановился и опустил взгляд: ступни уже по щиколотку скрывались в мутной, холодной воде. Видимо, я настолько глубоко ушёл в себя, что даже не заметил, как выбежал прямо в ручей, не сбавив шагу. Кеды тут же потяжелели, напитавшись влагой. Впрочем, хуже им всё равно уже не сделать — хоть в пекло Ада брось, вряд ли они выглядели бы иначе. Эта мысль вызвала короткую, пустую усмешку. Подумав секунду, я просто позволил себе упасть назад. Спина коснулась мягкого, вязкого ила, и он принял меня почти заботливо. Одежда тут же пропиталась холодной водой, а по коже пробежала волна мурашек —приятных, бодрящих, отрезвляющих. Холод медленно стекал по мышцам, забирая с собой усталость. Ноги всё ещё слегка подрагивали после бега, но дрожь постепенно превращалась в ровное, спокойное напряжение. Я закрыл глаза и сосредоточился на дыхании: медленный вдох, чуть прохладный и влажный, и такой же неторопливый выдох. Воздух здесь был другим — тяжёлым, прохладным. Когда я приподнял голову, перед глазами оказались мокрые шорты, прилипшие к коже, потемневшая футболка и старые, разбитые кеды. Те самые — принесённые когда-то Любовью Михайловной. Мысль сама собой сложилась в простой вопрос: «И вот так я пойду в школу?» Гардероб у меня был скудный до смешного: в основном это были старые футболки, несколько штанов на разные сезоны, пара шорт, старая кожанка, пережившая не одну зиму, пара обуви на все случаи жизни, и старые ботинки для особо суровых зим. Я сел, всё ещё не выходя из воды, и провёл пальцами по илу на дне ручья. Он был мягким, холодным, податливым, медленно расползался под касанием, оставляя мутные разводы. На берегу я заметил движение. Маленькая серая фигура — заяц. Он замер, глядя прямо на меня, и между нами повисла тихая, странная пауза. Его красноватые глаза блестели настороженно, уши подрагивали, ловя каждый шорох леса. Мы смотрели друг на друга несколько долгих секунд. Потом он резко повернул голову вправо, словно что-то уловил, напрягся и одним рывком исчез в чаще. Я медленно повернулся в ту же сторону. Вдоль ручья шли две фигуры, их шаги были негромкими, голоса приглушёнными. Слова не доходили, растворяясь в шуме воды. Этого оказалось достаточно. Я не спеша поднялся, тяжело ощущая мокрую одежду на теле, выжал её как смог и, не оглядываясь, направился вглубь леса. ⸻   Шум рынка окружил нас какофонией звуков. Из-за прилавков наперебой выкрикивали продавщицы, зазывая попробовать их «прекраснейший продукт» — неважно какой, главное, что свежий и, по их словам, ну очень вкусный. Гуляя меж рядов, Поля то и дело останавливалась: спрашивала цену, что-то высматривала, сверяла, слишком уж пристально приглядываясь. Я же отстранённо плёлся за ней, держа в руках вязаную сумку, которую мы взяли с собой: то разглядывал лица проходящих мимо людей, то поглядывал на продукты, уже лежавшие в сумке и поспешно заполнявшие её, то смотрел на спутницу, которая время от времени оборачивалась ко мне, давая возможность сделать крайне ответственный выбор — взять помидор в левой руке или в правой. Я, откровенно говоря, выбирал наугад, не видя между ними ни малейшей разницы.   Так мы и бродили, постепенно забив сумку до отказа. Полина заботливо протянула мне ещё одну — ту, что предусмотрительно взяла с собой.   — Поль, может, нам уже хватит еды? У меня скоро рука отвалится. Ты мне ещё одну сумку даёшь… — вымученно сказал я.   — Рома, не бухти. Ты ешь как бульдозер, нам этого и до первого сентября не хватит, а до него меньше недели! И вообще, что ты ноешь — ты мужчина или кто?! — девушка была явно недовольна моей просьбой.   — Мужик я… мужик…   — Вот и правильно! — одарив меня лучезарной улыбкой, она развернулась и пошла дальше, а я — следом.   Продолжая скупать продукты, Поля постепенно завела меня в сектор с одеждой.   — Мне тут одна тётя обещала такую красивую панамку приберечь, надо к ней зайти.   Проталкиваясь сквозь людей, мы медленно продвигались к нужной точке, как вдруг я столкнулся с каким-то мужчиной.   — Куда все так прут, дороги перед собой не видят, блять! — выругался я ему в спину.   — Пятифанов? — мужчина обернулся, и оказалось, что это наш физрук.   — Ой, Дмитрий Иванович, простите… — я немного растерялся, но всё же смог выдавить из себя извинения.   — Ой, Пятифан, да что ты, извиняешься — ничего ж не случилось! — после этих слов он громко рассмеялся.   — Здравствуйте, Дмитрий Иванович, — сдержанно поздоровалась Полина.   — Здравствуй, Полина. Я смотрю, ты своего ухажёра эффективно эксплуатируешь — вон какие торбы таскает!   — Конечно, грех таким помощником не воспользоваться. А вы здесь какими судьбами? Вижу, форму школьную покупаете— решили в школьные времена вернуться? — её голубые глаза с интересом разглядывали чёрные брюки и белые сорочки, которые Дмитрий Иванович бережно держал в руках.   — Нет, это отнюдь не мне, а для дела! — мужчина многозначительно подмигнул и поспешно растворился в толпе.   — Интересно, какое может быть дело у физрука, если ему нужны брюки и сорочки явно не по размеру, — с сарказмом заметил я.   — Ну… и не говори, — так же многозначительно добавила Поля.   Возвращаться домой было тяжело. Ноги гудели после долгих часов, намотанных по рынку, ладони не разгибались, вцепившись в ручки сумок мёртвой хваткой. Но всё же я был доволен: рядом шла довольная девушка с самой милой улыбкой на земле — в новой белой панамке. Все заботы могли подождать. На дворе уже вечерело, мы и вправду провели там, можно сказать, весь день и теперь лениво брели по улице, медленно приближаясь к дому.   — Хорошо тут… — протянула Полина, вдыхая тёплый воздух.   — Да-а-а… и правда хорошо, — устало откликнулся я.   — Даже не верится, что я это говорю. Казалось, совсем недавно я только и мечтала сбежать отсюда, а сейчас не против провести здесь лишний год перед тем, как уехать в город учиться.   — Времена меняются. Раньше мы переживали слишком сложный период. Дети не должны через такое проходить — вот и пытались убежать от реальности, каждый по-своему.   — Знаешь, скажи мне кто пару лет назад, что ты будешь так по-взрослому рассуждать и так сдержанно себя вести, я бы рассмеялась во весь голос, ещё и покрутив пальцем у виска. Ты же раньше был законченным хулиганом, словно дикий зверь.   — Кто знает… может, я и до сих пор такой, — я хищно улыбнулся, оголяя зубы.   — Ты на кого зубы скалишь? — Полина ответила тем же, украсив лицо звериным оскалом.   — Ахаха, ладно, хватит… Если честно, времена меняются. Мы выросли и изменились до неузнаваемости.   — А я вот взяла частичку твоего скверного характера, пока взрослела. Как соизволишь это исправлять?   — Исправлю частичкой твоего, который сам перенял.   — Слишком уж вы остроумны, господин Роман.   — У меня была очень хорошая учительница.   Мы и не заметили за разговорами, как подошли к воротам нужного дома. Полина открыла калитку и впустила меня во двор. Невольно вспомнилась та тёмная весенняя ночь, когда я впервые по-настоящему почувствовал себя здесь как дома.   Войдя домой, я поставил две тяжёлые сумки на стол, и они глухо стукнулись о столешницу. С облегчением опустился на стул рядом, почти рухнул. Приятная дрожь накрыла ноги — сначала икры, потом колени, выше, к бёдрам. Она медленно поднималась к пояснице, расползалась по позвоночнику и, добравшись до плеч, отдалась в руках лёгким покалыванием, будто тело наконец вспомнило, что можно расслабиться.   — Фууух… ну и намаялся я сегодня, — выдохнул я, лениво откидываясь на спинку стула.   Полина тем временем уже была вовсе возведена сортировкой продуктов. Она методично разбирала сумки, не суетясь и не спеша. Пакеты с крупами один за другим отправлялись на верхние полки, овощи аккуратно перекочёвывали в нижнюю полку холодильника, где сразу стало тесно и пёстро. Картошка, словно пойманный с поличным преступник, перекочевала в специальное ведро под умывальником рядом с мусорным. Хлеб она бережно уложила в деревянную хлебницу, а плотный, ещё прохладный кусок свинины без лишних раздумий отправился в морозилку — дожидаться своего часа.   — Да-а-а… день сегодня выдался адский, — протянула она, не оборачиваясь. — На рынке воздух такой спёртый, будто дышишь через мокрую тряпку. А в мясной лавке — вообще кошмар, там и упасть в обморок недолго. Хорошо, что до дома дошли, а то свалились бы где-нибудь по дороге и лежали бы, пока нас кто-нибудь не подобрал.   Я ещё несколько минут лениво наблюдал, как голубоглазая девушка кружилась по кухне, словно работящая пчёлка над цветочным полем, и, потянувшись, обратился к ней.   — Ладно, я пойду смою с себя всю эту пыль, — сказал я, чувствуя, как кожа под одеждой буквально чешется. — А то уже терпеть невозможно.   — Давай, — отозвалась Полина. — А я пока что-нибудь на ужин соображу.   В ванной я быстро стянул с себя пропахшую жарой и рынком одежду и небрежно закинул её в корзину. На секунду задержался перед зеркалом, оглядел своё отражение —прекрасное тело семнадцатилетнего подростка что активно занимался спортом, смотрело на меня с той стороны— хмыкнул и полез в ванну. Включил воду, перевёл кран на  режим душа и позволил прохладным струям обрушиться на тело. Капли стекали по коже, смывая липкость, пыль и усталость. Плечи постепенно отпускало, дыхание становилось ровнее, а в голове наконец становилось тихо. ⸻   На кухне я энергично нарезала овощи для салата. Нож ритмично стучал по разделочной доске, и этот звук почему-то успокаивал. В какой-то момент мысли сами собой свернули не туда.   Как вообще всё дошло до того, что они с Ромой живут вот так — будто давно женатые? Спят в одной постели, делят быт, вместе ходят за продуктами, готовят, убирают, спорят по мелочам и мирятся, даже не замечая этого. Иногда ей всё ещё казалось странным, что Рома Пятифан — тот самый безнадежный хулиган за которым нары плачут— может быть таким надёжным, таким тёплым, таким настоящим. Человеком, на которого можно опереться, не оглядываясь.    Сомнения всплывали редко и ненадолго. Стоило лишь вспомнить, через что они прошли, — и эти мысли тихо угасали, растворяясь где-то между стуком ножа и запахом свежих огурцов.

Декабрь 2002 года

Последние учебные дни первого семестра тянуло мучительно долго будто само время замерзает в этих морозах и рано или поздно полностью остановиться идя по уже почти полностью пустым коридорам я медленно приближалась в класс музыки где практиковалась в написании собственных мелодий все равно учитель музыки заболел и лежит на больничном вот уже вторую неделю к ряду и занятий как таковых не было но домой все равно не хотелось дедушка с приходом зимы начал вести себя немного странно даже в некоторые моменты жутко постоянно кружится по дому тихо скрипя колесами коляски иногда останавливаясь около моей двери та дело дыша но так и не заглянув внутрь продолжал наматывать круги иногда заезжая в кладовую что давалась ему с ой каким трудом но он ни разу не попросил о помощи все время лишь что бубнил себе под нос какие-то «скырлы скырлы» я так и не смогла у него разузнать что это   Войдя в класс музыки я на секунду замерла на одном из стульев у окна сидел Пятифанов сгорбившись над гитарой пытался дергать за струны что выдавить хоть какую-то мелодию но выходило у него мягко говоря отвратительно соло того что гитара была не настроенная так ещё и его огрубевшие пальцы дергали за них с такой силой что мне ставало больно физически за этим наблюдать.   —Зачем инструмент мучаешь Пятифанов? —я сказала это с раздражением ведь я правда была раздражена что этот неотесанный грубый болван не способный к чувству прекрасного сидел здесь возможно в последнем закоулке искусства на далекие километры и портил школьную собственность что так бережно оберегал учитель Владимир Петрович   —Привет Полин.— только и сказал он в ответ продолжая дергать струну что заставляя меня чувствовать уже физическую боль и жалость к инструменту   —Прекрати издеваться над инструментом Пятифонов ты что не слышишь что он не настроен ту его лишь портишь своими лапищами!— я уже была конкретно зла.   —Да знаю я что они не настроены! Но откуда я блять должен знать как это делается.— хулиган недовольно откинулся на спинку стула выпрямившись—А поиграть то все равно хочется выразить эти сука чувства. — сказал он это совсем не свойственным тихим голосом явно смущаясь своих слов.   —*Чувства выразить? Этот черствый сухарь будет выражать чувства игрой на гитаре?*— скепсис так и ринул из моих мыслей но все же каждый имеет право на прекрасное.   —Дай сюда— я вытянула руку что освободила от футляра положив его на парту рядом    —Вот, забирай— парень с грустью передал мне инструмент   Усевшись на стульчик я поставила гитару на колени и начала просвещать этого неандертальца азам прекрасного мира гитары   —Объясняю популярно. Гитара это по сути деревянная коробка с натянутыми струнами. Ничего магического. Ты дёрнул струну — она начала дрожать. Если бы коробки не было, звук был бы тихий-тихий. А корпус гитары как усилитель: он ловит эту дрожь и делает звук громким. Вот корпус — большое пузо гитары. Он нужен не для красоты, а чтобы звук был нормальный, а не как от резинки. Дырка посередине — это не просто дырка, через неё звук выходит наружу. Чем лучше корпус сделан, тем гитара звучит приятнее. Дальше идёт гриф, это длинная палка. За него ты держишься левой рукой. На грифе ты укорачиваешь струну пальцами. Чем короче струна становится, тем выше звук. Это как если зажать линейку на столе: чем ближе к краю зажмёшь, тем писклявее будет. На грифе видишь металлические полоски? Это лады. Они нужны, чтобы звук был точный. Ты не просто где-то прижимаешь струну, а между этими полосками. Каждый следующий лад — звук чуть выше предыдущего. Поэтому музыка вообще получается, а не каша. Теперь струны. Их обычно шесть. Толстые — басовые, гудят низко. Тонкие — пищат выше. Если струну сильнее натянуть — звук поднимается. Ослабил и он стал ниже. Всё логично. Вот тут сверху маленькая белая штука — это верхний порожек. Он держит струны на нужной высоте у начала грифа. Внизу, на корпусе, есть такой же нижний порожек. Они оба важны, иначе струны будут либо дребезжать, либо пальцы отвалятся от боли. А вот эти крутилки на голове грифа — колки. Это твои регуляторы. Крутишь — струна либо натягивается, либо ослабевает. Так ты и настраиваешь гитару. Крутить надо медленно, гитара не любит резких движений.   —Устройство гитары тебе понятно или же повторить но ещё проще?   —Ага… — Рома лишь кивнул, уставив взгляд на меня словно в каком-то трансе, явно поняв из моих слов меньше четверти, но я лишь продолжила.   —Ладно. Теперь перейдем к настройке гитары. Берёшь самую толстую струну, шестую, пусть она будет твоей точкой отсчёта. Даже если она не идеально настроена, главное, чтобы остальные с ней дружили. Зажимаешь её на пятом ладу и дёргаешь, а теперь дёрни следующую, пятую открытую. Слушай внимательно: если звук как будто дрожит — крути колок пятой струны, пока они не сойдутся. Когда дрожь пропала, значит попал. Дальше делаем то же самое с четвёртой. Зажимаешь пятую на пятом ладу и сравниваешь с четвёртой открытой, настраиваешь её, пока звук не станет ровным. Потом берёшь четвёртую на пятом ладу и настраиваешь третью открытую так же. А вот вторая струна чуть хитрее. Зажимаешь третью на четвёртом ладу и сравниваешь со второй открытой. Крути колок второй струны медленно, пока звук не совпадёт. В конце берёшь вторую на пятом ладу и настраиваешь первую открытую. Главное дёргать по одной, слушать внимательно, крутить колки медленно. Если звук дрожит, значит не совпали. Когда ровный и спокойный — значит гитара настроена.   Объясняя это, я попутно сама настраивала гитару, следя, чтобы каждая струна звучала ровно, и после всех манипуляций передала её Роме. Он с радостью принял инструмент, и тут я вдруг заметила у него под левым глазом приличный фингал — удивительно, как он умудрялся скрывать его до этого момента, хотя лицо всё же казалось немного сжатым от боли.   — С кем ты уже подрался… — недовольно выдохнула я, заодно поправляя прядь волос, что упала мне на лицо. Иногда люди бывают невыносимо противными: вместо того чтобы решить всё цивилизованно словами, они цепляются друг другу в глотку и мутузят до крови.   — Да так, случайно, — он отвёл взгляд, уставившись на гитару, и начал беспорядочно дёргать струны. Звук дребезжал, раздражая, но хотя бы не резал слух до боли, как это бывает, когда кто-то играет слишком резко.   — Ну-ну, ещё скажи, что упал. — Хулиган в ответ лишь многозначительно пожал плечами, слегка подрагивая от напряжения.   — Слушай, ты что, даже аккордов не знаешь?!   — Нет. А что это?   — Господи… как так можно вообще! — я резко взмахнула рукой, почти задела струну. — Всё, иди учи аккорды. Найди какую-нибудь книжку и выучи хотя бы один, а до тех пор не возвращайся — только мешаешь мне практиковаться своими дерганьями за струны.   Я начала выталкивать ошарашенного парня к двери, не давя ему возможности вставить хоть одно слово возражения.   — Это… мама меня так… — зачем‑то бросил он напоследок, опустив плечи, и медленно пошёл по коридору.   Закрыв за ним дверь, я облегчённо выдохнула, чувствуя, как спина слегка расслабляется. Уже потянулась к футляру со скрипкой, но меня словно громом ударила мысль о его словах. Это мама оставила ему тот синяк. А пришел он сюда чтобы забыться  — убежать от проблем хоть на минуту, расслабиться, спрятаться хоть ненадолго. А тут вваливаюсь я, начинаю критиковать, читать нотации, а потом ещё и выставляю за дверь.   От осознания собственного поступка я едва не упала на пол, так сильно дрожали ноги, и смогла лишь до крови прикусить губу, одновременно со всей злостью пнув стул, стоявший рядом. Он с грохотом отлетел в другой угол комнаты, а нога тут же отозвалась тупой, ноющей болью, отдаваясь в колено и бедро. Так я и осталась стоять посреди класса, с гулким эхом собственного сердцебиения.

Август 2004, наши дни

 Оказывается, принимать ванну каждый день — это невероятно приятно. Пока я кантуюсь в школе, единственное, что мне доступно, — обтирания холодной водой и хозяйственное мыло. А здесь можно позволить себе полноценную тёплую ванну: вода мягко обволакивает тело, медленно прогревает мышцы и заставляет их наконец расслабиться. Пролежав так почти час, я всё‑таки решил, что пора прекращать откисать. Выйдя из воды, я ладонью протёр запотевшее зеркало и мельком взглянул на отражение. Худое, подтянутое тело — результат постоянных тренировок и скудного на калории рациона — было испещрено рубцами и шрамами, огромными и совсем маленькими, разных форм, разных цветов, от ярко розовых до почти шоколадно коричневых, словно его покрывали лоскуты чужой, грубой кожи. Вид вызывал лишь глухое отвращение. На лицо я по‑прежнему старался не смотреть: каждый раз отводил взгляд, едва замечал его без протеза. Прикрывшись полотенцем, я прошёл в зал, взял домашнюю одежду и лицевой протез. Одевшись, решил соорудить себе перекус. Выбор был невелик — пельмени или бутерброды. Я остановился на втором и, нарезая хлеб, услышал, как хлопнула входная дверь. Дмитрий Иванович вернулся домой.   — Антон! Дома? — донёсся голос из коридора.   — Да! Я на кухне!   — О, вижу, ты вовсю готовишь. Сделай и мне бутербродик — ходить по рынку, оказывается, так утомительно, — он устало плюхнулся на стул и начал обмахиваться воротником футболки.   — А что вы делали на рынке? — спросил я, ставя тарелку с бутербродами на стол и усаживаясь напротив.   — Как что? Готовил приёмного сына к школе: канцелярия, тетради, ручки… форма, — сказал он, откусывая внушительный кусок.   — Форма?!   — Ну а что ты так удивляешься? Ученик школы должен соответствовать дресс-коду, — говорил он с набитым ртом, щедро причмокивая и разбрасывая крошки.   — Да нет, просто… это ведь недёшево. Вы сильно потратились, — я снял протез и начал есть вместе с ним.   — Да брось. Потратился не больше, чем на обычный поход за продуктами. И потом — мне не жалко.   Я тихо поблагодарил его и продолжил жевать. Рассматривая швы между досок на полу.   — Переживаешь? — неожиданно спросил он, заметив моё выражение лица.   — Конечно. Я учился в этой школе совсем недолго, а после такого перерыва она для меня почти новая. Учителей я ещё знаю, а вот одноклассники… спустя пять лет это, по сути, совершенно чужие люди. Любой бы переживал. А я со своей внешностью — тем более.   — Понимаю. Бояться — нормально. Главное — этот страх преодолевать. Антон, ты умный парень. Внешность даёт лишь первое впечатление. Узнают тебя получше — поймут, какой ты на самом деле. А если не захотят или даже не попытаются — значит, и внимания твоего не стоят. Да и вообще, посмотри на себя: статный, подтянутый, под метр восемьдесят пять ростом. Да на тебя любая девушка кинется — только пальцем помани, — он довольно рассмеялся.   — Скажете тоже… — я облегчённо выдохнул, пытаясь отпустить тревожные мысли.   — Ладно, пойду смою с себя всю эту пыль. Спасибо за перекус.   — На здоровье. Уже глубокой ночью лёжа на спине, я разглядывал потолок гостиной, освещённый лунным светом. Издалека доносился тихий вой соседских собак. В голове снова и снова прокручивалось предстоящее первое сентября: взгляды, слова, реакции — сотни вариантов, тысячи возможных фраз. Мысли крутились без остановки, словно юла, а сон всё никак не приходил.