Зимой 42-ого.

      Его нашли на опушке леса той холодной зимой 42-го. Он помнил себя образцовым солдатом СС, чьё упрямство победило его раньше, чем пуля врага. Говорили не рваться в бой, оставить это вермахту. Преданность можно показать и через службу в лагерях, в штабе. Он себя за бумагами не видел, считал, что лучше подохнет, как мужчина. Поехал в советские города, чтобы навести порядок. Там его и ждала смерть. Как последний трус, убежал чудом. Полз, пока не упал, а над ним возвышалось звёздное и чистое небо. Закрыл глаза и провалился в сон, сожалея, что многого так и не сделал. А что мог сделать? Об этом не думал. Вечный сон, вопреки ожиданиям, оказался болезненным и мучительным. Его качало из стороны в сторону. Мерещился образ женщины с красными от мороза щеками и губами. В сумраке ночи в её светлых глазах отражался огонь керосиновой лампы. Глухо доносился топот копыт, стук колес. Затем он снова провалился в пучину, тёмную и далёкую, страшную и холодную. То был его конец. Он знал.       Смерть встречала не одиночеством, а голосами, говорящими на другом языке. Русский. Бог был, отправил его в Ад, где один старик то и дело проклинал его за все страдания, что он принёс на этот свет. Жарко, душно, тяжело дышать. Иного наказания и придумать страшно, хотя делом грешным он думал, что однажды попадёт в ад, а там с ним будут делать всё то, что он делал с унтерменшами. Гореть ему теперь заживо, как всем евреям. Хоть бы никто не мешал. Даже холодные руки, лежащие на лице. Он с трудом открыл глаза, когда понял, что, кажется, ещё жив. Смутно разглядел девушку с чёрной длинной косой. Она отшатнулась от его руки, — хотел проверить, взаправду ли видит её, — убежала, испугавшись.       Вернулась она с кувшином воды, помогла поднять голову и напиться так, что капли попадали на грудь, оставшись пятном на грязной хлопковой майке. Легче не стало. В ушах стоял шум, голова кружилась, раскалывалась, точно туда вонзили раскалённый штык. Он ещё помнил вкус холодной и свежей воды, с ним и провалился обратно в сон. Вскоре, как ему кажется, его разбудили снова. Из застывшего окна лился белый свет, резал глаза. На лице что-то мешалось, он попытался снять повязку, но его остановил старик вопросом.       — Не понимаю, — прохрипел не своим голосом.       — Конечно, не понимаете, — на чистом немецком сказал старик, засмеялся и поднёс к его губам стакан.       Он всё пил и пил, но никак не мог утолить жажду.       — Где я?       — Всё ещё в России, — ответил старик, — звать-то вас как? По нашивкам штандартенфюрер. Далеко тебя занесло.       — Кёниг, — прочистив горло, сказал офицер.       — Меня зовут Андрей Иванович, — представился старик.       Седые брови, бакенбарды, узкие очки. Подстать интеллигенция, но они не в городе. Кёниг оттуда бежал. Деревня? Надо полагать, что так. Он попытался подняться, но в четыре руки — как ловко подскочила та девушка, — его уложили обратно. Тело ответило позывом извергнуть пустой желудок. Воспоминания возвращались с трудом. Контузило? Попал под гранату?       — Не пытайся, — сказал Андрей Иванович так, будто начинал ругаться и отчитывать его, как мальчишку. — У тебя всё бедро раздроблено в клочья. Не сразу сможешь ходить. Боюсь, до конца уже никогда не восстановишься.       Офицер СС не смог найти слов, чтобы ответить. На кой чёрт тогда спасли, раз от него толку теперь, как от хромой лошади? Издеваться будут. Он в этом уверен. Вылечат, выходят и накажут. Где это видано, чтобы его, штандартенфюрера, в русской деревне за своего приняли и койку выделили по доброте душевной, а не под страхом смерти?       — Регина…       Старик обратился к девушке и попросил её о чём-то. Русский Кёниг не знал, пусть и слышал, как остарбайтеры частенько на своём шепчутся, но там переводить было необязательно. Важен сам факт. Если уж факт есть, то за ним следует наказание за проступок. Регина подала чистые бинты Андрею Ивановичу, а тот принялся снимать старые. Кёниг только сжал кулаки, когда прикипевшая ткань отходила вместе с образовавшейся корочкой. Его не зашили. В ноге зияющая дыра. Он, кажется, чудом не потерял сознание от такого вида. Ногти впились в ладонь, когда рану начали промывать. Регина с запозданием сунула ему палку в зубы. Боль чудовищная, почти невозможная.       Так повторялось ещё несколько дней, порой Андрей Иванович вскрывал гнойники скальпелем — один раз Кёниг всё же потерял сознание. Последующие разы надеялся, что также пропадёт в небытие, пока его режут, но, увы, организм слишком хорошо боролся. Солдатская, мать его, выправка. Конское здоровье. Не теперь. Однажды его привязали за руки к кровати. Его зубы стискивали всё ту же толстую палку. Сшивали его, как могли, но здесь рука мастера. Никак Андрей Иванович доктор. Повезло.       — Какое-то время будет сохраняться высокая температура, потом будет хуже, — приговаривал старик, когда Кёниг обрывками приходил в себя, — а пока лучше спи, как можно больше.       С тех самых слов начались унижения. Как бывалый солдат, он видал худшее, но никак не мог принять, что его кормила с ложечки русская девушка. Отворачивался, мычал, стискивал зубы. Словом, вёл себя как маленький ребёнок. Пока не стало совсем худо. Вырвало желчью так, что его с трудом повернули на бок и отмыли. Желудок завыл. Больше от еды не отказывался. Непонятный суп на вкус был лучше, чем он ожидал. Больше всего ему нравилась вода и размоченный в ней хлеб. Особенно он не любил моменты, когда Регина приходила с тазом тёплой воды и обтирала его тряпкой. Медсёстры за ним ухаживали также когда-то. Сколько уж времени прошло с тех пор, но вот опять — та же история. Только Регина не медсестра, дочь Андрея Ивановича, как тот ему сказал однажды. Видимо, медицинские знания передаются по наследству. Худшего не случалось, отчего он когда-то готов был провалиться сквозь землю, когда тело реагировало не так, как хотелось, на прикосновения медсестёр. Видать, так крепко задело, что член напрочь отказался работать. Может, всё от бесконечных уколов морфия и антибиотиков. Чёрт его знает. Плохо. Вот и всё.       Двигаться было больно, хоть Регина и разминала его руки и здоровую ногу, помогала не затекать шее. Андрей Иванович приносил утку, не давал дочери наблюдать, как он справляет нужду, будто понимал, что офицера это уничтожит окончательно. Была и ещё одна проблема. О ней Кёниг только догадывался. Регина не проронила ни слова при нём, всё делала молча. Он думал, что его боятся или презирают. Ненавидят в конце концов, да настолько, что говорить не хотят даже на своём. Он же не глупый, по интонации бы разобрал, что от него нужно. Наверное. Опасения подтвердились, когда она сунула ему обрывок страницы из ежедневника.       — Я не знаю русский, — сказал Кёниг.       В глазах Регины отразилось непонимание. Пустота. Она по-немецки не говорит. Кажется, не говорит вовсе — из соседних комнат ни разу не доносился женский голос.       Одно наваливалось на другое. Как-то он случайно увидел своё отражение на железном подносе. Мимолётно, украдкой. Всё перебинтованное наглухо, только глаза ещё смотрят, как два стеклянных шара. Что ж, у судьбы имелось в запасе пара причин его ненавидеть. Так прошли первые недели, кажется, две или три. В бреду сложно понять, как течёт время вокруг. Первые проблески ясности сменились полноценными днями, когда он лежал в сознании и смотрел в потолок, не зная, что мучительнее: физическая боль или душевная скука. О многом успел подумать, но, увы, не плодотворно. Мысли всё ускользали и пропадали на дне подсознания, откуда их уже было невозможно достать. Ещё случались ужасные приступы боли, когда хотелось выть и прекратить жалкое существование, но Регина с отцом всегда оказывались рядом. Пусть не каждый раз им удавалось облегчить его плачевное состояние, но хотя бы что-то в груди согревало осознание, что он не один.       Вскоре к нему вернулась возможность сидеть, но и то было непродолжительно. В те короткие часы, а то и минуты, он рассматривал комнату, цеплялся за каждую деталь. В углу комод, на нём иконы. Вряд ли здесь жила женщина, слишком уж мало вещей даже для деревенской мадам, но и мужчин других в доме нет, а Андрей Иванович вряд ли бы жертвовал личным пространством в угоду раненому эсэсовцу. На окне толстой плёнкой лежал иней, Кёниг подмечал в нём каждый раз новый узор. Ноги ощущались с трудом, закрадывались опасения, что он больше никогда не сможет ходить. Однако доктор таких прогнозов не делал, так что переживать, возможно, и не стоило. Было бы о чём. Будто ему и с работающими ногами светит безоблачное будущее. От этой мысли его пробрало. Взбесился отчего-то, чего сам не понял. Кружка вылетела из руки Регины, разбилась об пол. Регина посмотрела с укором, но без явной злости, вздохнула и принялась убираться.       — Извините, — выскользнуло из уст, но легче не стало. Прав был Андрей Иванович, делалось ему всё хуже и хуже.       — Силушка вернулась? — в дверях появился доктор, приспустил очки на край носа и оценил обстановку. Недоволен, но не ругается. — Значит, жить будешь. Только не буянь особо. Оружие твоё всё равно припрятано.       И в мыслях не было у него пугать молодую девушку. Не ту, кто его выхаживает днями и ночами. Остатки чести не позволяли, пусть и в глубине души порой возникало желание взять вещи и убежать подальше. Убежишь тут, когда сесть без помощи не можешь. Не забрали б у него оружие… И что тогда? Целился вновь на беззащитных людей? Видел он, как на него смотрят на смертном одре. Проклинают всю его семью и будущих потомков. Умоляют не делать этого. Жизнь так мимолётна до очарования. От неё до смерти один спуск курка.       Одежду ему принесли новую, Андрей Иванович сказал, что пришлось потрудиться, чтобы найти его размер в деревне. Все их молодцы поменьше, но что-то отыскать смогли. Рубаха почти не жала в плечах, хотя штаны оказались коротковаты, зато сидели свободно. В чистом и дышать стало приятнее, хотя о возможности покинуть комнату мечтать не приходилось. Чай заваривали на удивление вкусный, к каше прибавился обед из картошки. Без мяса, но большего он и просить не смел. Хотя однажды Регина принесла ему рыбный суп, а ещё через день в тарелке с варёным картофелем лежал небольшой кусок свинины. Перед этим в доме было шумно. Возможно, пациенты приходили к Андрею Ивановичу и платили тем, чем могли. Расщедрились. Давали офицеру то же, что сами ели. Могли и помои скормить, он бы слова против не сказал, потому что голоден и сам о себе позаботиться не способен.       Обращались с ним, как с раненным псом. В хорошем смысле. Не каждому четвероногому всё же представиться шанс на вторую жизнь. Регина приучила команде — если стучит по дверному косяку, значит, пора есть. Иного он попросту не понимал. По её лицу так и не скажешь, что она о тебе думает. Впрочем, это касалось многих женщин, которых он когда-то встречал. Никогда не догадаешься, что там скрывается за большими глазами. В борделях — не то, чтобы он там часто бывал, — частая история, когда женщина прячет за улыбкой презрение и брезгливость. Он их не судил. Есть такая работа — обслуживать офицеров, а некоторым подмигнёшь не так — вылетишь за измену. Женщины, впрочем, были и без того для него сложной загадкой. Те хоть говорили, пусть и неправду, а вот с Региной задача была непосильная.       — Ну, как себя чувствуете? — спросил Андрей Иванович, когда лёд на стекле начал незаметно таять. — Может, за стол попробуем сесть?       Первая попытка встать оказалась неудачной. Вернее, встать получилось, а вот устоять на ногах — нет. Он был всё ещё слишком слаб, мог только смотреть в потолок и с горечью сжимать кулаки, пока Андрей Иванович мерил комнату длинными шагами.       — У вас хороший немецкий, — наконец сказал Кёниг.       — Так я немец, — легко заявил Андрей Иванович без особой радости, что смог удивить гостя. — Я выучился на врача, потом уехал посмотреть Москву, встретил жену. Она захотела детей, а я тогда только-только институт окончил. Сказал, нет, едем в деревню, здесь я семью не подниму.       — А где ваша жена? — спросил Кёниг скорее с целью убедиться, что в доме на самом деле больше никого нет.       — Родила Регину и через несколько месяцев потухла, я ничего и сделать не смог, — вздохнул Андрей Иванович. — Ладно, отдыхайте.       Видно, старик Иванович не хотел открывать душу первому встречному, так ещё и врагу, хоть и кровь в них текла одна. Регина по-прежнему носила еду в постель. На лицо молодая. Скорее всего замужняя, но других мужчин в доме нет. На фронт ушёл, наверное. Воюет, пока тут штандартенфюрера в тылу выхаживают. Предательство. Мог бы сказать, что свои бы так никогда не поступили, но сам лично светил в глаза евреев в подвале и вёл их на расстрел. Если и за ним придут советские солдаты, то и кончина у него будет похожей. Разве что в плен могут взять, будут пытать о планах и расположении, но вскоре всё равно убьют. Из чувства мести. Он был готов, а пока смотрел, как Регина убиралась в его комнате. Вроде невысокая, на вид хрупкая, но переворачивала его, здоровенного мужика, чтобы не было пролежней.       Одно слово Регина всё же понимала, но когда он впервые сказал «спасибо», она странно нахмурилась и тут же ушла. С тем началась весна. Снег не спешил таять, но в доме стало заметно теплее. Тогда Андрей Иванович принёс ему костыли — остались от кого-то другого и не подходили по росту. Кёнигу к тому моменту было всё равно, встанет и на такие, чтобы больше не лежать бесцельно дни напролёт. Ужасно скучные дни. Все книги на русском, ещё и о медицине. Впервые в жизни ему хотелось поговорить с кем-то, но Андрей Иванович неохотно давал ему эту возможность. Насколько насыщенной и раздражительной была его офицерская жизнь. Он всё молился, чтобы его оставили в покое хотя бы на день, перестали тянуть его в светские беседы, где ни слова по делу. Покой его продлился месяц. И как страшен оказался этот покой! Ум, привыкший работать без перебоев, начал пожирать сам себя.       На костылях, не без помощи четырёх рук, он всё же доковылял до обеденного стола, где рухнул на стул и с трудом отдышался. На лбу проступил пот, но и тот впитался в марлю. Сил на еду не осталось, хотя пирог пах привлекательно. Андрей Иванович покрутил в руке банку с бледно-розовой жидкостью, похожей на разбавленное варенье, где плавали кусочки ягод.       — Настойка. Будете? — спросил он, ставя две рюмки. — К пирогу самое то.       — Не отказываюсь, — сухо ответил Кёниг, не показав удивления, что с ним и пьют, как со своим.       Может, пытаются сломить его моральный дух через манипуляции и скрытые козни. Хер с ним.       — За здоровье, — сказал тост Андрей Иванович и залпом опустошил рюмку.       Кёниг догнал его, и алкоголь обжёг горло. Крепкая дрянь, но послевкусие сладкое. Напоминало что-то.       — Что за ягоды?       — Клюква и вишня, — ответил старик с улыбкой. — Хорошо идёт, да? — он потянулся наливать по новой, но подошла Регина и выразила недовольство вздохом. — Она у меня вся в Маню. Та всё меня выпивохой называла, а я что? Я пьяный под забором или в сугробе никогда не валялся. Работаю, деньги в дом несу. Если б не пил, то был бы идеальным, а кому такой нужен?       Регина одёрнула отца за рукав, посмотрела серьёзно. Он её успокоил на русском и похлопал по ладони уже ссохшимися, дряблыми пальцами.       В дверь раздался настойчивый стук. Кёниг напрягся, пот побежал по спине. За ним пришли. Андрей Иванович вытер уголки губ полотенцем и, шоркая тапочками, поплёлся в прихожую. Оттуда вскоре вернулся, и ушла уже Регина. Мужской басистый голос о чём-то просил, но без ответа перед ним закрылась дверь. Снег заскрипел от удаляющихся шагов. Регина вошла в кухню с газетным свёртком, рыбный запах наполнил кухню. Андрей Иванович что-то сказал, Регина помотала головой. Он добавил, она разозлилась, отбросила нож, которым собиралась разрезать верёвку на газете, и убежала наверх.       — Не понимает, что я за неё волнуюсь, — покачал головой Андрей Иванович. — Витя хороший парень. Что ещё надо-то? Стерпится, слюбится. Не всегда же женится от любви большой. Она в браке тоже рождается.       — Вы о чём? — тихо спросил Кёниг, боясь прервать горький монолог врача.       — Ай! — с досадой протянул Андрей Иванович. — Умру я, а кто за ней и за хозяйством присмотрит? Мужиков и так не осталось, всех война забрала.       За ним ухаживала фройляйн. Молодая, незамужняя и одинокая. Это даже пугало его. К медсёстрам в госпиталях относились до того небрежно, что Кёниг, когда лежал с контузией — скорее отдыхал, — постоянно делал замечания младшим офицерам, чтобы те не распускали руки. Для этого есть клубы, бордели и полно прочих желающих. Женатые охотно заигрывали, жадно хватали за задницы сестёр милосердия, будто никогда в жизни баб не видели. Пугало штандартенфюрера то, что и он мог стать таким. От мимолётной мысли до расового преступления не так далеко, как кажется. На деле, правда, лишь редкие офицеры брезговали воспользоваться случаем и опорочить советскую женщину. На них уже перестали доносить. Рука руку моет, как говорится. Искренне верили, что славяне грязные, тупые и нищие. Кажется, он впервые подумал иначе, когда навёл подаренный люгер с гравировкой на загнанную в угол юную девушку. Выстрелить так и не смог. Девять на девятнадцать остался в патроннике. Девушку увезли в качестве подарка штумбаннфюреру, который особо любил коллекционировать восточных рабынь.       Трагедия стала личной. Чтобы сделал он в ситуации, будь на месте той девушки Регина? Не грязная, обучена грамоте, выросла рядом с врачом. В конце концов смывала с него дерьмо и рвоту. Привезти такую, как трофей, кажется слишком дорогим подарком. Убить? Чем её гены хуже? Наполовину немка. Не говорит? Не так уж и влекли его бессмысленные, но полные сладости речи офицерских дочерей и прочих фройляйн с богатым приданным. Размышления замкнулись в круг. Кёниг от скуки свесил руку с кровати и закрыл глаза. Опьянение от домашней наливки было мягким и обволакивающим. Не давило тяжестью накопленной усталости, не веселило сверх меры. Было спокойно. Андрей Иванович пил немного, сказал, что больше нельзя. Меру надо знать, с настойкой легко переборщить. Сначала хорошо, а потом вырубит по щелчку.       По одному он скучал — хороший кофе. Утром Регина приносила крепкий чай или цикорий, но ему хотелось именно кофе. День за днём ходить с костылями получалось всё лучше, но случилась иная беда — Андрей Иванович пришёл снимать бинты с лица. Усадили Кёнига напротив умывальника с мутным зеркалом, Регина медленно начала разматывать повязку. Его взгляд мрачнел с каждой секундой. Лицо исполосовано розовыми шрамами с торчащими нитками. Андрей Иванович воздержался от комментариев и снял швы. Где-то болело, где-то щекотало. Кёниг умылся холодной водой, но ничего не изменилось. Последняя надежда рухнула. Кёниг без слов коснулся кончиками пальцев руки Регины, жестом попросил замотать его обратно. Монстр внутри, монстр снаружи. Он бы сам на себя больше никогда не взглянул. Добила его и жалость в глазах Регины и Андрея Ивановича.       — Жена есть у тебя? — первым делом спросил старик.       — Холост.       Андрей Иванович без слов положил ладонь на плечо и сжал в жесте поддержки. После этого Кёниг три дня пролежал в кровати. Весна разыгралась капелью, Андрей Иванович всё чаще пропадал где-то вне дома. Регина навещала редко, почти не баловала своим присутствием, только приносила еду. Будто нарочно его оставили в полном одиночестве и тишине. Морфий больше не кололи. Трезвый и здоровый ум звучал так громко, что хотелось застрелиться. Он уже не вернётся к службе. Калека. Ещё и изуродованный. Когда-то нос воротил от всякой привлекательной дамы, готовой разделить с ним кровать, а теперь едва ли к нему выстроиться очередь, кого восхитят прежние заслуги. Если же он вернётся в Австрию. Не вернётся, где ему пристроиться здесь? Услыхав немецкий, местные его сразу сдадут. Так и как отыскать причину жить дальше?       — Чтобы вы делали на моём месте? — спросил Кёниг, когда Регина меняла его постельное, а он сидел на стуле и смотрел в окно.       Вопрос прозвучал в пустоту. Она посмотрела в глаза, попыталась в них отыскать перевод, но — тщетно. Скоро перед ним поставили два таза: один с картошкой, другой с отходами. Регина протянула нож, но вдруг в последний момент одёрнула назад, когда Кёниг почти ухватил рукоять. Не доверяла, боялась. Кёниг будто нарочно подвинулся на стуле, задел стол. Костыли упали на пол, достаточно далеко, чтобы он не дотянулся. Регина оценила его жест, кивнула, отдала нож и ушла.       Он чистил картошку долго, растягивал единственное дело, которое могло занять руки, а не голову. Пахло крахмалом, влажной землёй и немного кислыми отходами. Что-то новое с момента его вынужденного заточения. Не подобало, конечно, штандартенфюреру корячиться над тазом с картошкой. Он обычно так наказывал маннов, как когда-то наказывали его. Быстрый рост в звании, блестящая карьера, пример для многих. Ещё и живая легенда — перевели из вермахта в СС за особые заслуги и преданность. Теперь, закончив, он бросил нож подальше. Осознанно лишил Регину ненужных переживаний, мрачно отвернулся к окну и уставился в крохотную дыру во льду на стекле. Голое дерево застыло в ожидании тепла и солнца. Услышав громкий стук, Регина зашла в комнату, присев, подняла нож, унесла тазы, вернулась и поставила костыли к столу.       Тем же вечером его накормили, дали тёплой воды и тряпку, чтобы обмыться. Там, на улице, его поджидала настоящая славянская пытка. Одним днём, когда на горизонте тлел особо яркий закат, Регина промчалась мимо его комнаты вся красная, с мокрыми распущенными волосами. До чего длинные, вьющиеся. Закрывали всю спину. Андрей Иванович позвал Кёнига за собой, помог спуститься с крыльца и повёл в баню. Сколько жил офицер в русских сёлах, шёл последним, когда всё остыло. Кто-то из сослуживцев гонял пленных, чтобы те растапливали им баню. Криком до крестьян доходило, что жарко не нужно. Так, слегка, чтобы не замёрзнуть. Пару женщин офицеры розгами заставляли мыть их, взрослых мужчин. Это приносило им особое удовольствие. После этого румяные пили водку, курили эр-шестые и смеялись. Теперь ни водки, ни сигарет, ни женщин. Только старик, показывающий, где черпать холодную и горячую воду.       — Справитесь? На печку не бухнетесь? — заботился Андрей Иванович. — Могу с вами, если себе не доверяете. Ожогов вам ещё не хватало.       Кёниг посмотрел на чёрный зев печи, на деревянный ушат с водой, подумал, тяжело вздохнул и согласился.       — Лучше под вашим наблюдением.       — Ваше слово, — улыбнулся старик Иванович, разделся и обернул вокруг бёдер грубую льняную ткань, прикрывая достоинство.       Он сел повыше, где пар обжигал кожу и лёгкие. У Кёнига заболели глаза, заныли свежие шрамы, старые напомнили о себе. Андрей Иванович устроился на высокий полок, поправил ткань между ног и плеснул воды из ковша на печь. Пар зашипел, поднялся. Дубовый жар охватил Кёнига со всех сторон, проник внутрь, заставил сердце бешено колотиться. Из него выжимали последние силы, зато Андрей Иванович наслаждался. Видать, ещё не так круто затопили.       — Терпите, — усмехался Андрей Иванович, вытирая пот со лба. — Потом, как заново родитесь.       Трудно верить, когда кожу и лёгкие жжёт. Настоящие испытание. В таком унтерменши ещё умудряются мыться. Нет, наверное, всё же люди. Кёниг уселся на лавку, сгорбился. Внизу было чуть прохладнее, но и то слабо заметно. Он неэкономно и долго мылился куском жёлтого мыла с запахом дёгтя, тратил много холодной воды, а пот с него тёк ручьями. Какое ж это мытьё? Он тут же становился грязным снова. Волосы отросли, надо будет подстричься. Надо…       — Всё? Идём-те, — Андрей Иванович на удивление ловко и быстро спустился, вывел Кёнига под руку. — Накиньте полотенце, ежели стесняетесь.       С этими словами он сунул ему жёсткую ткань с вышивкой по краям. Не успел Кёниг сообразить, как ему всучили костыли и почти вытолкнули в морозную весеннюю ночь. Босые ноги встали на белый снег. Воздух ворвался в грудь свежий. Какое всё же блаженство. В окне на втором этаже дома — внешне приличного и большого, — горел свет, в нём мелькнула тень. Наверное, Регина решила не подглядывать.       — Хорошо, да? — довольный собой спросил Андрей Иванович. — Часть лечения и хорошая мера профилактики, — подметил он с поднятым пальцем, — никакая хворь не пристанет.       Хорошо. Первые секунды он запомнил навсегда. Стоишь посреди лунной ночи, почти нагой, а тебе ни капли не холодно. Сама жизнь вдруг ощущалась иначе. Возвращаешься в койку, спишь, как убитый, будто тебя постирали, а не помыли. Утром Регина принесла пару кусков домашнего хлеба и банку варенья. Малинового вроде. Завтракать за общий стол звали не всегда. Обычно Регина вставала раньше и уходила куда-то. Андрей Иванович закрывался у себя, изредка принимал пациентов, потом куда-то исчезал. Все при деле, занимаются чем-то своим.       — Мне бы подстричься, — сказал Кёниг, войдя на кухню.       Регина отвлеклась от мытья посуды, подняла глаза и слегка наклонила голову. Оперевшись бедром на стол, он изобразил прядь волос и ножницы. Она подвинула ему стул, дала небольшое зеркальце и парой лёгких движений сняла белую ткань с его лица. Тёмные волосы посыпались на пол, стригли Регина неаккуратно, но и причёска больше не прибавила бы ему красоты. Главное, чтобы под повязкой не чесалось. Регина вдруг запустила ему пальцы в волосы, будто поправила непослушные пряди, но тут же одёрнула себя и отвернулась. Он ещё день гадал, что это было, но быстро бросил это дело.       С таянием снега в деревне появилось много забот. В отчуждении Кёниг мог ходить по комнате, тренировался без костылей, но нога не слушалась. В порыве злости он ударил себя кулаком по бедру со всей силы. Ничего путного из этого не вышло. Кто бы мог подумать. Опираясь на стену и превозмогая, он шёл от кровати к комоду. Регина ворвалась и пошатнула всё. Она тут же положила сменную одежду на кровать и подскочила к нему, чтобы удержать от падения. Её маленькая ладонь легла на грудь, где колотилось сердце. Тонкие брови нахмурились. Кое-как она вернула ему равновесие. В тот короткий миг, когда она ещё не отошла, а его рука держала её за плечо, Кёниг встретился с голубыми глазами непозволительно близко. Ей пришлось запрокинуть голову. Он бы не сказал, что она низкая. Скорее он слишком высокий. Привык наклоняться в дверных проёмах избы, чтобы не биться лбом о косяки. Не успел он зацепиться за мысль, как Регина юркнула из-под его руки и куда-то упорхнула. Быстро и легко, как птичка.       Следующие дни, сознательно или нет, она его избегала. Пока Андрей Иванович не принёс трость. С ней мобильнее, чем с двумя костылями. Прознав, что немецкий оккупант достаточно здоров, они стали давать ему больше заданий: перебрать крупу, покормить куриц и собрать яйца. Знакомство с пернатыми прошло гладко, они от него разбежались в стороны. Их было всего три: две коричневых и одна большая, потемнее. Гуси встретили громко, кто-то даже попытался ущипнуть. Кобыла по кличке Удача не сразу ответила на контакт, только в присутствии Андрея Ивановича позволила погладить себя.       — Она вас спасла, — буркнул старик и затянул дым из трубки. — Вернее, поучаствовала в этом. «Эмка» не завелась.       — Кто нашёл меня? — спросил Кёниг, опираясь на трость.       — Витька, — простодушно ответил Андрей Иванович, — они с Региной гуляли. Хотел вас добить. Она его остановила и за мной побежала. Ну, а я что? Я врач, моё дело не судить, а лечить, — сказал старик и постучал трубкой по забору.       — Раньше не видел, чтобы вы курили, — Кёниг сразу перевёл тему. Ему ещё предстоит это переварить.       — Я бросил, — ехидно улыбнулся Андрей Иванович и подмигнул, пряча трубку в карман.       Стало грязно. Снег растаял в лужи на дорогах, мокрая земля и глина толстым слоем липли к армейским, казённым сапогам. Его размер не нашли. Он как-то ненароком глянул на его грубую обувь, стоявшую с остальными. Даже её валенки оказались меньше. Хоть в доме и разувались, а грязь тянулась ото всюду. Регина подметалась два раза на дню, стучала офицерскими сапогами по порожку, чтобы сбить засохшую землю. Долго стоять Кёнигу было ещё тяжело, а наклоняться и приседать — больно. Он начинал верить, что эта лёгкая боль с ним навсегда, как напоминание, до чего доводят упрямство и безрассудство. За пару месяцев линия фронта отодвинулась, самолёты пролетали мимо, но в остальном стояла тишина, оглушительная. Лишний раз он не высовывался, пусть и «Витька» стал подозрительно часто появляться у калитки. Регина к нему выходила через раз, выпроваживала, а как-то вернулась с опущенной головой и ушла к себе. Она долго сидела на втором этаже, не спускалась.       Нутром Кёниг чувствовал, что она небезразлична Виктору. Мужчина попусту тереться у чужого дома не станет, не будет приносить рыбу на ужин за простое «спасибо». Цель какая-то нужна. Что-то Виктор замышлял, но никто не мог посвятить чужака в личные тайны. Идя за водой на кухню, Кёниг остановился в коридоре — Регина растирала отцу мазь по спине, делала массаж. После она вымыла руки и накинула платок на голову. Щёки розовые, губы тоже чем-то подкрашены, а выражение лица, будто на казнь ведут. Он видел этот потухший взгляд и не раз. Смирение с чем-то настолько ужасным, что пустота внутри заменяет органы и пускает холод по венам. Андрей Иванович накинул рубаху, что-то сказал и, проводив дочь, открыл банку самогона. Регина ушла, даже не одарив Кёнига крохой внимания.       — Ох, во что же я, старый, впутался, — протянул Андрей Иванович и разлил выпивку по двум рюмкам. — Может, оно и к лучшему.       — Что случилось? — Кёниг сел напротив, поставил трость к столу.       — Витька… — Андрей Иванович собрался с духом, — не знаю, главное же, что он любит её. Пришёл вчера, просил, чтобы Регина стала его. А то всей деревне расскажет, что мы тут немца укрываем. Там и до партизан дойдёт. Или сразу до солдат.       — Она согласилась? — Кёниг нахмурился, но стопку пропустил. За компанию.       — Не так я детей воспитал, — винил себя старик, — сыновья добровольцами ушли, а я их в город хотел отправить, профессию им дать. Регина… в могилу её сведёт такая добросердечность. Дурак я, — горевал Андрей Иванович и глушил совесть спиртом. — Всю жизнь положил, чтобы денег заработать. Для семьи. А теперь вот в большом доме одна пустота. Всё.       Не ждавший душевных излияний, Кёниг и слова сказать не мог.       — Будь я помоложе, так прогнал бы этого Витьку. Чтоб не появлялся больше у меня на пороге. Чтоб я его за версту здесь больше не видел! — разозлился Андрей Иванович и стукнул по столу, что банка вздрогнула.       — Куда они пошли? — спросил Кёниг на выходе, выпив ещё самогона.       — А вы чего удумали? — хотел возразить старик, но быстро сдался. — С вами пойду. Я эту кашу заварил.       Накинули они верхнюю одежду, поплелись по деревне, а в окнах всюду свет уже не горел — спать легли. Андрей Иванович распахнул чужую калитку, заколотил кулаком по двери. Открыла ему женщина, полногрудая и круглолицая. Завязался разговор, перерос в спор на повышенных тонах. На Кёнига покосились, заругались громе, когда он начал входить. Видно женщина кричала: «Немца мне ещё здесь не хватало!» Андрей Иванович, заправленный самогоном, сдерживался, что-то доказывал и убежал в чём-то, иногда рукой указывал на офицера позади себя. Вскоре вышел и сам Виктор в куртке на голое тело, с растрёпанными волосами. Он долго думать не стал, сразу подошёл к виновнику и глаза выпучил. Напугать хотел. Показать, кто здесь достойный мужчина, а кого по щелчку пальцев отправят на смерть. Кёниг лишь молча смотрел. Горбился, потому что не хотел задеть что-то затылком. Вдруг в глазах Виктора промелькнул страх, в миг ему перехотелось мериться силой с тем, у кого всё лицо забинтовано. Он ушёл в комнату, что-то крикнул гневно и пылко. Оттуда явилась Регина, завязывая платок под подбородком. Из дома их выпроводили.       — Я сам сдамся, — прозвучал голос Кёнига на обратном пути.       — Остыньте, — отмахнулся Андрей Иванович, — и Витя остынет. Что, мало девок в деревне? Найдёт другую. Мать ему не позволит наделать глупостей. Я у её сестры роды принимал.       Регина плелась позади, дома согрела варёную картошку и наспех пожарила рыбу. Сама есть не стала, ушла наверх, спрятав синяк на шее платком. Андрей Иванович к еде снова наполнил стопки самогоном.       — Страх порой застилает людям глаза, — сказал он, — сами знаете. Вы откуда будете? Берлин?       — Родился в Австро-Венгрии, — пустым голосом ответил Кёниг, — ушёл в армию в семнадцать, а там меня сразу одели в немецкую форму и бросили на Итальянский фронт.       — А когда кончилась Первая война? — спрашивал Андрей Иванович. — Не было мыслей найти себе новое дело?       — Я не видел себя кем-то другим, — выдохнул он. — Товарищи позвали в рейхсвер. Думал, не возьмут. Взяли. А потом вермахт, начало новой войны.       — Почему СС? — прищурился Андрей Иванович, точно вынюхивал ложь.       — А что терять? — глухо хмыкнул Кёниг. — Я никогда не был принципиальным человеком. Пригласили, вот и пошёл.       — Вы что-то не договариваете, офицер, — попал в цель Андрей Иванович.       — Мать имела неверные взгляды на жизнь, — нехотя ответил он. — Чем успешнее была моя карьера, тем безопаснее её существование.       — Мать, выходит, уже не с вами, — с сожалением подметил Андрей Иванович. — А вы, видимо, бросились на смерть, раз оказались так далеко от Родины.       — Не нравится мне, что чем лучше воюешь, тем дальше оказываешься от этой самой войны, — сказал Кёниг и откинулся на спинку стула, глядя, как спирт стекает плёнкой по стенкам рюмки.       — Боюсь, вас делает живым не война, а кто-то, кого нужно защищать, — улыбнулся старик, изучая собеседника, будто видит его впервые.       Кёниг не стал спорить. Он прекрасно осознавал, что шёл в армию не за деньгами, славой или званием. Ему нужна была сила. Мать тогда накопила на хорошую ткань, сама сшила ему пиджак. С одноклассниками не поладили, а в тот день разругались в пух и прах, что дело до крупной драки дошло. Пиджак порвали, подожгли. Он возвращался домой в одной окровавленной рубашке. Уже не плакал. Так, шмыгал носом и до побеления костяшек сжимал стёсанные кулаки. На лавочке в парке сидел военный в отставке, посоветовал пойти в армию, дескать, там можно безнаказанно убивать всяких тварей. Вряд ли это был худший день со времён школьной скамьи, но тогда впервые стало очень обидно, а не только страшно.       — Удивительно всё же живут люди, — понесло пьяного Андрея Ивановича. — Никто никогда не признается, что его мысли — это мысли кого-то другого, изящно подкинутые ему в голову.       Он быстро привык вставать с рассветом, кормить кур и гусей. Регина бывало смотрела на него с крыльца, но вскоре уходила готовить завтрак. Андрей Иванович часто уходил по делам. Редкими вечерами они выпивали, но на утро голова не болела, от похмелья оставался только туман в мыслях. Кёниг невольно задумывался о качестве здешнего домашнего алкоголя. Видимо, Андрей Иванович плохого не пил. Если б он по утрам встать не мог, то всё бы рухнуло, а так… спишь крепко, на утро, как стёклышко, идёшь и работаешь.       Одной ночью сбросили бомбу. Или ему показалось. Он подскочил на кровати, весь в холодном поту, схватился за сердце. В ушах стоял звон, земля сотрясалась. Перед ним на колени села Регина с подсвечником в руке, озарила комнату своим появлением. Косу распустила на ночь, на плечи накинула шаль, чтобы прикрыться. Она положила руку ему на колено, заглянула в глаза. Бомбардировка приснилась. Неужели вскрикнул, раз Регина здесь? Позор. Впрочем, не хуже тех дней, когда он ходил под себя в присутствии Андрея Ивановича. Регина дважды хлопнула по колену. То ли поддерживала, то ли спрашивала, в порядке ли он. Не разберёшься. В каком-то наваждении он протянул руку и заправил ей прядь за ухо, открывая шею. Синяк прошёл. Регина замерла, перестала дышать, напряглась всем телом. Наверняка боялась. Андрей Иванович уехал в соседнюю деревню, вызвали. Они одни в доме. Опомнившись, Кёниг убрал руку, отстранился, лёг и отвернулся к стене. Регина ещё пару долгих секунд просидела на полу, затем поставила подсвечник на стол и ушла. От слабого сквозняка пламя свечи колыхалось, тени дрожали.       Уснуть снова не удалось. В блуждающий разум лезли воспоминания. Раньше он занимал себя работой и службой, окружал бумагами и оружием, чтобы лишний раз не думать о прошлом и будущем. В его досье полно знаков отличия, награждён Железными Крестами первого и второго уровня ещё в первые годы войны. После он уже не придавал значения тому, что вешают ему на грудь. Последний дали не так уж давно, за двенадцать лет службы в СС. Быстро же пролетели годы. Его происхождение не вызывало вопросов, признали арийцем. Характеристика исходила из служебных отзывов, а там вырисовывалась картина, порой настолько далёкая от реальности, что вызывала истерический смех. Не склонен к рефлексии, холоден, сдержан. Эмоции не мешают исполнению приказов. Надежён. Превосходный администратор и организатор тылового обеспечения. Зато испытывает трудности в установлении неформальных контактов, избегает товарищеских вечеров, редко участвует в общих беседах. Холост.       Порой его личная жизнь интересовала окружающих сверх меры. Будто их и впрямь заботило, почему в таком возрасте штандартенфюрер не обзавёлся женой. Находили причины для зависти, ведь женщины вокруг него всё же крутились на тех редких вечерах, куда он приходил по обязательному приглашению. Говорили, что набивает себе цену. Считали, что нарочно играет джентльмена, а вкупе с его отстранённостью чарует дам, но отчего-то ждёт лучшего варианта. В конце концов некоторые из них смирились, стали думать, что штандартенфюрера волнует исключительно победа после тяжёлого поражения в Первой войне. Это было не так уж далеко от правды. В СС он встретил и старых друзей со школы, коих презирал и ненавидел до того, что натравил на них таких же карателей. Безо всякого сожаления потом наблюдал, как рушится вся их жизнь и карьера. Он бы, возможно, даже не тронул их, если бы они изменились. Порванный пиджак всё же можно как-то простить, но они отправили в концлагерь учителя Ройтера, чтобы выслужиться и отомстить. Учитель Ройтер прощал Кёнигу порванные учебники и чумазое лицо с разбитой губой. Учитель Ройтер после уроков предлагал чай и спрашивал: «Как здоровье у мамы?» Наверное, с тех пор он внушал страх не только врагам, но и сослуживцам. «Верен и лоялен системе настолько, что готов выдать даже друзей».       Доверие он заслужил и у старших. Оберфюрер во всём давал ему полную свободу действий, в дела почти не лез, отчёты читал между строк, во время ранения слал письма в госпиталь с пожеланиями скорейшего выздоровления. За выпивкой предлагал дочерей на выбор. Кёниг сразу понял, что оберфюрера нужно слушать, ни в коем случае не перебивать и не перечить, а слушал он его вполуха, часто думал о своём, но при надобности кивал и соглашался, что женщины должны быть послушными. Жёны ведь порой хуже врага, мол, его застрелить можно, а жена из-за одной воспитательной оплеухи расплачется, развоется, — и упаси боже, — соседи услышат, что оберфюреру не повезло с партией. Он всё ей дал: тёплый дом, еду, покупал платья и украшения, привозил подарки с завоёванных земель. Неблагодарные стали женщины. А вот дочери его не такие, с ними у Кёнига проблем не возникнет. В те моменты Кёниг возвращался к разговору, отвечал, что пока наслаждается безбрачной свободой. Оберфюрер кивал, а затем по секрету шептал, что мужской измены не существует. Если жена супружеский долг не выполняет, то и спрашивать с мужа ничего не должна.       В одном оберфюрер был прав — все мужики рано или поздно звереют, если воздерживаются. Оттого ли офицеры не брезговали трахать евреек на глазах их отцов, насиловать советских женщин в обмен на свободу их детей? Кёниг скорее считал, что это результат опьянения властью и безнаказанностью, чем банальное воздержание. Чем в корне отличался Кёниг от них? Собственно, ничем. Ему приятнее было посещать бордели, где сначала не нужно несколько часов общаться наедине, а потом ехать домой или снимать номер. Там всё просто — заплатил деньги, получил секс. На фронте желание затихало, даже скорее глохло намертво. День за днём воюешь и боишься, как бы тебе следующему не копали могилу сразу впятером, потому что земля замёрзла. После ранения морфий ещё какое-то время притуплял все чувства. Сейчас же… он физически ощущал, что ещё немного и начнёт сходить с ума. Зверство назревало внутри, бурлило и бродило, начинало гнить. Ему нужна была работа. Ещё, дополнительная. Чтобы не потерять контроль над собой. Только утром всё пошло наперекосяк. Снова разозлился на ногу, махнул рукой и ненароком швырнул горшок с недоеденной кашей. Горшок разбился с глухим, влажным звуком. Каша, ещё тёплая, брызнула на пол и на его сапоги. Ответ прилетел незамедлительно. По плечу хлопнуло полотенце. Кёниг медленно обернулся. Регина, хмурая, сжимала ткань в кулаке, готовая к новому замаху, а в её глазах плескалось строгое, почти материнское неодобрение.       — Я уберу, — пробурчал он, отодвинулся от стола и неловко наклонился, чтобы собрать осколки.       Шлёп! Полотенце снова прилетело ему по руке. Она махнула ему ладонью — резкий, небрежный жест: «Уйди. Не мешай», — и, присев, ловко и быстро принялась собирать осколки в подол передника.       Всё следующее утро с самого пробуждения он провёл в предчувствии чего-то нехорошего. Может, он тревожился без причины на пустом месте, но это ожидание тянуло в груди. Будто вот-вот произойдёт что-то страшное. Только стрелки часов покажут восемь утра, как весь мир рухнет. Он сидел на крыльце, латал сбрую по указу Андрея Ивановича, невольно подглядывал за Региной. Ей стало чуть проще, когда Кёниг взял часть обязанностей на себя — так её занятия утром сузились до одного завтрака. Иногда она вышивала на кухне, а сегодня вышла, чтобы погладить бродячего кота, шагающего по узкому забору без особого труда. Хвостатый громко замурчал, довольно мяукнул. Под глазом у него была свежая царапина. Подрался с кем-то. Регина вынесла ему миску с водой, кинула рыбий хвост. Унюхав людскую слабость до милых морд, пришёл и второй кот, полосатый, упитанный. Ему дали голову. Регина опустилась на корточки, чесала усатых за ушами, гладила и улыбалась. Наверное, он впервые увидел её улыбку. Она всегда ходила серьёзная. Будто вот-вот что-то случится.       Когда на часах перевалило за восемь утра, Кёниг выдохнул. Всё, как всегда. Не успел он расслабиться и сдать работу Андрею Ивановичу, как в дом пришли. Пациент, видимо, думал Кёниг. Обычно он уходил к себе или пропадал в стойле, в хлеву, чтобы не смущать крестьян и не ловить косые взгляды. Только в этот раз его усадили за стол вместе с остальными. Он не понимал, что говорят, но ему казалось, что начался суд.       — Это председатель колхоза, — пояснил Андрей Иванович, — главный наш.       Всё. На этом можно заканчивать историю его жизни. Смутной, беспощадной и бессмысленной. С первого дня, пребывая в морфийном забвении, он знал, что этот час настанет. Вся его судьба была предрешена в тот день, когда он выбрал войну. Или даже его исход был предрешен, пока он рос в утробе матери. Или с дня его зачатия. Всё, что он когда-либо делал, было частью одной большой закономерности, которая привела его в эту точку, где с минуты на минуту его сдадут солдатам или партизанам. Там будут пытать, доставать информацию. Он ничего не скажет. Тогда схлопотает пулю в грудь и падёт замертво. Не будет никаких сожалений. Если бы он мог поступить иначе, то поступил бы. Не сожалел он и о том, что никогда не встретился с отцом после его ухода, не спросил, почему тот бросил женщину с ребёнком. Может, его уже давно нет в живых. Кёниг упустил тот момент, когда перестал ждать отца, а представлял, что его убили за долги, которые мать с трудом могла выплатить. Они жили небогато, но и не в нищете. Скорее было чрезвычайно обидно от несправедливости. Мать продала наследство — большой дом с огромным куском земли, где был пруд и чудесный сад. Частью денег погасили долги, на остатки купили скромный домик на отшибе и далеко от города. Лошадь заболела, умерла. Машина часто ломалась. На столе всегда была еда, но одежду по возможности шила мать. Стало проще, когда Кёниг подписал контракт. Даже в досье где-то была абсурдная пометка, что он часто делал переводы матери. Ему самому тратить было не на что — солдат кормили, как на убой, а уж эсэсовцев держали в жиру. Премиум сигареты, алкоголь, мясо. Если жены нет, то попросту нечего покупать, когда приезжаешь в город отдохнуть.       Он вспоминал и дни самого первого отпуска. Кажется, отвоевал он тогда год на фронте, заплатили щедро — как ему тогда казалось, ведь сполна хватило на всё нужные расходы. А уж ненужные… Он вечерами сидел в одном и том же заведении, где наливали кислый шнапс для ветеранов и отставников. Молодые туда ходили редко, но Кёнига никто не трогал, ни о чём не спрашивал. Возможно, тогда он перебрал, раз подумал, что компания официантки ему не помешает. У неё было светлое лицо, широкие бёдра и грудь — как две спелые дыни. Он повёл её встречать рассвет с бутылкой рома, а на следующий день принёс букет, оставил у входа. Тот закат догорал стремительно. Кёниг был один, потому что официантка ему отказала, мол, мал ещё слишком. Спустя несколько лет он вернулся в город на пару дней, чтобы решить вопросы наследства после смерти дедушки, а официантка родила ребёнка. «Это не мой сын! Нагуляла!» — с такими словами этот парень ушёл от неё. Кёниг подумал, что все взрослые мужчины себя так и ведут. Поэтому он и оказался мал для неё. Его отец так сделал, его дядя так сделал, задиры со школьной скамьи, и те, сделали так же. Это Кёниг неправильный, зачем-то цветы принёс, собирался все деньги потратить за раз, потому что знал, что заработает ещё — военным платили столько, что ему одному это всё за жизнь не потратить.       За жизнь не потратить.       За жизнь, которая проносилась перед глазами, как череда ошибок и неудач, пока Андрей Иванович говорил с председателем, а Регина неловко копошилась у печи — могла уйти и заняться чем-то полезным, но подслушивала. В каком-то тупом отчаянии из него вырвалась насмешка. Его смешили не люди вокруг, а сама ситуация. Председатель на него посмотрел, как на умалишённого, что-то сказал Андрею Ивановичу напоследок, и они пожали руки.       — Значит, — Андрей Иванович со вздохом опустился обратно на стул, — пока фронт далеко, а вы не доставляете проблем, будете жить тут. План на этот год почти невыполнимый. Не знаю, как и справимся с этим.       — План? — Кёниг не понимал. Не пытался. Он застрял в той секунде, когда на его нахождение здесь решили закрыть глаза.       — Мы снабжаем солдат едой, — объяснил Андрей Иванович, — у меня земля своя, поле с зерном и картошкой. Раньше там сыновья работали, чтобы были деньги на их переезд в город. А как война случилась… — он махнул рукой. — Так что, работы для вас непочатый край здесь. Как нога перестанет доставлять трудности, пойдёте в поле.       — Возражений не имею.       Он не был трусом. Не боялся смерти. И был совершенно не готов к милосердию от тех, кто должен его ненавидеть. С другой стороны он прекрасно понимал, что так гораздо выгоднее. Его рабочие руки здесь незаменимы. Будет работать на благо советской армии, его жизнь здесь станет увереннее. Продолжит висеть на волоске, но на более крепком. А если придут свои солдаты… Не усидеть ему на двух стульях.       — Ежели чего, вину возьму на себя, — сказал Андрей Иванович, и лицо его окрасилось мрачным настроем. — Назовут предателем, так чего уж теперь. Время такое. Если ты человек добрый, то предателем становишься сразу для всех. Вот-те дела…       Старик уставился куда-то в пустоту, Кёниг не смог вымолвить «спасибо», оно бы прозвучало крайне фальшиво, он кивнул коротко, по-военному, как принял новый приказ. На том решили. Андрей Иванович, кряхтя, поднялся и ушёл в свою комнату, чтобы успокоить сердце после такой встряски. Регина мыла уже чистые чашки и как-то громко гремела посудой. Кёниг вернулся на крыльцо, взял сбрую и решил, что не закончил с ней. Добровольно согласился кормить солдат Красной Армии. Солдат, которые убьют его товарищей. Солдат, которых убьют его товарищи. У самого усмешка растягивалась едва ли не до ушей. Ему всё весело. Он, штандартенфюрер СС, организатор тылового обеспечения, теперь выполнял ту же функцию, но по другую сторону фронта. А он с радостью был готов продать всю свою преданность за еду и ночлег. У шлюхи больше принципов, чем у него. Блестящий офицер, истинный патриот.       Вечером за ужином Андрей Иванович шутил на русском, веселил Регину, чтобы она не думала слишком много о том, что происходит вокруг, хоть сам старик почти не притронулся к еде. Зато Кёниг ел с особым аппетитом, с каким никогда не пихал себе в рот сочное мясо. В том была особая роскошь. Никакой тебе ответственности, сажай картошку, да и делу край. А уж если и будет тебя кто ненавидеть, так это оправданно и взаимно. Только бы у Андрея Ивановича и Регины не возникло проблем.       Он редко думал о других, потому как настоящей привязанности ни к кому не испытывал. Он скучал по кофе и ванной, по родным улицам, где слонялся ещё мальчишкой. Наверное, скучал и по штурмманну Йенсу. Молодой, наивный парень с огромным потенциалом, честный и искренне верный. Его легко было напугать, заставить думать, что красное — это зелёное. Кёниг над ним потешался, но скорее, так, не со зла. Он не часто встречал в СС людей, похожих на глупого Йенса. Видимо, из-за собственной тупости Йенс не особо-то боялся штандартенфюрера, чья репутация шла впереди него, а потому бывало общался с ним не по служебным вопросам. Из обычного интереса и любопытства Йенс подходил к нему, спрашивал мнения о разных вещах, будто на основе этого строил свою картину мира. Кёниг мог по пальцам одной руки пересчитать тех, кого считал товарищами не по факту службы вместе, а потому что на самом деле был готов прикрыть собственным телом. Они бы сделали для него то же. Как-то так вышло, что годы, проведённые бок о бок в самые страшные мгновения, на которые бы сам дьявол посмотрел с отвращением, связали их. Без слов, без разговор по душам, без обещаний. Кёниг их за собой продвинул по службе, потащил на Восток. Личным не делились, сердце не открывали, но каждый знал, что у другого на уме. В таком негласном порядке он существовал успешно.       Скорее всего они были уже мертвы.       Он тоже должен был оказаться на том свете, но продал задницу за кусок хлеба. Он был уверен, что его поняли бы. Даже глупый Йенс понял бы, обрадовался, что глубоко почитаемый им штандартенфюрер жив. Он бы поступил также.       Как-то он стоял и чинил калитку, пусть та исправно выполняла свою задачу, но утренняя работа кончилась, а до обеда ещё далеко. На горизонте показалась Регина в платке, с коромыслом на плечах. Она не тащила вёдра, а плыла по высохшей дороге, и ласковое солнце освещало ей путь. Недавно он заметил веснушки на её щеках и носе. Взаправду пришла весна. Трава рвалась из земли навстречу тёплым лучам, почки распускались на ветвях. Он впервые всецело дышал переменами вместе с природой. Вместе с Региной. Она по-прежнему не понимала его, а он и не пытался выучить русский. В его возрасте новому не учатся. Голова забита старыми, неразрешёнными проблемами. Где уж найти место для новых? Он знал о Регине ничтожно мало, строил её образ из собственных догадок. Людей она тоже не любила, всегда пряталась в платке и не поднимала глаза. Иногда била его полотенцем, как тугого на ум помощника. После бани почти всегда находила лист от веника на его теле и убирала. Редко она читала, но всегда прятала книгу, когда он заходил, чтобы одним видом сказать: «С поручением закончил». Будто бы он мог понять, что там у неё за книжки. Было б ему дело до них! Андрей Иванович сказал, что ей нравится поэзия. Кёниг сам спросил.       Пару дней назад пришло письмо с фронта. Регина помчалась к отцу, чтобы открыть треугольничек вместе. Только Андрей Иванович окончил читать, как они стали обниматься и целоваться со слезами на глазах, счастливые. «Живы, здоровы, воюют вместе», — позже перевёл старик, а вечером открыл домашнее вино и долго рассказывал, как старший Серёга, пылкий и резкий, сразу бросился воевать, а Мишка, стеснительный и мягкий, пошёл за ним, чтобы не отставать. Андрей Иванович показал единственную фотографию, где вместе стояла вся семья. На чёрно-белом снимке была ещё женщина. Старшая сестра Регины — Нина. Она лет семь назад вышла замуж, уехала во Владивосток и родила детей. От большой семьи остался старик и младшая дочь.       Пока он чинил проклятую калитку, мимо прошли две женщины, украдкой глянули на него и перекрестились. Регина поставила вёдра на землю, вытерла пот со лба и ладонью прикрылась от солнца, чтобы получше рассмотреть, чем занят штандартенфюрер. Он буравил спины женщин неоднозначным взглядом. Как вдруг холодные капли брызнули ему на лицо. Случайность? Он ждал объяснений от Регины на любом языке, а она зачерпнула воду из ведра и вновь плеснула на него, замочив грязную от пота и пыли марлю.       — Эй, — Кёниг уронил молоток и только качнулся в её сторону, как она задорно улыбнулась и отпрыгнула. — Играетесь со мной?       Регина подняла подол юбки и тут же рванула прочь, когда он вышел из ограды, чтобы настигнуть её. Бежала она вполсилы, а он догонял не всерьёз, пока не заключил в объятия в простом жесте: «Поймал». Она засмеялась беззвучно, платок упал с головы. Не успел Кёниг понять, что любуется, — Регина выскользнула из его рук и вернулась к дому, запрыгнула на крыльцо. Она повернулась на пятках, показала язык и растворилась в тенях дома, слившись с ним.       Сначала Кёниг не верил, что в свои годы бегает за девчонкой, как влюблённый юнец. Потом он сделал шаг и по привычке хотел опереться на трость — та стояла у забора. Боль в бедре снова напомнила о себе, но на этот раз глухо и далеко, будто эхо. Сорок с небольшим. Повёлся на игры крестьянки. Что хуже всего — ему понравилось. Полгода назад он бы сослал подобного себе в концлагерь и забыл об этом.       Калитка впредь не заваливалась набок. Он зашёл в сени, чтобы умыться. В тазу плавала марля. Он вынул её, отжал. Вода стала мутной от пыли. За обедом Андрей Иванович был тих и хмур, морщины на лбу выдавали тяжёлую умственную работу. Регина изредка бросала на Кёнига взгляд и тут же прятала глаза, утыкаясь в тарелку, но уголки её губ выдавали шкодливое веселье.       Кёниг — дурак.       С этой мыслью он ложился спать, но долго не мог уснуть, вслушиваясь в тишину ночи. Тело требовало не сна, а чего-то неправильного, грешного и запрещённого. Того, за что людей ждёт наказание или сразу смерть. Товарищи как-то шутили, что ему с такой чистой кровью непозволительно отказываться от продолжения рода — пользоваться презервативами. Как бы на него смотрели сейчас, узнай, что он мучается от того, что его член стоит на русскую крестьянку. Нет, может, и не конкретно на неё, верно? Давно не было женщины. Физиология. Упрямая и безоговорочная. Тут, пожалуй, презервативы сгодились бы. Он закрыл глаза и замахнулся, чтобы хорошенько долбануть кулаком по чему-нибудь. Выдохнул. Расслабил ладонь и уставился в потолок. Отвращение вызывали и вспышки желания покончить с этим единолично — рукой. Он не решался. Боялся того, что придёт ему на ум в животном — именно в таком — порыве. Кто придёт ему на ум. Мысль в какой-то степени тоже преступление. В его случае — по тяжести наравне с действием.       Как низко он мог пасть в собственных глазах? Это ж надо умудриться при всей своей выдержке, мощи и власти стать таким слабым, ничтожным и жалким. Из-за одной женщины. Из-за славянки, в чьей улыбке он видел приглашение к преступлению. Он уже не понимал, какого рода это преступление. Какое дело государству за сотни и тысячи километров отсюда, кто занял его мысли этой ночью? Он — всего лишь винтик громадной и страшной системы. Увы, винтик выпал из механизма, затерялся в пыли под столом. Если его вернут обратно, никто даже не узнает, что случилось с ним. Главное, что система снова исправно работает. Впрочем, незаменимых солдат не бывает. Не вернётся — на его место придёт новый. Наверное, с такими же незаконными мыслями, но не будет рваться на смерть, не станет высовываться без надобности. В том секрет успеха, счастья и долголетия. Только Кёниг не в каком-то абстрактном будущем мучился от бессонницы, а прямо сейчас. Он предатель. Если говорить без прикрас и оправданий, он предатель. Гложет ли его чувство вины? Кажется, оно атрофировалось ещё на Первой войне. Так и выходит, что для одних он предатель, а для других всё ещё чужой.       Но ведь и они ему не свои.       Тогда получается, что мир по-прежнему в уродливом равновесии.       Спустившись с небес — штандартенфюрера СС — до конюха, Кёниг встречал Андрея Ивановича после вчерашнего отъезда в соседнюю деревню, но не спешил отдыхать. Ариец арийцу рознь. Да и отец отцу рознь. У Андрея Ивановича наблюдалась знакомая черта — трудоголизм. Будто в самом деле дал клятву, что вылечит всех, кого сможет. Теперь ещё и даст хлеб каждому нуждающемуся, голодному и обделённому.       — Покормите, напоите, через час отбываю, — сказал Андрей Иванович, — Регина?       — У себя.       — Ясно, разговоров не избежать, — суетился он, — снова будет ругаться: «Папенька, вы совсем себя не бережёте». А что я сделаю? Приезжаю, а мне говорят, доктор, осмотрите нашу корову. Я им, так я людей лечу, а не животных. Они мне долго доказывали, что это одно и то же, стемнеть успело, а ночью я бы никуда не поехал. Пришлось остаться там.       — Корову посмотрели? — спросил Кёниг. С недавних пор ему даже стало интересно, чем кончались бесконечные истории Андрея Ивановича.       — Да, — выдохнул Андрей Иванович, уже без злости, с усталостью. — Сыпь какая-то. Будем надеяться, что обыкновенная. Попросил поместить в карантин. Не мешало нам ещё эпидемии среди скота. Все помрём с голоду. Напишу письмо знакомому ветеринару, он там уж сам разберётся.       — Куда вы торопитесь?       — Как это? Сегодня первое мая, офицер! — воскликнул старик, шустро поднимаясь на крыльцо. — Собрание. Не могу опоздать. Регина на такие мероприятия не ходит, а вы… ой, вам там делать нечего, чудной народ распугаете, — засмеялся Андрей Иванович и забежал в дом.       Старик отзавтракал, умылся и вновь помчался по делам. Деревня словно опустела. Регина села на крыльцо, поправила юбку на коленях. Кёниг опустился рядом, но не близко, сгорбился. Если собрания в деревне что-то настолько же важное, что у него на родине, где присутствие обязательно, то всплывал логичный вопрос, почему Регина туда не ходит. В академии, на лекциях позже, его учили тому, что большевики — зло, в самом манифесте фюрера коммунизм — один из его главных врагов. Андрей Иванович как-то рассказал, что сам взял в аренду землю в деревне, нанимал там работников, получал хорошие по тем меркам деньги, из-за чего смог вырастить двух крепких сыновей. Регина родилась через год после октябрьской революции. Землю отдали государству, большую часть нажитого тоже, благо не сослали, потому что повезло Андрею Ивановичу лечить кого-то важного, а то могли и расстрелять. Расстрелять за то, что он хотел детям показать город. Он сам родился и рос в Берлине, собственными глазами видел, как развивалась наука. А здесь что? Тяжёлый ручной труд. Выдали ему колхоз, где братья сами целыми днями под палящим солнцем справлялись. На рынке много не заработаешь. Так и ушли на войну. Колхоз теперь кормит армию. Сами едят то, что в огороде вырастет.       Может, кому-то и стало лучше, но война не оставила шансов на счастье.       Андрей Иванович не жалел, что уехал. Россию он любил, как и людей, которых встретил здесь. Особенно он любил жену, говорил, что второй такой никогда не нашёл бы. Однако часть его души всё равно принадлежала Берлину, насыщенному детству и ярким студенческим годам. Там была настоящая дружба, здесь — любовь.       Невольно, Андрей Иванович кормил уверенность Кёнига в том, что они пришли в эти земли, чтобы освободить от большевистской чумы. В первые годы ещё поступали отчёты с фронта, где солдаты возвращали на захваченных землях веру в Бога, обещали ликвидацию колхозов. Неудивительно, если кто-то из них искренне поверил, что пришли спасители с Запада. Только по планам в реальности унтерменш казнили на месте, порабощали или увозили для обслуживания немцев. Где раздавали хлеб детям, там же рядом приказывали умертвить их.       Наверное, мир сходил с ума. Был болен и готовился умереть от дизентерии. Потому что некому больше было здесь убираться.       Впрочем, он не скучал по какому-то другому миру. Он его никогда и не видел. Зато видел Регину, которая сидела рядом, и ждала отца с новостями. Он бы и сам не против узнать, как обстоят дела, что там на фронте. Не сейчас. Когда-нибудь позже, словно это знание разрушит этот хрупкий момент, когда внутри него не было ненависти, боли или злости. Нужда бежать куда-то, решать, делать исчезла так резко, что он не успел насладиться тихим и спокойным клочком земли на краю пропасти. Где-то высоко поднялся далёкий вой. Ещё один самолёт пролетел мимо. Регина не испугалась. Наверное, здесь такого уже не боялись. Ко всему можно привыкнуть. Даже к тому, что твой дом в любой момент может исчезнуть.       Только ходить стало проще, как его взяли с собой в колхоз. Кёниг встал вместе с Региной, позавтракал, покормил и напоил животных, собирался бездельничать, как Регина его повела за собой к лошади. Они стояли и смотрели друг на друга пару минут — до него не доходило, что значат её жесты. Наконец он запрыгнул в седло, протянул ей руку. Регина хлопнула его по запястью и залезла сама впереди него, дважды цокнула языком. Лошадь покачиваясь, пошла вперёд. Кёниг не знал, куда себя девать. Трогать Регину ему можно? Если нет, то как держаться? Она не дала ему слишком глубоко уйти в мысли, взяла за ладонь и положила себе на талию. Он обхватил её, видимо, сильнее, чем нужно, потому что Регина пихнула его локтем в живот. Вот как. Ещё недавно брызгала в него водой и хотела, чтоб он её догонял. Теперь мадам его прикосновения не жаловала. Может, он слишком тяжёлый был. Не подумал. Ещё вероятнее — чтобы люди со стороны не рассудили их вместе как-то неправильно. На поле вовсю кипела работа. Кёниг слышал от Андрея Ивановича, что уже с конца апреля здесь не разгибаются крестьяне. Сам старик приехал на машине, но ко всем не шёл, стоял у дороги с бумагами, что-то удручённо обсуждал с председателем, но заметил Кёнига с Региной на лошади, улыбнулся им, махнул, а потом вновь уткнулся в работу.       Регина слезла, ступила на мягкую землю и протянула руку Кёнигу, но теперь уже он — что за дурной мальчишка, — не принял её помощь и спрыгнул сам. Бедро не обрадовалось, заныло. Зато его гордость восстановлена. Прям уж. Регина прикрыла ладонью губы, видимо, пряча усмешку над ним и его вредностью. На поле собрались люди разных возрастов, но преимущественно женщины и подростки. Среди них Витька с фингалом под глазом. Вот уж да. Если уж человек сам по себе подлая крыса, то проблем у него всегда будет навалом. Недаром таких нигде не любят. Регина отошла поздороваться с Витькой. Он покосился на Кёнига, но уже без злости, скорее в каком-то вынужденном принятии, что ему придётся работать с ним в одном поле. Витька ляпнул что-то, Регина тут же обернулась и показала ему кулак. Вроде может же дать отпор, если хочет. Почему тогда согласилась стать невестой Витьки, когда тот её шантажировал? Наверное, именно в тот день не смогла. Слишком уж большую цену пришлось бы заплатить за свою честь.       Кёниг как-то и не думал, что было бы, если б он не решил заступиться. Хоть как-то. Он рассчитывал, что придёт и покажется, дескать, вот, смотрите, я не боюсь расправы. Делайте со мной, что хотите, но это не касается молодой, незамужней женщины. Больно легко устроились — братья на фронте, отец старик, защитить некому. Делай, что захочешь, никто и не возразит. Регина бы, наверное, уже переехала в дом к Витьке, жила с ним. Была бы она счастлива от такого брака? У Кёнига ответа не было. Он сам никогда не представлял себя женатым, не мечтал, что у него обязательно будет дом и любимая женщина. Для него это своего рода наказание быть привязанным к кому-то настолько, что приходится дольше обычного думать над тем, что сказать. Может, потому отец и ушёл. Не захотел подбирать слова, хранить верность, быть рядом, когда так нужен. Только Кёниг не хотел, а потому и не связывал себя узами браками с той, от кого всё равно рано или поздно уйдёт.       Утром, пока ещё народ не успел устать, Кёниг то и дело ловил на себе взгляды. Сначала крестьяне шептались, потом начали обсуждать его во весь голос. Всё равно ни черта не поймёт. Когда они над чем-то смеялись, ему казалось, что смеются над ним. Его самого поставили таскать вёдра. С отходами, с водой, с картошкой. Регина где-то час ходила за ним и показывала, что и куда нужно. У колодца они простояли непозволительно долго. Он незаметно для себя смотрел в её глаза. Не украдкой, а изучая. Какие-то невероятные. Ему почудилось, что никогда прежде он не смотрел на девушку вот так. Не в приглушённом свете ресторана, не во мраке борделя, не в пасмурной серости города. Быть может, и глаза у неё особенные. Светлые, чистые, как небо. Холодные, как лёд. Регина сорвала платок с головы, хлопнула им по груди Кёнига. Он отмер. Щёки её порозовели, она нахмурилась, взяла сама вёдра с водой и пошла. Он только и успел нагнать её, чтобы забрать свою работу. Её дело — указывать. И следить, чтобы Кёниг не выбивался из графика.       Уже к обеду бедро заболело. Он перевернул ведро, сел на дно, вытянул ногу. Пока готовили похлёбку, он разминал мышцу. Без трости тяжело долго ходить, а уж таскать вёдра и подавно. Регина протянула ему глиняный кувшин с водой, в её взгляде отразилось нечто вроде сочувствия. Она вытерла пот со лба рукавом и опёрлась на лопату. Андрей Иванович скорее слонялся вокруг, наблюдал, кто как работает, после обеда перебирал картошку вместе с женщинами, а потом вставал и с трудом разгибался. Спина у него больная. На обед подали то, что раньше Кёниг обозвал бы помоями или объедками, но сейчас он не в том положении, чтобы жаловаться. Ел, что дают.       Домой они вернулись с закатом, слабо затопили баню, чтобы хоть немного смыть с себя пот и грязь. Делали так не все — пустая трата дров, когда можно раз в неделю помыться полностью. Андрей Иванович так не мог. Он ненавидел грязь, говорил, что от неё все болезни. Остальные от нервов. Две вещи нужны для крепкого здоровья — спокойствие и чистота. Ещё бы, конечно, питаться разнообразно, да только время неподходящее. Осенью будет легче.       Дожить бы до осени.