Старые добрые

7 февраля 2000 года от лица Антона

Первое, что я почувствовал, придя в сознание, — боль. Не просто боль, а нечто всепоглощающее, сокрушительное, будто в меня одновременно вбили тысячи раскалённых гвоздей. Она накрыла мгновенно, пронзая всё тело от кончиков пальцев до самой глубины черепа, отдаваясь в каждой кости, каждом суставе, каждой жиле. Казалось, что я не лежу — я рассыпаюсь. Я попытался закричать. Воздух с усилием вырвался из груди, и я издал истошный стон — настолько громкий, насколько позволяли силы. Но вместо крика услышал лишь глухое, жалкое мычание, почти неразличимое среди ровного писка аппаратов и далёкого гула, словно я находился не в комнате, а внутри огромной металлической коробки. Я попытался вдохнуть глубже — и тут же пожалел об этом. Грудь обожгло так, будто внутрь вонзили нож. Я попытался открыть глаза. Ничего. Я снова попытался — и снова ничего. Ни света, ни тени, ни даже ощущения век. Будто глаз у меня просто не было. Паника накрыла резко и беспощадно. Я был слеп. Я не мог говорить. Я не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, ни даже пальцем. Моё тело было не моим — тяжёлым, чужим, мёртвым. Мысли метались, путались, цеплялись друг за друга. Мне показалось, что я умер. Что это и есть ад. Что я прикован к собственному телу и теперь обречён вечно чувствовать эту боль, не имея возможности ни закричать, ни умереть. И тогда сквозь этот хаос прорезался голос. Низкий. Спокойный. Удивительно ровный. — Тише, тише… не дёргайся. Это тебе сейчас только навредит. Я вздрогнул внутри — если это вообще было возможно. — Всё в порядке. Ты в больнице. Ты в сознании. Сейчас ты находишься в палате интенсивной терапии, — продолжал голос, словно зачитывая инструкцию. — Постарайся не пытаться двигаться, не открывай рот и не напрягай глаза. Это нормально, что у тебя не получается. Он сделал небольшую паузу, давая словам осесть. — У тебя обширные травмы. Множественные переломы, сильные ожоги, отёк тканей. Лицо полностью перебинтовано, глаза закрыты защитными повязками. Ты интубирован и находишься под действием обезболивающих и седативных препаратов. Сейчас твоё тело делает всё, чтобы выжить. Твоя задача — не мешать ему. Голос звучал уверенно, почти утешающе, но каждое его слово лишь сильнее сжимало внутри. Я хотел задать вопросы. Хотел спросить, где я. Что со мной. Где мама. Где Оля. Где папа. Но я был заперт в себе, как в бетонной оболочке. — Я понимаю, что ты напуган, — продолжил он, будто читая мои мысли. — У тебя много вопросов. Я отвечу на те, которые ты задал бы в первую очередь. Ты находишься в районной больнице, в пятидесяти километрах от своего дома. Тебя доставили бригадой экстренной медицинской помощи в ночь с двадцать девятого на тридцатое января. Сейчас — одиннадцать часов семь минут утра, седьмое января двух тысячного года. Ты был без сознания несколько суток. Мы наблюдаем положительную динамику. Он говорил чётко, без эмоций, словно диктовал отчёт. — Травмы серьёзные. У тебя множественные переломы таза, перелом обеих тазобедренных костей со смещением. Два ребра сломаны без смещения, восемь — со смещением, что осложняло дыхание. Перелом правой ключицы. Переломы костей рук: три на правой, пять на левой. Зафиксирована сдавливающая травма мозговой части черепа. К счастью, позвоночник не получил критических повреждений. После длительной реабилитации ты сможешь ходить. Это важно. — Он сделал паузу. — Также у тебя ожоги третьей степени, покрывающие около девяноста четырёх процентов поверхности тела. Сейчас основная угроза — инфекции, болевой шок и отказ органов. Мы делаем всё возможное. — И затем, без смены тона, он добавил — Твои родители и сестра погибли в пожаре. Спасти их не удалось. Эти слова не ударили сразу. Они просто повисли в воздухе. А потом внутри что-то оборвалось. Будто последняя нить, удерживавшая меня здесь. Доктор больше ничего не сказал. Его шаги удалились, растворившись в шуме аппаратуры, оставив меня одного — неподвижного, ослепшего, раздавленного не только физически, но и тем, что теперь у меня больше не было семьи.

1 сентября 2004 года от лица Антона

— А потом последовал год тяжёлой реабилитации. Я заново учился дышать самостоятельно, глотать твёрдую пищу, ходить, держать спину ровно, двигать пальцами рук, писать, говорить, ухаживать за собой. И всё это время я пролежал в этой больнице, не видя внешний мир, полностью один — в своих мыслях и боли.   Я рассказывал это, наблюдая за своими слушателями — старым другом и бывшей первой любовью. Они лишь молча кивали. По щекам Полины текли слёзы, рот она прикрыла руками, пытаясь как можно тише всхлипывать. Рома же закусил губу, сдерживая эмоции, и смотрел на меня глазами, полными боли и жалости.   Мы решили пропустить уроки чтобы я рассказал всё без лишних ушей и сразу пошли в лес, к небольшой опушке за школой. Здесь было спокойно и тихо: пели птицы, а солнце приятно грело кожу, пробиваясь сквозь кроны деревьев.   — Это… это просто пиздец. Я даже представить себе не мог, что ты такое пережил. Нам просто в один день сказали, что ты уехал, а к твоему дому даже и мысли не было пойти… Там теперь что, просто пустырь? — Рома с силой выдавливал из себя слова, пытаясь одновременно не дать слабину и не заплакать.   — Да. Теперь там лишь одинокий столб линии электропередач, который так и не снесли почему-то.   — А где же похоронены Оля и родители? — Полина смогла выдавить эти слова дрожащим голосом сквозь тихие всхлипы.   — Похоронены на нашем кладбище, в самом отшибе. Оплатить их похороны было некому, поэтому взяли самый дальний угол и поставили кресты с их именами. Даже фотографий на них нет. И мне тоже теперь остаётся лишь вспоминать их по памяти, ведь фотографий у меня нет.   — О боже ты мой… — Полина заплакала ещё сильнее, уже навзрыд, уткнувшись Ромке в грудь, а тот прижал её в ответ.   А я так и продолжал сидеть на старом срубленном пне, ковыряя землю палочкой и вырисовывая странные символы, пытаясь отвлечься от той бездны воспоминаний, в которую боялся возвращаться.   — Вы лучше о себе расскажите. Как поживали? Что тут происходило без меня? — я попытался перевести разговор, хотя на самом деле отвлекал прежде всего себя.   — У нас тоже не лучше. Как ты уехал, так у нас такая чертовщина в посёлке началась… Каждый месяц, а то и два раз в месяц люди пропадать начали — от детей до стариков. И так продолжалось где-то года три, пока… — Рома начал рассказывать, но в один момент резко смолк, будто у него вырвали голосовые связки. — Пока не пропал мой дедушка… — Полина сказала это так тихо, что я сначала подумал, будто мне послышалось. Но выражение её лица, когда она снова посмотрела на меня, дало понять: она действительно это сказала.

17 января 2003 года от лица Ромы

  Вечер пятницы тянулся медленно и вязко. Солнце давно спряталось за верхушками деревьев, оставляя посёлок на съедение тьме, которую отчаянно пытались разорвать редкие фонарные столбы и жёлтые прямоугольники окон домов, где всё ещё кипела жизнь. Я тихо сидел в своей комнате, прислонившись к стеклу, и наблюдал эту борьбу в прямом эфире, прислушиваясь к завываниям матери, что сидела на кухне пьяная и в очередной раз жаловалась на жизнь, судьбу и всех вокруг.   Я давно привык к этим монологам и просто запирался в комнате, подпирая дверь стулом, лишь бы она ко мне не зашла. Обычно это помогало, но иногда дверь подводила — с грохотом слетала с петель, и она начинала меня хуячить чем ни попадя, хоть тем самым стулом, что должен был её сдерживать. Благо сейчас она не буянит: лишь бормочет себе под нос и звякает бутылкой. А я мирно сижу на подоконнике и кручу в руках гриф, который мне подарила Полинка, машинально перебирая пальцами струны, которых уже давно нет.   Она и вправду стала ко мне добрее с тех пор, как я начал играть на гитаре. Возможно, я был дураком, раз пытался произвести на неё впечатление «настоящего мужика». На самом деле ей нравится Рома — слабый и ранимый, таким, каким я становлюсь лишь рядом с матерью, а теперь, похоже, и с ней. Я ненавижу его всей душой. Хорошо хоть я ещё ни разу не расплакался при Полинке — это был бы окончательный позор.   Вдруг резкий грохот в входную дверь заставил меня подпрыгнуть на месте. Сердце ухнуло куда-то в пятки. Я сразу понял: если откроет она, будет плохо. Очень плохо. Поэтому, стараясь не шуметь, я быстро вышел в коридор. Пол в темноте неприятно скрипнул под ногами, отчего я на мгновение замер.   Проходя мимо кухни, я осторожно прикрыл дверь, чтобы мать лишний раз не услышала, что к нам кто-то пришёл. Она что-то пробурчала, но, к счастью, не поднялась. Я выдохнул и поспешил к входной двери, прежде чем гость передумает или, хуже того, начнёт стучать громче.   — Рома!   На пороге стояла Полина — вся в слезах, растрёпанная, с покрасневшими щеками и опухшими глазами. Она была без шапки и шарфа, пальто надето кое-как, на одну пуговицу, будто она выскочила из дома, не думая ни о холоде, ни о себе. Волосы липли к лицу, на ресницах дрожали слёзы.   — Рома, помоги, пожалуйста… мой дедушка пропал! — сквозь рыдания прокричала она, захлёбываясь словами и всхлипывая почти после каждого вдоха.   — Как пропал?.. — я растерянно смотрел на неё, не в силах сразу осмыслить услышанное. В голове не укладывалось, как человек на инвалидной коляске, который почти не выходил за порог дома, мог просто исчезнуть, словно раствориться.   — Я не знаю! — она отчаянно мотнула головой. — Я пришла с урока скрипки, а его нет… только коляска стоит… Я не знаю, что делать, Ром, я правда не знаю! Помоги мне, пожалуйста!   Она всё так же стояла на пороге, мелко дрожа — то ли от холода, то ли от паники, то ли от всего сразу. Я заметил, как у неё синеют пальцы, как судорожно она сжимает рукава пальто, будто пытается удержаться в реальности.   Я быстро пришёл в себя. Накинул куртку, снял с себя шапку и натянул её Полине на голову, почти насильно. Она даже не сопротивлялась. Молча запер дверь, проверил замок и жестом показал ей идти за мной.   Сейчас в первую очередь нужно было в участок. Объявить о пропаже. А дальше — будь что будет. Сами мы точно ничего не найдём: Полинка была на грани срыва, в истерике, мысли у неё путались, и как бы мне ни хотелось справиться без посторонних, без ментов тут было не обойтись.   Мы шли по тёмным улицам посёлка. Фонари мигали, отбрасывая рваные тени, снег под ногами неприятно скрипел. Я шёл быстро, почти тащил её за собой, а Полина то и дело спотыкалась, всхлипывая и повторяя одни и те же слова — про дедушку, про то, что она его не доглядела, что надо было остаться дома.   Она крепко держала меня за руку, так, будто боялась отпустить и потеряться самой. В иной ситуации у меня бы подогнулись колени от одного этого прикосновения, но сейчас я чувствовал только тяжесть ответственности и холод в груди.   Наконец впереди показалось здание участка — тусклое, серое, с одиноким светящимся окном. Мы ввалились внутрь почти бегом. Дверь хлопнула за спиной, отрезая ночной холод.   Ну, вернее, влетел я. Полина вошла следом, всё так же тихо плача, будто у неё уже не осталось сил кричать.   Быстрым шагом пройдя по коридору, я распахнул дверь дежурной комнаты и, заметив знакомую фигуру Тихонова, буквально выпалил:   — Тихонов! У нас пиздец! Дед Полины пропал!   Тихонов и какой-то незнакомый мужик дёрнулись так, что едва не свалились со стульев. В комнате повисла тишина, а затем разом посыпались возгласы.   — Пятифанов ты совсем уже?! — рявкнул Тихонов, резко вскакивая. — Врываешься, орёшь… В обезьянник захотел?!   — Да какой обезьянник, ты оглох что ли?! — я сделал шаг вперёд, сам не замечая, как дрожат руки. — Я тебе нормально говорю: человек пропал! Харитон, дед Полины! Вот она стоит, она подтвердит!   Я обернулся и указал на Полину. Она так и стояла у двери, словно не в этой комнате: плечи опущены, руки судорожно сжимают рукава пальто, слёзы тихо капают на пол.   Тихонов выдохнул, потёр переносицу и уже другим тоном спросил:   — Так… спокойно. Когда пропал? — обратился он к Полине.   — Сегодня, — ответил я за неё. — Она пришла домой после занятий, а его уже не было. Сразу ко мне побежала, мы сразу сюда.   — Полина, — мягко, почти шёпотом окликнул её Тихонов, — слышишь меня? Посмотри на меня.   Она медленно подняла голову. Глаза покрасневшие, взгляд стеклянный.   — Сядь, — он указал на кресло. — Роман, помоги ей.   Я подвёл Полину, усадил её, помог снять пальто. Под тканью она дрожала — не то от холода, не то от паники. Хотелось сказать что-то правильное, поддерживающее, но в голове была пустота.   Тихонов исчез на пару минут и вернулся с кружкой чая.   — Держи. Не горячий. Пей маленькими глотками.   Полина послушно взяла кружку, подула на поверхность и сделала глоток. Потом ещё один. Плечи немного опустились, дыхание стало ровнее, хотя всхлипы всё равно время от времени прорывались.   Я неловко обнял её за плечи, почти не касаясь, боясь сделать хуже.   — Можешь же, когда хочешь, быть человеком, Пятифанов, — буркнул Тихонов, усаживаясь напротив.   Я ничего не ответил.   — Полина, — спустя паузу сказал он уже официально, — расскажи по порядку. Что ты увидела, когда пришла домой?   — Я… я пришла после скрипки… — она говорила тихо, будто боялась собственного голоса. — Дверь была закрыта. Всё как обычно. Я зашла… а дедушки нет. Коляска стоит на кухне. Пустая. Просто стоит.   Она всхлипнула и закрыла лицо ладонью.   — Он же не ходит, — прошептала она. — Уже несколько лет. Он даже встать сам не может… как он мог уйти?   — Следы борьбы были? — осторожно спросил Тихонов. — Сломанная дверь, разбросанные вещи?   Полина покачала головой.   — Нет… всё на местах. Я ничего странного не заметила. Или… может, просто не обратила внимания.   — Хорошо, — Тихонов поднялся. — Поедем к тебе. Осмотрим квартиру, потом будем думать дальше.   Он направился к выходу и, обернувшись, коротко добавил:   — Одевайтесь. И ты, Пятифанов, тоже. По дороге ещё поговорим.

1 сентября 2004 года от лица Антона

  — А потом мы долго-долго искали его, на протяжении нескольких дней. Тихонов лично перерыл весь дом — перевернули каждый шкаф, каждую тумбочку, даже полы местами вскрывали, — но ничего не нашли. Ни следов, ни зацепок. Как будто Харитон просто растворился. — закончив свой рассказ, Рома опустил голову и медленно потёр шею, будто там всё ещё сидело напряжение тех дней. Плечи его были ссутулены, дыхание неровное, словно каждое слово давалось через усилие.   Полина всё это время сидела неподвижно, сжав его руку так сильно, что побелели костяшки пальцев. Она держалась за него, словно это был единственный якорь, не дающий ей утонуть в воспоминаниях.   — Это… просто ужасно. Мне очень жаль, — выдавил я, чувствуя, как слова звучат пусто и жалко на фоне всего услышанного.   — Спасибо. Даже спустя столько лет мне всё равно больно вспоминать тот день, — Полина подняла на меня взгляд. Глаза у неё были покрасневшие, влажные, будто слёзы так и не ушли, а просто затаились где-то глубже.   Я замялся, потом всё же решился:   — А где Бяша? Почему он не с вами?   Вопрос повис в воздухе. Рома напрягся, Полина судорожно вдохнула, словно её ударили под дых.   — Бяша тоже пропал… — Рома говорил медленно, с паузами, подбирая слова. — Спустя несколько месяцев после Харитона.   — Боже правый… — только и смог выдохнуть я.   После этого поляна словно вымерла. Тишина стала густой, вязкой, неприятной. Не было слышно ни птиц, ни шелеста листьев — только редкие вздохи и далёкий шум ветра. Никто не пытался заговорить, каждый утонул в собственных мыслях. Мы просидели так около получаса, не произнеся ни слова, будто любое из них могло разрушить хрупкое равновесие.   — Ладно… нам пора, — наконец сказала Полина, резко поднимаясь, словно решившись через силу. Она отряхнула юбку от пыли, движения были нервными, дёргаными. Рома поднялся следом.   — Хорошо. До завтра, — сказал я, сам не до конца понимая, будет ли это «завтра» вообще.   Мы коротко попрощались и разошлись разными тропинками: Рома с Полиной — в сторону посёлка, а я — к кладбищу. Мысль о доме была невыносимой. Хотелось туда, где хотя бы можно было говорить честно.   Чащоба леса, через которую вела дорога к кладбищу, встретила меня враждебно. Солнце било прямо в глаза, ослепляя, заставляя щуриться и прикрывать лицо ладонью. Ветки цеплялись за одежду, будто пытались удержать. Крапива жгла руки снова и снова, оставляя липкое жжение, а воздух был тяжёлым, затхлым, с неприятным сладковатым запахом гниения.   Наконец показались кладбищенские пейзажи. Старые гранитные памятники, потемневшие от времени, перемежались с перекошенными деревянными крестами. Некоторые могилы давно заросли сорняками, таблички покосились, портреты скрывались за травой, словно сами не хотели, чтобы на них смотрели.   Я шёл мимо, не глядя по сторонам, будто здесь никого, кроме меня, не существовало. Всё тело само знало дорогу — в самый дальний, забытый угол. Там, почти полностью скрытые травой, стояли три креста.   — Привет, Оля… мама… папа… я тут… — слова прозвучали глухо и чуждо.   Я смотрел на это запустение и чувствовал, как внутри что-то ломается окончательно. Стиснув зубы, я начал рвать траву. Грубо, яростно, не разбирая. Стебли резали ладони, крапива жгла, земля забивалась под ногти, но мне было всё равно.   — Простите, что так редко прихожу… Я правда хочу чаще… но не могу. Мне слишком больно здесь… — голос дрожал, слёзы капали в грязь. — Мне так вас не хватает. Я бы столько хотел вам сказать…   Руки уже болели, но я продолжал.   — Я бы так хотел вас услышать… хоть раз… увидеть… прикоснуться…   — Оленька… я бы снова хотел с тобой поиграться, нарисовать тебе динозаврика, посмотреть мультик… — я всхлипнул. — Заснуть, так и не дочитав книжку…   Кровь смешивалась с землёй.   — Мам… я бы так хотел снова сидеть с тобой на кухне. Даже эту чёртову манную кашу съел бы. Послушал бы сказку, как ты объясняешь новое слово…   Всхлипы ставали всё громче.   — Пап… я бы просто хотел ещё раз посмеяться с тобой. Или поехать на рыбалку. Хотя бы молча посидеть рядом…   Я рухнул в грязь, обессиленный, и зарыдал. Хотелось остаться здесь навсегда. Лежать. Исчезнуть. Раствориться рядом с ними. Сколько я так пролежал — не знаю. Когда поднялся, солнце уже клонилось к закату. Я пошёл дальше, к последней могиле. Кладбище было мёртвым. Ни звука. Ни ветра. Только мои шаги по влажной траве. Я остановился у гранитного надгробия и упал на колени. На портрете — знакомое лицо. Улыбка, которой больше нет.   — Здравствуй, Катя… — прошептал я.   И на этот раз слов больше не осталось.

От лица Полины

  Идти домой было сложно — не физически, а морально. Воспоминания, поднятые за этот день, липли к сознанию, тянули вниз, будто кто-то привязал к ногам невидимые гири. Каждый шаг давался с нечеловеческим усилием, словно дорога нарочно удлинялась, проверяя нас на прочность. Мы шли молча, крепко держась за руки — так сильно, что костяшки побелели, а пальцы слегка ныли от напряжения. Отпустить было страшно, будто стоит разжать ладонь — и другой тут же исчезнет, растворится в сумерках.   Рома шагал рядом, ссутулившись, опустив плечи. Его взгляд был пустым, расфокусированным, будто он смотрел сквозь улицу, сквозь дома и фонари, куда-то очень далеко, туда, где всё ещё болело. Я же, наоборот, цеплялась за окружающий мир, стараясь не провалиться в собственные мысли. Рассматривала вечернее небо — розово-оранжевые облака, похожие на сладкую сахарную вату, подсвеченную уходящим солнцем. Они казались неуместно красивыми на фоне того, что происходило внутри.   Мы бродили так уже порядка пары часов, петляя по знакомым улицам, словно намеренно избегали дороги домой. Возвращаться не хотелось — там нас ждали тишина, стены и всё то, от чего мы сейчас пытались убежать.   — Присядем? — наконец нарушил молчание Рома, кивнув в сторону старой, облезлой скамейки возле магазина.   — Давай, — тихо согласилась я, чувствуя, как ноги уже подкашиваются.   Когда я села, из груди вырвался облегчённый выдох. Спина заныла, мышцы приятно потянуло, а усталость начала медленно отпускать тело. Рома остался стоять пару секунд, будто раздумывая, затем тоже опустился рядом. Он нервно порылся в кармане брюк, достал смятую пачку сигарет. Пальцы слегка дрожали. Несколько раз чиркнул зажигалкой — пламя упрямо не хотело загораться, словно даже оно сегодня было против. Наконец сигарета вспыхнула, и он сделал глубокую затяжку.   Я, конечно, была не в восторге от того, что мой парень курит. Запах табака резал нос, но в то же время в нём было что-то привычное, успокаивающее. Он хотя бы теперь знал меру, не дымил одну за другой, как раньше. Да и права осуждать у меня, если честно, не было.   — Дай мне тоже, — сказала я неожиданно даже для самой себя.   Рома повернул ко мне голову, удивлённо приподняв брови. На мгновение в его взгляде мелькнуло сомнение, но он молча протянул мне сигарету и зажигалку. Я не взяла огонь. Вместо этого поднесла сигарету к его тлеющей — прямо к губам, почти вплотную. Наши лица оказались слишком близко, я почувствовала тепло его дыхания, запах табака и что-то ещё, родное. Он замер, явно не ожидая такой близости.   Я сделала затяжку и отстранилась, выдыхая дым в сторону. Горло слегка обожгло, в голове закружилось, но вместе с этим пришло странное чувство спокойствия, будто внутри что-то на секунду притупилось.   Странно, как сильно я изменилась со времён шестого или седьмого класса. Тогда я была маленькой девочкой, у которой весь мир был простым и понятным: чёрное — это чёрное, белое — это белое. Были наивные мечты, вера в людей и ощущение, что всё впереди и обязательно будет хорошо. Тогда жить было проще — потому что ещё не знал, сколько всего может сломаться и как легко потерять тех, кто был всем.

17 декабря 2002 года от лица Полины

  Учебный день шёл своим чередом: урок тянулся за уроком, а перемены словно вовсе не существовали — так быстро они приходили и исчезали, не давая передохнуть ни телу, ни мыслям. За этим внешне обычным вторником скрывалась тяжесть, осевшая где-то под рёбрами. Она давила, мешала дышать и не отпускала ни на минуту. То самое чувство вины за то, как я повела себя с Пятифановым вчера, преследовало меня с настойчивостью, от которой хотелось спрятаться.   Каждый раз, когда мой взгляд невольно цеплялся за его фигуру в коридоре или классе, внутри что-то болезненно сжималось. Его синяк всё ещё был заметен — тёмный, не до конца сошедший, будто метка. И он, казалось, вовсе не обращал на него внимания. Смеялся вместе с Бяшей, сидел, откинувшись на спинку стула, вел себя так, будто ничего не произошло. В отличие от меня. Будто это мне поставили синяк — изнутри.   К середине дня это стало невыносимо. Мысли путались, буквы в тетради расплывались, и я поняла: если не сделаю этого сейчас, потом просто не смогу. Поймав момент, я подловила его возле тупичка — узкого, полутёмного места, куда редко кто заглядывал.   — Привет, Рома, — неловко сказала я и тут же удивилась собственному голосу. Он звучал тише и мягче, чем я привыкла. Раньше я никогда не позволяла себе разговаривать с этим «аборигеном» так.   — Привет… Полина, — он замер, явно не ожидая меня здесь. В его взгляде мелькнуло удивление, затем осторожность, будто он ждал подвоха.   — Слушай, ты не подумай ничего такого, просто… — слова застряли в горле. Я на секунду отвела взгляд, собираясь с силами. — Я хотела извиниться за вчерашнюю сцену. Я не должна была так просто выгонять тебя из класса. Это… это ведь не мой личный кабинет.   Он молчал пару секунд, и это молчание резало сильнее любого ответа.   — Да я не в обиде, всё нормально… — наконец сказал Рома, тихо вздохнув.   В его голосе не было привычной дерзости, показной грубости или желания казаться крутым. Он звучал просто устало. Почти по-взрослому. И в этот момент я вдруг увидела его другим — не хулиганом, не проблемой, а обычным парнем, которому тоже бывает неловко и больно.   — То есть ты правда не обижаешься? — спросила я, чувствуя, как внутри всё ещё что-то сопротивляется. — Мне и вправду жаль… Я просто…   — Нет, правда. Всё нормально. Чего ты паришься? — он пожал плечами. — Я понимаю, что я тебе там только мешался.   Эти слова кольнули неожиданно больно. Потому что в них было слишком много принятия — и слишком мало упрёка. Он выглядел робким, немного смущённым, и от этого каким-то пугающе настоящим. И я поймала себя на мысли, что мне приятно видеть его таким. Эта мысль испугала меня.   — Нет, нет, что ты, — поспешно сказала я, будто оправдываясь уже перед самой собой. — Если хочешь… я могла бы дать тебе пару уроков игры на гитаре. В знак примирения.   Сказав это, я замерла. Словно шагнула за невидимую черту.   — Правда?! — его лицо мгновенно преобразилось. Глаза загорелись, будто я предложила ему что-то по-настоящему важное. — Спасибо тебе огромное!   Он вдруг шагнул вперёд и крепко обнял меня. Слишком резко, слишком близко. На секунду я потерялась, почувствовав тепло его рук и запах табака, смешанный с чем-то знакомым. Сердце предательски ускорилось.   — Эм… да не за что, — пробормотала я, неловко похлопав его по спине, чувствуя, как уши начинают гореть.   — Тогда до встречи после уроков! — крикнул он уже на бегу, выскакивая из тупичка, словно боялся, что я передумаю.   — Да… конечно, — ответила я ему вслед, хотя он уже вряд ли услышал.   Я осталась стоять одна, прислонившись к холодной стене. Сердце колотилось, мысли путались.   Что же я творю? Я только что пригласила этого оболтуса заниматься музыкой после уроков. Скажи мне об этом кто-нибудь неделю назад — я бы рассмеялась так, что сорвала бы голос, и назвала бы говорившего последним идиотом. А сейчас стою здесь, с глупым теплом в груди и тревогой в животе, не понимая, правильно ли поступила — и почему мне совсем не хочется, чтобы всё осталось как прежде.   Последний урок прошёл как-то рвано: я всё время проваливалась в свои размышления, не слушая материал. Мысли упрямо возвращались к этому Роме, который раньше казался мне обычным остолопом, не способным связать и двух слов без мата, а уж чувства прекрасного у него, казалось, с рождения не предусматривалось. Но сейчас мне вдруг начало казаться, что я открыла в нём что-то такое, чего до меня никто даже не пытался разглядеть, и от этого ощущения было странно не по себе. Я чувствовала себя каким-то исследователем-первооткрывателем, погружающимся в пучины разума и души Романа Пятифанова — безнадёжного бандита и будущего уголовника, в котором, вопреки всему, всё же обнаруживалось нечто человеческое.   Так и пролетел урок — в моих мыслях, сомнениях и догадках. Я машинально собрала тетради в портфель, пару раз перепроверила, ничего ли не забыла, и, прихватив футляр, почти убежала в класс музыки. Там было прохладно и тихо, пахло старым деревом, и чем-то знакомо-успокаивающим. Только здесь я смогла выдохнуть и почувствовать, как напряжение понемногу отпускает плечи.   В какой-то момент мне даже показалось, что всё произошедшее в тупичке было лишь плодом моего воображения. Обещанный гость всё не появлялся, и это странным образом разочаровывало. Я наигрывала какие-то случайные мелодии, больше чтобы занять руки, чем ради музыки, не придавая им особого смысла.   Но вдруг тишину разрезал скрип петель, и в помещение вошёл Рома.   Я резко перестала играть, дёрнув за смычок, и тот издал неприятный, визгливый писк, от которого по спине пробежали мерзкие мурашки. Сердце почему-то стукнуло сильнее. Рома же замер у двери, словно не был уверен, что ему вообще позволено сюда заходить. Он неловко переминался с ноги на ногу, не смея пройти дальше.   Может быть, я впервые видела его настолько… уязвимым. Без привычной бравады, без ухмылки, без показной дерзости. От этого вида внутри что-то неприятно кольнуло. Быстро отогнав эти мысли, чтобы не углубляться в странные и пугающие чувства, я сказала:   — Проходи уже, не бойся. Сегодня точно не выгоню.   Он ухмыльнулся и, заметно расслабившись, прошёл по помещению, оглядываясь так, будто оказался здесь впервые.   — Возьми гитару, она в том шкафчике около доски, и садись.   Рома послушно выполнил мои указания и, усевшись, поднял на меня взгляд — внимательный, цепкий, с каким-то почти детским предвкушением.   — Я готов! — заявил он слишком уверенно.   — Ага! Как же! Ты гитару настраивал? Готов он… — я почувствовала, как привычная ирония возвращается, и это немного успокоило.   — Э-э-эм… нет. Сейчас, — он потупился, и его уши слегка покраснели.   Он принялся возиться с гитарой, явно вспоминая мою вчерашнюю лекцию. Струны звенели неровно, звук «плавал», и я невольно поморщилась. Вздохнув, я подошла ближе, аккуратно забрала у него инструмент, на секунду задержав руки на грифе, и быстро подкорректировала струны. Вернув гитару обратно, я почувствовала, как он невольно выпрямился, будто боялся сделать что-то не так.   Я достала из шкафчика листочки с аккордами и, усевшись напротив, начала объяснять — почти автоматически, как делала это десятки раз раньше.   — Итак, вчера я тебе говорила про аккорды, помнишь? — он кивнул. — Значит так, объясняю для чайников. Аккорды — это когда ты зажимаешь сразу несколько струн и играешь их вместе. Не по очереди, а одним движением руки. В итоге получается не просто «дзынь», а нормальный звук, под который уже можно петь песню.   Я заметила, как он слегка наклонился вперёд, стараясь не пропустить ни слова, и продолжила:   — Почти всё, что ты слышишь под гитару, — это именно аккорды. На гитаре всё устроено просто: левая рука жмёт струны, правая играет по ним. Чтобы получился аккорд, пальцы левой руки встают в определённую форму. Эти формы просто запоминаются, как фигуры. Никто в начале не думает, какие там ноты — все просто учат положение пальцев.   Он нахмурился, сосредоточенно глядя на гриф, будто уже мысленно примерял эти формы.   — Начинать лучше с простых аккордов, которые играют почти все новички. Например Am, Em, C, G. Они называются открытыми, потому что часть струн в них вообще не зажимается. Это удобно — руке легче.   Я перевела взгляд на его руки — грубые, с мозолями, но сейчас удивительно осторожные.   — Когда смотришь на картинку с аккордом, не пугайся. Там всё логично: линии — это струны, палочки поперёк — лады, точки — куда ставить пальцы. Крестик над струной — её не трогаем, кружок — играем открыто. Всё, больше ничего там нет.   Он кивнул, пусть и не совсем уверенно.   — Самое важное — как жать струны. Палец ставь не на сам лад, а чуть ближе к нему. Дави уверенно, но не так, будто хочешь сломать гитару. Если струна звенит или дребезжит — значит, палец стоит криво. Это нормально поначалу.   Я замолчала и только тогда заметила, как он смотрит на меня — внимательно. Мне вдруг показалось, что ещё немного — и у него реально «поплывёт» голова.   — Надеюсь, ты всё понял, иначе второй раз я это рассказать не смогу, — сказала я, потирая лоб.   — Нет-нет, я почти всё понял. Ну… почти. Ты же поможешь, если я что-то сделаю не так? — в его голосе не было ни капли присущей ему дерзости.   — Эх… ладно. Давай за дело.   И мы принялись за работу, не замечая тиканья часов и того, как постепенно менялось что-то ещё — тихо, незаметно, но необратимо.