Спокойствие

Открыв глаза, я с обнаружил, что нахожусь не на тихом кладбище, а в старом троллейбусе. Он громко скрипел, будто жаловался на каждый метр пути, и медленно тащился по неизвестному мне городу. Я не помнил, как сюда попал, и это почему-то совсем не удивляло — мысль о том, что так и должно быть, казалась естественной, как во сне, где вопросы просто не возникают.   Редкие огни окон спального района проплывали мимо слишком плавно, будто не за окном, а на экране старого проектора. Они растягивались, оставляя за собой светлые хвосты, и навевали смутные, тёплые воспоминания о Москве — о тех далёких вечерах, когда я ещё совсем маленьким ехал с мамой к центру города, прижимаясь к холодному стеклу и считая фонари. Это воспоминание было таким живым, что на мгновение мне показалось: если я моргну, то снова услышу её голос.   Но троллейбус был слишком старым, чужим и неправильным. Весь обшарпанный, перекошенный, краска почти полностью облезла со всех поверхностей, обнажая проржавевший металл, покрытый пятнами, похожими на засохшие тени. Места для сидения либо отсутствовали вовсе, либо были частично сломаны, либо осели так, словно кто-то долго и безнадёжно вдавливал их в пол. Всё вокруг выглядело усталым, выработавшим свой срок.   В салоне стоял тяжёлый запах сырости и ржавчины, смешанный с чем-то сладковато-затхлым, от чего хотелось дышать реже. Троллейбус скрипел и постанывал, будто живое существо, которому больно, но которое упрямо продолжает движение, не зная, куда и зачем едет.   Я попытался сфокусировать взгляд, но всё впереди расплывалось, дрожало и будто уходило от меня. Мир выглядел нечётким, словно я снова ослеп, как до пожара. Я вспомнил, как врачи удивлялись тому, что моё зрение каким-то чудом восстановилось, как они говорили о травме головы, внутриглазном давлении и невероятном везении. Но сейчас это везение будто отменили — словно кто-то откатил меня назад, вычеркнув предыдущие годы одним неловким движением.   И всё же меня это почти не пугало. Страх был притуплён, приглушён, как через толстый слой ваты. Я продолжал вглядываться вперёд, не понимая, почему не могу просто встать. Мысль подняться, сделать шаг, приблизиться к людям казалась невозможной — не потому, что я не хотел, а потому, что само тело не принадлежало мне. Я чувствовал себя приклеенным к холодной, обшарпанной скамье, будто стал частью этого троллейбуса, его ржавым болтом или треснувшей панелью.   Постепенно из размытых пятен начали вырисовываться фигуры. Две взрослые и одна маленькая детская между ними. Они сидели скорее всего спиной ко мне, неподвижные, слишком неподвижные, словно манекены. Их силуэты не покачивались в такт движению, не реагировали на скрип и толчки, будто троллейбус ехал сам по себе, а они были лишь декорацией.   Чуть поодаль находилась ещё одна фигура — более расплывчатая, почти прозрачная. Она сидела лицом ко мне, но я не мог разглядеть черт лица, как ни пытался. Казалось, что там просто пустота, затянутая серым маревом. Фигура уставилась в окно тёмного пригорода, и в этом взгляде было что-то бесконечно одинокое.   Мы ехали молча. Я пытался заговорить, открыть рот, крикнуть, хотя бы промычать, но не чувствовал ни губ, ни языка. Звук застревал где-то внутри, не доходя до горла. Даже собственного дыхания я почти не слышал — лишь глухой шум, будто кровь медленно пульсировала в ушах.   Я не знал, сколько времени прошло. Время здесь текло странно, рвалось, складывалось само в себя. И вдруг лампы под потолком начали гаснуть — не резко, а медленно, одна за другой, словно догорающие свечи. Свет умирал мягко, оставляя после себя серые пятна и длинные тени, которые тянулись по полу, по стенам, по лицам неподвижных пассажиров.   Последняя лампа мигнула, задержалась на мгновение — и погасла.   И троллейбус, и люди, и город за окнами растворились во тьме, оставив меня наедине с пустотой.

⸻

  Выдернул меня из пустоты резкий крик вороны, что сидела на ближайшей ветке. Я всё так же лежал на холодном мраморе Катиной могилы, ощущая, как камень медленно вытягивает из тела остатки тепла. Солнце уже давно скрылось за горизонтом, уступив место луне, и та серебристым, почти мёртвым светом заливала кладбище, делая тени длиннее и гуще, будто они тянулись ко мне.   Я поднялся, и меня тут же пробрало вечерней прохладой. Ветер ударил в лицо, сорвал остатки сна и заставил поёжиться. Я огляделся — надгробия, кресты, чёрные провалы между ними — и вдруг почувствовал, как внутри медленно закипает решительность, смешанная с глухой, вязкой злостью. Хватит. Хватит уже распускать нюни. Пора действовать. Осталось всего три месяца, а план не выполнен даже наполовину.   Схватив спортивную сумку, я сорвался с места и побежал. К своему дому. Нет — не к дому Дмитрия Ивановича, а к своему старому дому, в который я переехал пять лет назад и который так и не стал по-настоящему прошлым. Я бежал быстро, почти не чувствуя земли под ногами, отгоняя сомнения и цепляясь за единственную мысль — цель. Удивительно, но бежать было легко. Слишком легко. Чаща леса словно расступалась передо мной — то ли принимая, то ли остерегаясь. Мне было всё равно.   Я бежал, не сбавляя темпа. Мимо пронёсся старый мост, по которому я когда-то каждое утро и каждый вечер ходил в школу и обратно, и уже через пару минут впереди показалась знакомая поляна. Посреди неё, словно чужеродный силуэт, стоял старый столб линий электропередачи — голый, лишённый проводов, будто обглоданный временем. В паре метров от него темнел пустырь, накрытый чёрным покрывалом земли, ясно намекавший: когда-то здесь был дом. За столько лет он так и не зарос травой, и это упрямство места каждый раз тревожило меня.   Добежав, я остановился, жадно втягивая холодный воздух. Сердце колотилось где-то в горле. Я достал откидной ножичек и опустился на колени, аккуратно разгребая землю и отбрасывая её в сторону, стараясь не задеть ничего лишнего. Я приходил сюда минимум раз в неделю уже почти год, цепляясь за надежду, что тот самый крест, висевший над входной дверью, каким-то чудом уцелел.   Я знал: бабушка оставила его там не случайно. И не просто так мама так и не смогла снять его, заменив подковой. Это был знак. Знак того, что крест — нечто большее, чем просто кусок дерева. Не зря о нём так подробно говорилось в той странной христианской книге, пылившейся в закромах нашей библиотеки. Именно поэтому я искал его снова и снова, не позволяя себе сдаться.   Я знаю. Я это точно знаю.   Но время шло, руки начинали дрожать, и усталость навалилась внезапно. Я присел прямо на холодную, голую землю и воткнул нож вертикально — и в тот же миг он упёрся во что-то, уже полностью войдя в почву. Раздался тихий металлический скрежет, от которого по спине пробежал холодок.   Затаив дыхание, я бросился раскапывать это место голыми руками, боясь даже на мгновение выдернуть нож — вдруг то, во что он наткнулся, исчезнет, растворится в земле, как и всё остальное. Земля забивалась под ногти, ладони саднило, но я не останавливался.   И, изрядно побив и без того израненные руки, я наконец вытащил…   Топорище?   Топорище от старого отцовского топора было полностью покрыто ржавчиной. Его лезвие испещряли зазубрины, а сам он выглядел мёртвым, бесполезным, точно таким же, как и всё, что я надеялся здесь найти.   Но я всё же положил его в свою сумку и, наконец, измученно присел на холодную, голую землю, уставившись в звёздное небо. Такие красивые ночи здесь — не самое частое явление, когда ты можешь так хорошо разглядеть Млечный Путь, выискивая знакомые созвездия. Зачитываясь книжками об астрофизике, я однажды наткнулся на интересную теорию о том, что, имея бесконечное пространство, с вероятностью в сто процентов может появиться что угодно. А значит, если космос и вправду бесконечный, то где-то там есть планета, где вместо песка — сахарная пудра, или пианино размером с нашу Землю, или где-то там, далеко-далеко, сидит не просто копия, а такой же самый я и смотрит куда-то вдаль. Возможно, наши взгляды даже пересекаются. Интересно, а у него такая же жизнь, как у меня? Или он немного счастливее? Живы ли там Оля с родителями? Знаком ли он с Катей? Или он вообще не переехал в эту глушь? Как бы я хотел знать ответ…   Оторвавшись от неба и переведя взгляд на поляну, что расстилалась перед тайгой, я вдруг наткнулся на морду. Морду волчка. Того самого волчка, что приходил ко мне вместе с Алисой!   Что он здесь делает? Как такое возможно?!   Всё моё тело мгновенно напряглось, готовясь к чему-то. Морда волчка висела посреди травы, словно привидение. Я не мог разглядеть тело — оно было скрыто высокой травой. Медленно, стараясь не выдать своих намерений и не сводя с него глаз, я немного привстал и крепче перехватил нож в правой руке, готовясь к рывку. Маска всё так же висела неподвижно, уставившись на меня своими пустыми глазницами. Под холодным светом луны её черты становились всё острее и страшнее. С каждой секундой он скалился всё больше, оголяя клыки, но страха во мне не было ни грамма. Я был готов к подобной встрече.   Так мы и стояли, словно ковбои из тех старых вестернов, готовясь сделать первый выстрел. И наконец, спустя казалось, вечность, первый выстрел сделал я.   Рванув навстречу, я вдруг понял, что волк ко мне не приближается, а наоборот — удирает, поджав хвост. Его силуэт было трудно различить среди высокой травы, но я всё же удерживал его взглядом. Через минуту погони мы оказались среди леса. В груди бурлило странное чувство, растекавшееся по всему телу и заставлявшее дрожать. Чувство того, что сейчас хищник — я, что этот волчок удирает со страху, а не из-за каких-то своих намерений. Я искренне верил, что он боится меня, боится за свою жизнь, которую я хочу отнять.   С каждой секундой дыхание становилось всё более сбивчивым и рваным — то ли от усталости, то ли от какого-то экстаза, переполнявшего моё тело. Мы бежали долго. Слишком долго. Не тренируясь каждый день, я бы упал от истощения, не пробежав и сотой части этого пути, но я постепенно догонял свою добычу. Силуэт волчонка был всё ближе и ближе, пока наконец я не сбил его с ног. Упав, тот издал истошный скулёж, ударившись мордой о ствол дерева.   Я сел ему на грудь и принялся наносить тяжёлые удары, не теряя ни минуты. Я чувствовал, как под костяшками постепенно деформируется эта чёртова маска, как ломается то, что было под ней. Я бил так сильно, как никогда в жизни. Руки вскоре начали напоминать кровавое месиво, но я не останавливался. Потом я бил уже ножом — в грудь, чувствуя, как разрушаются его лёгкие, как воздух выходит из них через ножевые ранения с тихим свистом и бульканьем вспенившейся крови. Я начал кромсать его брюхо, делая несколько глубоких разрезов, вгоняя нож так глубоко, что вся кисть погружалась в тёплые внутренности.   Его тело уже давно обмякло и перестало как-либо напоминать живое существо, но мне было мало. Я должен был вырвать его сердце, раздробить череп, вырезать прогнивший мозг. Я должен был увидеть, что находится внутри этих «зверей». Я вытянул его кишки, которые теперь лежали вокруг, образуя жуткий розовато-красный цветок из сотен лепестков, словно его тело расцвело.   И вдруг с меня словно пелена слетела.   Это же не человек. Это не волчок, что был вместе с Алисой. Это была самая обычная собака. Её изуродованная морда, звериные лапы, ободранный хвост и кишки, лежащие вокруг…   Мне что… это привиделось?   Отбросив нож, я снял протез и уставился на него, словно только его внешний вид мог доказать, что всё это реально. Он был полностью красным — не осталось ни единого сантиметра, не заляпанного кровью. Я с отвращением смотрел на эту картину, постепенно осознавая, что я натворил.   — Я и вправду сошёл с ума…

От лица Ромы

  Я уже который час пытался заснуть на нашем диване, но сна не было ни в одном глазу. Пружины тихо поскрипывали при каждом движении, только сильнее раздражая. Полина уже мирно посапывала, развернувшись лицом к стене и поджав под себя одеяло, а я просто лежал, уставившись в окно, разглядывая мелкие точки на небе — далёкие, холодные звёзды.   Устав притворяться спящим, я понял, что события сегодняшнего дня так и лезут в голову, накатывая волнами и навевая воспоминания о самых тёмных временах нашей жизни. От этих мыслей неприятно сводило в груди. Я резко тряхнул головой, будто мог вытряхнуть их прочь, и, осторожно поднявшись с дивана, поплёлся на кухню, стараясь не разбудить Полину, чтобы просто промочить горло.   Кухню освещал холодный свет луны, упрямо пробивавшийся сквозь занавески и ложившийся бледными пятнами на стол и пол. Поэтому дёргать выключатель я не стал. Взяв чайник, я начал пить прямо из него — вода была прохладной и неприятно обжигала горло. Вдоволь напившись, я направился назад, но вдруг остановился посреди коридора.   Взгляд сам зацепился за полупустую пачку сигарет. Я постоял так с минуту, колеблясь, прислушиваясь к тишине дома, а потом всё же вышел на крыльцо покурить — прямо в майке и трусах, босиком, не заботясь о холоде.   Прохладный вечерний ветерок вмиг отогнал любые намёки на сонливость, пробежался по коже мурашками и немного прояснил голову. Я принялся разглядывать небо, иногда опуская взгляд на двор, где в тусклом лунном свете лежали одинокие листки, успевшие пожелтеть и опасть с деревьев ещё в августе. Медленно раскуривая сигарету, чувствуя горький дым во рту, я всё равно снова и снова возвращался мыслями в тот день.

22 мая 2003 года от лица Ромы

  Майское солнце жарило не по-детски, будто решило отыграться за холодную весну сразу и без предупреждения. Асфальт у магазина плыл, воздух дрожал, и даже в тени дышалось с трудом, поэтому все нормальные люди либо прятались под крышами домов, либо вообще не высовывались наружу. Но мы с Бяшей к нормальным не относились.   Завтра был последний день школы — мы заканчивали 9 класс, а значит, впереди маячила линейка, дурацкие речи и ощущение, что что-то заканчивается навсегда. Такое событие просто нельзя было оставить без достойного финала. Поэтому план у нас был. Глупый, хулиганский и, по нашему мнению, абсолютно гениальный.   После того как я проводил Полину домой, я направился к магазину. Бяша уже ждал меня — сидел на лавочке, развалившись, с удочками через плечо и ведром наперевес, лениво болтая ногой.   — Ну наконец-то пришёл наш Ромео, на! — буркнул он, поднимаясь и демонстративно оглядывая меня с ног до головы.   — Чё ты разнылся, бля, — я фыркнул. — Я же не на час опоздал.   — Ага, бля, всего лишь на полчаса, — он покачал головой. — Я тут уже свариться успел, на.   — Да ладно тебе, хули ты ноешь. Пошли давай, турист. Показывай то самое рыбное место.   — Ладно, пошли, — смягчился он. — Но если комары сожрут — я тебя прокляну.   Мы двинулись по посёлку, петляя между домами. Где-то орала музыка, где-то лаяли собаки, а из открытых окон тянуло запахом жареной картошки. Мы шли и всё больше ржали, представляя завтрашнюю линейку.   — Хахаха, Ром, ты только представь, — Бяша уже начал захлёбываться смехом, — он стоит такой важный, галстук этот свой поправляет, начинает читать свою хуйню…   — И тут — бам! — подхватил я.   — Да! Прямо на башку ему — ведро с карасями на! — он согнулся пополам, держась за живот. — Они ещё шлёпаться будут, представляешь?   — Хахах, да он там инфаркт словит, — я вытер выступившие от смеха слёзы. — Я уже вижу его лицо.   Наконец мы добрались до места — небольшой поляны у речки, спрятанной от мира плотной стеной кустов и деревьев. Здесь всегда было тихо: только стрекот кузнечиков да ленивый плеск воды. Воздух пах сыростью, травой и летом.   Мы быстро разложились. Бяша набрал воды в ведро, плеснув так, что брызги полетели во все стороны, а я занялся удочками. Когда всё было готово, я рухнул на траву рядом со своей, чувствуя, как тепло земли медленно пробирается сквозь одежду.   — Слыш, Ромыч… — тихо сказал Бяша, уже без смеха.   — М?   — Ты какой-то не такой сегодня. Приунылый, что ли.   — С чего ты взял?   — Да хуй знает на, — он пожал плечами. — Ты обычно ржёшь громче меня.   Я выдёрнул длинную травинку, покрутил её в пальцах и засунул в рот.   — Да нет, нормально всё. Просто… у Полины сейчас тяжелый период. Сам понимаешь, каково это — остаться без родных.   Бяша надолго замолчал, уставившись на воду.   — Понимаю, — наконец сказал он. — Харитон и за мной приглядывал, когда мою маму упекли.   Он сглотнул и продолжил тише:   — Я каждый день думаю, что будет дальше. Вдруг узнают, что я один живу… и всё, привет, районный детдом.   — Да ладно тебе, — я повернулся к нему. — Никто тебя никуда не заберёт. А если что — у меня перекантуешься. Ты ж знаешь, мы команда.   — Ага… команда Вольтрон, — он криво усмехнулся. — Вольтрон-инвалид, нахуй.   — Хахах, — выдохнул я. — Это да.   Смех вышел какой-то пустой, но дальше мы решили не лезть. Вскоре поплавок дёрнулся — первая поклёвка. Рыбина оказалась крупной, упиралась как могла, но всё же сдалась. Идеальный карась для нашего плана.   Про плохое мы больше не говорили. Вместо этого вспоминали старые истории, тупые выходки, драки, побеги с уроков. Солнце медленно клонилось к закату, жара спадала, и вечер подкрадывался незаметно.   Собрав манатки, мы вернулись в посёлок. Уже прощаясь, Бяша вдруг остановил меня.   — Ром, слыш…   — Чё?   — Да не, забей. Завтра скажу, — он махнул рукой. — Бывай. Он развернулся и пошёл к дому, таща за собой ведро с рыбой.   — Бывай?.. — пробормотал я ему вслед.

2 сентября 2004 от лица Ромы

  В тот день я в последний раз видел Бяшу. На следующее утро его нигде не было, и я, боясь, что он проспал и сейчас сорвёт наш план, пришёл к нему домой. Но его там не оказалось — как и вообще нигде в посёлке. Я было поднял шумиху, но мне сказали заткнуться, чтобы не портить последний звонок, и приняли заявление о пропаже лишь на следующий день.   Эти воспоминания до сих пор больно били по сердцу. Докуривая уже вторую сигарету, я вдруг выдернулся из них от тихого скрипа двери за спиной.   — Ром… ты чего не спишь? — Полина выглянула из-за двери, поёживаясь от ночного холода.   — Да так, воздухом подышать захотелось, — я быстро потушил сигарету, поднимаясь по ступенькам.   — Давай спать иди, дышать захотелось ему, — недовольно буркнула она.   — Иду, иду.

От лица Антона

  Я уже битый час пытался выбраться из леса, в который так глубоко удрал, но он словно не выпускал меня из своих лап. Чем дальше я шёл, тем сильнее казалось, что сам лес медленно смыкается за спиной, стирая мои следы. Мне чудилось, что я хожу кругами, но я бы заметил это по деревьям, по корягам, по этим проклятым сучьям — не мог же я такого не заметить, правда? От этой мысли становилось только хуже.   Ноги уже готовы были отвалиться — то ли из-за перенапряжения за сегодня, то ли из-за того, что были все изранены кустарником. Каждое движение отзывалось тупой, тянущей болью, будто тело начинало мстить мне за всё сразу. Слава богу, я заранее подтянул штанины, сделав импровизированные шорты, иначе сейчас они висели бы на мне лохмотьями.   Я был весь потный, а ещё, до кучи всего, липкий от грязи, собственной блевоты и крови. Кожа стягивалась, словно покрытая тонкой коркой, и при каждом шаге неприятно тянула. На меня налипли клочки шерсти и, кажется, немножко мозгов той собаки, которую я так зверски расчленил в своём бреду. От одной только мысли об этом внутри что-то сжималось и проваливалось куда-то вниз.   Неужели это шизофрения вернулась? Эта мысль была хуже всего. Не страх — а именно осознание, что я могу больше не доверять ни одному своему ощущению. Иначе как объяснить этот бред? Либо меня попытались заманить в ловушку, наведя какие-то галлюцинации, аккуратно, шаг за шагом, пока я сам не полез в самую гущу.   Размышляя об этом, я вышел к ручейку и, упав на колени, начал жадно хлебать холодную воду из ладоней, давясь и захлёбываясь. Вода была ледяной, сводила зубы, но я пил так, будто от этого зависела моя жизнь. Ладони неприятно пекло — они были все изранены от сегодняшних событий. Попутно, сняв протез, я обмыл лицо.   В свете луны в неспокойной воде отразилось моё лицо. Я узнал его не сразу. Оно было перекошенным, чужим, будто принадлежало не мне. Игра воды и света луны искажала черты, ломала их, порождая ещё более страшные и противные образы. Смотреть на это было невозможно — я резко отвернулся, чувствуя, как подступает тошнота.   Прополоскав протез от крови, я вновь надел его и поплёлся вдоль ручейка, надеясь таким образом выйти в цивилизацию. Каждый шорох заставлял напрягаться, каждый треск ветки казался шагами. Я всё время ловил себя на том, что прислушиваюсь — не к звукам, а к их отсутствию.   Через бог знает какое время я вышел на старую грунтовую дорогу, ведущую в наш посёлок и соединяющую его с соседним. Помню, как раньше часто ходил здесь от безделья, не задумываясь ни о чём. Сейчас же эта дорога казалась спасительной линией, последней ниткой, за которую ещё можно было ухватиться. Я с облегчением вздохнул и поплёлся к посёлку.   Где-то через пятнадцать минут я наконец увидел уличный фонарь вдали и, прибавив шагу, вскоре оказался на сельской улице. Встав под светом одного из фонарей, я остановился, будто проверяя — реален ли он вообще. Куда мне идти? Возвращаться в дом Дмитрия Ивановича — не самая лучшая идея: сон у него чуткий, а объяснять свой внешний вид мне не хотелось даже мысленно. Оставалась только школа.   Пока я размышлял, свет фонарей резко погас, знатно меня напугав. Сердце дёрнулось где-то в горле. Но уже через секунду я заставил себя успокоиться и понял, что просто слишком поздно — уличное освещение выключили. Значит, сейчас где-то третья ночи или даже позже. Хорошо, что луна сегодня светит достаточно ярко — по крайней мере, я не врежусь в столб.   Идти по пустому посёлку было настолько же приятно, насколько и противно. Я часто выбираюсь на такие прогулки — всегда, кроме зимы. Но сегодня пустота улиц давила сильнее обычного. Тишина была не спокойной, а настороженной, будто сам посёлок затаился. Эти чувства невозможно было передать никаким известным человечеству способом. Да и делиться ими было некому.   Наконец, завидев школу, я пролез сквозь уже знакомую дырку в заборе и тихо вошёл внутрь. Из поста охранника лился тёплый оранжевый свет настольной лампы, и слышался совсем не тихий храп сторожа. Я двигался так медленно и осторожно, что временами задерживал дыхание, особенно в паузах между его храпами. Даже думать не хотелось о том, что будет, если меня сейчас увидят — всего побитого, в крови и грязи, словно я только что за кем-то гнался и зверски убил. Хотя, по правде, так и было.   Образ трупа той собаки до сих пор стоял перед глазами, вызывая тяжесть внизу живота и новые рвотные позывы.   Тихо прокравшись в столовую, я влез в помещение, где готовилась еда. Открыв шкафчик с кастрюлями, я взял две большие по размеру, налил в них воду и поставил на газ закипать. Попутно снял с себя всю одежду и постарался смыть всё, что вообще смывается, под проточной водой вместе с чистящим средством. Вся эта куча пенилась. Проделав так несколько раз, я смог смыть большинство остатков блевоты, собачьих мозгов и шерсти. Кровь, как и ожидалось, почти не смылась.   Я закинул вещи в вёдра, не пожалев сорочку и белые носки — в одно, а трусы и брюки — в другое. Дождавшись, когда вода закипит, я залил их кипятком, а потом вновь смыл всю оставшуюся кровь. Через некоторое время, со всей силы выжав мокрые вещи, я соорудил импровизированную вешалку из двух швабр в туалете третьего этажа. Конечно, они не так быстро высохнут, как на тёплой крыше школы, но, во-первых, крыша сейчас остыла, а во-вторых, мне и вещи жалко просто кидать на смолистую крышу.   Зайдя в свою кладовку, я прихватил привычные штаны и футболку и наконец спустился на первый этаж — в медпункт. Благо я успел сделать копии ключей ко всем ключевым кабинетам, кладовкам и столовой, не без помощи Дмитрия Ивановича, конечно. Иначе я бы просто не смог нормально жить здесь.   Тихо пробравшись в лазарет, я принялся обрабатывать свои раны. Это, конечно, приносило невыносимую боль: множественные царапины и порезы зудели и жгли из-за спирта, которым я от души их поливал, пытаясь промыть. Знатно так засрав всё окровавленной ватой и марлей, я кое-как смог всё убрать и выкинуть в самый дальний мусорный бак в школе.   Наконец, выполнив все процедуры, умывшись и почистив зубы, я с чистой совестью и чистым телом смог развалиться на крыше школы. Оперевшись на одну из стен, я лениво разглядывал посёлок, купающийся в молочных лучах луны, изредка поглядывая на лес. Меня никак не покидала одна навязчивая и пугающая мысль.   В лесу кто-то был.