Красавица.

      Он брился напротив зеркала. Так и не смог себя заставить взглянуть на своё новое лицо целиком. Когда умывался, то чувствовал рельефные рубцы. От работы его руки огрубели, покрылись мозолями, кожа постоянно слезала. У Регины ладони тоже стали жёстче — она коснулась его щеки, когда возвращала повязку. Андрей Иванович проскочил мимо с кучкой бумаг, натянул потрёпанную кожаную кепи и живо залез в сапоги, похожие на солдатские — возможно, кто-то из сыновей оставил ему казённые, чтобы было в чём по колхозу ходить. Интересно, как потом сын объяснялся. Шёл в болоте, там и оставил? Кёниг усмехнулся, поднялся, опираясь на трость, и прохромал к сеням. Регина шустро завернула ему паёк в платок, завязала и настойчиво отдала. Она сегодня не в поле, ответственная за огород. Кёниг уже открыл рот, чтобы отказаться. Мало он выделялся в их деревне, так ещё и на обед приносил своё. Андрей Иванович его окликнул:       — Чего застряли? Быстрее, картошка ждать не будет! — торопил старик, открывая дверь машины. — Завтра у вас выходной, — сообщил Андрей Иванович, когда Кёниг сел на пассажирское сидение и отдал ему обед в платке. — Я уеду в город за лекарствами и бензином. Буду отсутствовать три дня. Там с Региной разберётесь, как вам лучше.       Целых три дня. Раньше Андрей Иванович уезжал на ночь или целый день, но всегда возвращался. Кёнигу стало неудобно, что ему так доверяли. Ему, едва знакомому арийцу, доверяли самое драгоценное — младшую дочь. Нет, безусловно, арийцы славились манерами, воспитанностью. Чего стоили эти актёры в парадных мундирах с их трогательными речами на захваченных территориях. Правда Кёниг помнил их похабные анекдоты в сумраке кабаков, которые могли развеселить, разве что, неискушённого. Нет, шутили они до того плохо, что ни одна женщина в зале не смеялась. Зато какая вежливость!       Хоть Кёниг и не сделал ничего такого, чтобы в нём усомнились, но, наверное, он попросту не доверял сам себе. Работа шла. Пока он никого не трогал, ни с кем не разговаривал, держал глаза в землю, его старательно не замечали и избегали. Витька правда в какой-то попытке самоутвердиться или показать, где место Кёнига, не подал ему резак, а швырнул. В навоз. Регина дома, не будет грозно смотреть на Витьку и махать пальцем, что так делать нельзя. Будь она здесь, полагал Кёниг, она бы сама подняла этот несчастный грязный резак, но штандартенфюрер не мог позволить себе брезгливость. Когда-то давно мерзкие запахи ещё могли вызвать у него приступы отвращения, но не сейчас. Он поднял инструмент голой рукой и поплёлся к колодцу, чтобы помыть его. Вряд ли рядом сидящие женщины обрадовались бы такой вони. Эти же бабы его потом отругали, нажаловались Андрею Ивановичу, потому что немец ни слова не понял. Старик выслушал, снял очки и оставил их болтаться на верёвке у груди.       — Почему прервали работу? — спросил Андрей Иванович.       Кёниг испытал благодарность. Старик мог его отчитать и был бы прав, но решил сначала узнать, в чём причина.       — Пить хотел, — соврал он.       — В следующий раз терпите до перерыва, — вздохнул Андрей Иванович. — Понимаю, что тяжело, но вам тем более не могу давать поблажки.       — Не прошу, сам ошибся, — сквозь зубы ответил Кёниг.       А что он должен был сказать? Какой Витька плохой и ужасный, раз пытается унизить его? Было бы, что унижать. Чувство собственного достоинства находилось глубоко в заднице с тех пор, как он стал работать на благо Красной армии. Было бы, кому унижать. Витька — недочеловек. В каком-то новом извращённом понимании этого слова. Витька вписывался в образ унтерменша с учебников: тупой, подлый, развратный, жестокий и хитрый. Он вроде обрюхатил другую женщину, если верить слухам Андрея Ивановича, который любит обсуждать чужую жизнь, если выпьет, — говорит, конечно, что это дело плохое, но в деревне их тоже все за глаза кличут предателями и изгоями. В другом же смысле Кёниг видел Витьку, как равного себе. Пусть лучше его достаёт своими бессмысленными попытками возвыситься, чем пацанов возраста средней школы или женщин.       Работу окончили на час раньше, немного опередили график, значит, могли отдохнуть немногим дольше. Кёниг первым делом умылся холодной водой, отжал повязку и бросил сохнуть на верёвку. Ужина ещё не было, тогда он пошёл искать Регину. Она стояла возле цветущей яблони, отрывала лепестки с опавшего цветка. Платок повис на шее, длинную косу украшали бело-розовые бутоны. Девушка с картины, какие он видел давным-давно. Так бы не вспомнил, как жилось раньше, когда мысли принадлежали тебе. Регина обернулась, выронила стебелёк и побежала в дом, подняв подол юбки. Он нарушил её уединение.       Следующим утром Андрей Иванович собирался в дорогу, Регина с вечера напекла ему пирожков — с картошкой, с молодым щавелем. Она долго обнимала его на прощание, а он гладил её по спине и успокаивал мягким голосом. Может, Регина боялась, что останется с Кёнигом. Может, боялась, что с отцом что-то случится в пути. Дом тут же опустел. Дела закончились к обеду, Кёниг сел на крыльцо и уставился на небо. Облака плыли на Запад. Или на Юг. Кёниг до сих пор точно не понимал, в какой части земли он находился.       Вдруг его окатили ледяной водой.       Он зажмурился в каком-то совершенном отрыве от реальности. Что случилось? Он медленно обернулся в ожидании худшего, но Регина виновато прикрыла распахнутый от удивления рот ладонью, поклонилась, словно прося прощения. Она вроде полы мыла. Задумалась и выплеснула воду на улицу, но Кёниг снова оказался не в том месте?       — Всё в порядке, — как-то отстранённо выдал он, поднялся на ноги.       Она помогла снять ему мокрую рубаху, потянулась к штанам. Кёниг перехватил её запястье, чтобы остановить, но вместо этого ненароком приблизил к себе. На языке крутились только матерные слова. Как же это всё, блять, неловко. Он неловкий. В этом его большая проблема. Регина прятала глаза, но красные щёки скрыть не могла. С его груди стекали капли воды. Кажется, её смущение достигло пика, раз она первой осмелилась разорвать момент — освободила руку, одарила его гневным, колючим взором и пальцем указала идти в дом переодеваться.       Слишком он привык к армии. К порядку и предсказуемости подчинённых. Пусть те и не славились идеальным выполнением поручений, — возможно, он просил многого, — но не смели беспокоить его без веской причины. Всю работу он выстраивал по крупицам так, чтобы избегать ненужных бесед и неловких встреч. Он в этом терялся. Взрослый, высокий мужчина, какого невозможно не заметить в полной людьми комнате, терялся в банальных вещах. Он считал, что нелюдимый, ненавидел, когда за ним дотошно наблюдали или контролировали. С повышением звания контроля уменьшился, под лупой больше не рассматривали, чем он занимался. Дышалось легче. Что до остального… Он закипал всякий раз, когда его тащили на сраные ужины. Когда головой прекрасно осознавал, что пора бы пригласить женщину на свидание, но его останавливает не нежелание, а её возможная реакция. Он избегал всего, что могло сдуть эту построенную по соломинке систему. На службе было проще. Там в принципе мало, кто думал о чём-то, кроме спасения собственного зада от смерти и выполнения задачи. Когда сидишь в окопе весь в крови товарища, с которым ещё недавно делил сигареты и хлеб, не заботишься, что тебя воспримут не так. Радуешься, что живой. Там, как нигде, ощущалось, что ты дышишь и видишь. Слышишь и чувствуешь. А тело рядом с тобой уже нет. Между вами не пропасть, а следующий обстрел или граната.       В том он находил особое удовольствие. Там не найти ничего, кроме оголённого человеческого отчаяния. Простого, понятного, честного. Успеваешь попрощаться со всеми, пожалеть о том, чего не сделал и уже не сделаешь, проникаешься какой-то особой братской любовью ко всем тем, кто также нервно сжимает в руках автомат. А в глазах — животный страх. На лице гримаса ужаса, исказившая все черты, сделавшая из тебя чудовище. Неважно, шёл ты туда добровольно или потому, что заставили. В корне обстоятельств вы там равны. Если ты в отчаянии и голоден, то враг тоже. Вопрос в том, кто протянет дольше.       Затем возвращаешься домой. Ему хватало пары дней, чтобы отойти, а уже через неделю он вновь отвергал любые чувства и сантименты. Выдёргивал их из себя, как сорняки. Смерть превращалась в число на странице отчёта. Жизнь продолжалась, но преображалась в пародию на саму себя. Карикатурную, театральную, спешную и абсурдную.       Регина затеяла стирку из-за оплошности — обычно она стирала по субботам. Его портки оказывались в тазу вместе со всей одеждой. В какой-то момент совместного быта стало так много, что он перестал придавать значение подобным вещам. Иначе чокнулся бы. Кёниг развешивал одежду на верёвку. Когда дело дошло до сарафана, Регина мягко похлопала его по руке, чтобы показать, как нужно. Отжать, встряхнуть, расправить, повесить. В этот раз ему не прилетело какой-нибудь тряпкой или полотенцем. Он принимал её прошлые методы обучения и не смел возразить. Так действительно доходит быстрее. На подчинённых он орал и срывал голос так часто, что горло начинало саднить от одних воспоминаний. Что-то поменялось. Он не мог точно сказать, что именно, но ощутил это кожей. Он встряхнул её платье — вроде ночное, простое и тонкое. Это ведь как нижнее бельё. Как-то плохо выходит. А стыдно должно быть ей или ему, что он видит бельё фройляйн?       Стыд… На самом-то деле, если хорошенько поразмыслить, ему было глубоко наплевать на такие мелочи. Не в стыде же дело. В чём-то другом, о чём он не смел больше думать. Поклялся. Сам себе пообещал одним утром, когда она ему приснилась. Сам факт сна — мучительный, что хоть прямо сейчас рой себе могилу. Содержание сна — можно пускать себе пулю в лоб. Даже этого он не стыдился. Скорее презирал ту часть себя, которую не мог натренировать и выдрессировать. Перед Андреем Ивановичем ему тоже не было стыдно. От себя мерзко, но не стыдно. Если уж у него такие чистые и правильные гены, так чего он желает не себе подобную, а её, полукровку? На это, к слову, ответ был дан ещё давно. Славянские бабы — колдуньи и ведьмы. Он ест её еду, значит, приворожён. Жаль, он в подобное верил слабо, так бы оправдывался.       Ночью он проснулся от шагов из коридора на кухню. Старая привычка, ещё с Итальянского фронта. Его, молодого и зелёного, так поразили истории, как солдаты дохли, потому что из-за крепкого сна не слышали прилёты, что любое изменение, отклонение от прошлого ритма мгновенно пробуждали его. Хромая, Кёниг потащился на свет, нахмурился и вскоре лицезрел немое кино — Регина подскочила со стула, хотела убрать банку с настойкой, но не успела. Её застали врасплох. Кёниг даже застыл в проёме. Регина вроде не пила. Впрочем, Андрей Иванович тоже не курил, а баловался трубкой, когда никто не видел. Но чтобы Регина? Когда она каждый вечер выражала недовольство отцу, потому что тот решал таким способом «отдохнуть». Она нос повесила, совсем растерялась, побледнела, будто грешница в церкви. Кёниг сел напротив, жестом попросил стопку и для него.       — За отца переживаете? — спросил он, пока она наливала.       Регина смерила его хмурым взглядом. Не понимала.       — Не пропадёт он, — бросил Кёниг и залпом осушил рюмку. Выдохнул. Крепкая.       Она, последовав его примеру, залила в себя алкоголь, но тут же поморщилась, закашлялась. Небось, почувствовала, как весь желудок обожгло. Он подвинул к ней чашку с картошкой, оставшейся после ужина.       — Закусите.       Проглотив картошку, Регина махнула рукой у лица и отвернулась. Заулыбалась. На щеках проступил румянец.       — Впервые пьёте? — Кёниг задавал вопросы в пустоту, с какой-то призрачной надеждой, что ему ответят. Регина прищурилась, он поднял палец вверх. — Один?       Потребовалось несколько секунд, чтобы она нащупала догадку и помотала головой. Не впервые. Или не так его поняла. Как будто это и не имеет значения. Он ждал хоть какой-то ответ, правдивый или нет, на его вопрос или какой-то другой, — он его получил. Кёниг наполнил стопки, они пропустили ещё по одной. Этого хватит для сна. Регина собиралась выпить ещё, и Кёниг её прервал, указал наверх, где была её комната.       — Пора спать, — зевнул он и поманил её за собой.       На лестнице Регина встала, зачем-то проверила его. Или это была благодарность. За что? Нет. Всего лишь алкоголь, от него весь блеск в глазах и нежность на женском лице. Кёниг завалился в комнату, рухнул на кровать и тут же уснул, пока воображение не нагнало сомнений и не лишило его покоя.       Выходной продлился дольше одного дня. Регина была вся озабочена огородом, а отправлять одного Кёнига в колхоз не рискнула. Андрей Иванович ему на словах объяснял, что делать. Регине хватало личной заинтересованности. Кроме них никто бы не стал нянчиться с эсэсовцем. Не бывший и не действующий, но эсэсовец. Как ариец. Это текло где-то в крови, горело клеймом на коже, было высечено у него на лице. Дай им волю, они бы его загрызли, растоптали и закопали рядом с картошкой, как удобрение. Для них — между эсэсовцем и навозом разница небольшая. Первый, разве что, убить может. Тоже велика беда. Кёниг сидел в хлеву, пока корова пила с громким чавканьем, и стругал полено, чтобы вырезать из него что-нибудь. Проще говоря, он бездельничал и заодно прятался от Регины. Он бы в жизни не занялся этим, потому что не умел и не видел пользы, но не сидеть же ему до обеда и не смотреть в стену. Почему не хотелось видеть Регину? Хотелось. Потому он и старался не пересекаться с ней. Он человек простой. Ему достаточно и того, что она где-то там, в огороде, рвёт сорняки.       — Твою мать, — злобно прошипел Кёниг, когда лезвие ножа вошло в большой палец.       Отвлёкся. Он кинул всё, схватил какую-то тряпку, сжал в кулаке, чтобы не накапать кровью на чистый пол, и вошёл в дом. Сначала найти бинт, антисептик, а уже потом всё остальное. Где Андрей Иванович это хранил? Кёниг неуверенно толкнул дверь в его кабинет. Не заперто. На столе карандаши, перья, чернила, какой-то журнал. В ящиках тетради, блокноты, книги, запасные очки. Фотография. Женщина, похожая на Регину, но сильно старше. Мать. Мария, которую так сильно любил старик Иванович. Кёниг не стал брать снимок, чтобы не испачкать, закрыл ящик и стал искать дальше. В углу стоял внушительный сундук на замке. Вряд ли бы доктор стал запирать там бинты. Хотя любопытство это в Кёниге пробудило. Он ругнулся себе под нос, когда проверил все возможные варианты. Двойной стук. Регина привлекла его внимание, пронзила неодобрением, недоверием и какой-то враждебностью. Он сдался, поднял кулак с окровавленной тряпкой. Она беззвучно ахнула, взяла его за рукав и тут же повела вниз, усадила на табурет и зачерпнула в ковш чистой воды.       Порез оказался не сильно глубоким. По крайней мере весь палец на месте. Работе не помешает. Кёниг начинал себя ненавидеть. Стискивал зубы, стучал пяткой по полу. Его уже почти трясло от желания врезать себе или кому-то ещё. Нет ничего хуже беспомощности. Как ему это всё надоело. Осточертело. В печёнках сидит. Примитивная задача совладать с собой провалена.       Ладонь коснулась щеки. Регина повернула его голову на себя, а в глазах — желание узнать, что с ним. Это была последняя капля. Так больше продолжаться не могло. Недотрах, как одну из причин, не устранишь гигиеническим походом в бордель. Регину не заставишь исчезнуть. Себя не сделаешь кем-то другим. Он смотрел на неё с немой просьбой перестать. Наверное, перестать быть собой, потому что ему становилось до невыносимого дурно рядом с ней. Он положил ладонь на её руку, убрал от лица.       Ему срочно нужна была работа. Любая. Унизительная, бессмысленная, но тяжёлая.       Утром он сел на лошадь, дал команду «вперёд». На немецком его не поняла даже кобыла. Тогда он легко ударил её ногами по бокам, и они двинулись с места. Уйти далеко не смог, остановился через два метра после забора, потянув на себя вожжи, и обернулся на дом. Регина потеряет его, станет переживать, подумает, что Кёниг сбежал. А почему он сам забыл, что может сбежать? Нарочно или нет Андрей Иванович держал его в неведении, не обсуждал с ним войну, планы Третьего Рейха или СССР, не говорил, где сейчас линия фронта, хотя не мог не знать таких вещей. Бежать без плана — подписать себе смертный приговор. В лесу могут быть как свои, так и чужие. Кёниг смотрел вдаль, где на горизонте чернела чаща леса. Там его нашли. Воспоминания возвращались урывками. Вот, он тащил на себе товарища. В следующее мгновение товарища уже не было, а Кёниг полз на локтях во тьме. Выстрелы стихли, настала гулкая тишина.       Он принимал смерть, как часть жизни. На войне люди умирали, как мухи. Когда мать заболела, то чаще стала намекать, что Кёниг останется совсем один. Она, как и Андрей Иванович, хотела, чтобы ребёнок женился, потому что с кем-то всегда проще, чем в одиночку. Кёниг готовил себя к потере, но, получив то самое письмо, долго не мог осмыслить, что на самом деле случилось. Он привык, что каждый месяц отправлял ей деньги, сухие весточки: «Живой. Служу». После её смерти часто одёргивал себя, когда брал чистый листок для письма. После похорон он приезжал домой и каждый раз ждал, что вот-вот мать спустится, накроет на стол и покажет, какие новые цветы появились в саду. Все деньги она тратила на ремонт дома, скопила и купила новый, хороший автомобиль. У самого Кёнига руки не доходили, ему хватало служебного транспорта.       Регина недовольно упёрла руки в бока, прося объяснений.       — Работать, — сказал он, — колхоз, — выговорил на русском.       Регина подняла ладонь в жесте «подожди», взяла из дома платок и обед, отдала ему и запрыгнула впереди.       К полудню солнце разыгралось, стало почти по-летнему жарко, проступил пот. Лица почернели от прилипшей пыли. В этот раз Кёниг закапывал картошку, Регина бросала клубни в лунки и задавала ему правильный темп. До самого обеда они не прерывались. Нога медленно начинала сдавать. Кёниг сидел на траве, в тени дерева, подальше ото всех, бессмысленно щипал прохладную траву рукой. Витя, с колоском в зубах, протянул ему чашку с ложкой, плюнул в сторону, хотя Кёниг не удивился, если бы ему наплевали в обед. Регина хотела дать Кёнигу хлеб из дома, но он отказался. Забота заботой, только он не в том положении, чтобы его кормили лучше, чем собаку. С Регины же потом спросят, почему это вдруг эсэсовец ест наравне с доктором, когда остальные голодают.       Вечером он с трудом слез с лошади сам. Бедро болело при каждом шаге, пришлось опираться на забор, чтобы не упасть. Регина подала ему трость, придержала. Он должен был затопить сегодня баню, но напился воды и грязный, вонючий рухнул спать. Тело не слушалось, что давало всё больше причин для раздражения. Регина разбудила его, когда стемнело, потому что он даже не умылся, не говоря уже об ужине. Он сидел, навалившись на стол, и ковырялся в несладкой каше. Регина пододвинула ему свежий ржаной хлеб с ломтиками сала, посчитав, что каша пришлась ему не по вкусу. Кёниг не воротил нос от еды. Никогда он не был избирательным в пище, в особо сложные годы они с матерью тоже в какой-то степени выживали, пусть и мясо у них появлялось на столе чаще, чем здесь. После 39-го мяса не было уже ни у кого. Рядовых иногда кормили лучше, чем солдат повыше. Из жалости, наверное, потому что из них выживали единицы.       Регина подняла стопку, спрашивая, будет ли он пить сегодня. Кёниг кивнул. Не мог он не испытывать к ней глубокую благодарность, когда она так заботилась о нём. После ужина она сама погрела воду, отнесла ему ведро с тряпкой, чтобы он мог обтереться. Он наконец понимал, почему мать так много твердила, что ему будет лучше с женой.       Кёниг выплеснул серую, мутную воду во двор, сходил в нужник, по пути в комнату заметил, что Регина оставила на кухне книгу. Она бы забрала её завтра. Голова не могла перекричать непреодолимое желание отнести книгу в девичью спальню. Из щели тянулся слабый жёлтый свет от свечи, Кёниг постучал в дверь. Молчание. Он подождал пару секунд, открыл. Регина в спешке надела лямку ночного платья на плечо, огляделась, схватила деревянную фигурку и кинула в него. Он тут же спрятался за дверь, уворачиваясь. Зря он это затеял. Оставил книгу под дверью, спустился на первый этаж. Чувствовал себя мальчишкой, четырнадцатилетним подростком, которого впервые девочка чмокнула в щёку. Ужасно. Регина оставляла в нём непомерно много сложных чувств, которые описать он не мог, потому что его армейского лексикона хватало для отчётов перед начальством и писем матери. «Живой. Пока не служу. Встретил девушку». Видела бы его мать. Расплакалась бы от отчаяния. А он-то смеялся над взрослыми мужиками, какими жёны помыкают. Ещё в вермахте, в ту недолгую службу, весь вечер лошадью ржали над парнем, который спал на полу, потому что жена на кровать не пускала — простынь постоянно сбивал. Пацан удивлялся, что у других не так. Да, знал бы Кёниг, что жизнь будет смеяться над ним, попридержал бы шутки за зубами. Самому теперь не до смеха.       Утром он встречал Андрея Ивановича, как послание с небес, нёс его чемодан и куртку.       — Как поездка? — спросил Кёниг.       — Как-как? — Андрей Иванович так шустро перебирал ногами, что Кёниг едва поспевал за ним. — Обыкновенно! Будьте добры, растопите баню и наберите воды. Не могу терпеть до вечера. В поле и без вас разберутся.       Он сорвал с себя галстук, жадно отпил воды и раскинул руки для бегущей к нему Регины.       — Вы же не даёте мне поблажек, — напомнил Кёниг, ставя чемодан на деревянную скамью.       — Виделся я с председателем сегодня, он меня самый первый бежал встречать на въезде в деревню, — запыхался Андрей Иванович и сделал паузу, переводя дыхание, — в график укладываемся. Не без вашей помощи. Ваше усердие было замечено и похвально. Вернее, вся похвала досталась мне, вы уж не обижайтесь, — усмехнулся старик и метнул ему задорный взгляд. — Вы прям таки собой троих заменяете. Сегодня они и сами закончат, а завтра поедете на пшеницу.       Андрей Иванович выпустил дочь из объятий и скрылся за дверью кабинета, что обычно означало, что у него много дел и ему нельзя мешать.       За водой Кёниг шёл до колодца вместе с Региной, потому что не считал, что может появляться в деревне один. Не мешало, чтобы у Андрея Ивановича появились проблемы, что «его пленный Фриц» разгуливает без надзора. Будто Регина бы или старик могли его приструнить в случае чего. Но пока жители верили в эту иллюзию безопасности, Кёниг не хотел её рушить. На обратной дороге им встретились мальчишки, на вид лет пяти-шести. Гуляли сами по себе, махали палками, били крапиву. Один из них застыл, запрокинул голову, широко раскрыл рот и показал пальцем на Кёнига. Он что-то сказал друзьям, и те все вместе уставились на чужака. Стук. По окну забарабанила женщина, крикнула что-то грозно, и мальчишки разбежались. Регина заправила выпавшую прядь под платок и не сразу заметила, что Кёниг в замешательстве. Она согнула руку в запястье и подняла её высоко. Конечно. Что ещё могло так удивить детей. Рост. Им пока чужды ненависть из-за крови и гнев от потерь.       Закончив с поручением и протопив баню, Кёниг постучался и вошёл по приглашению.       — Вы тут как без меня, не набедокурили? — интересовался старик Иванович, не отрываясь от заполнения каких-то бумаг. — Регина утверждает, что всё в порядке, но я ей не верю.       — Смотря, что вы считаете бедой, — сказал Кёниг, ожидая, что его обвинят в домогательствах.       — С пальцем что наделали? — он кивнул на грязный бинт.       — Пытался резать по дереву.       Андрей Иванович прыснул со смеху и покачал головой.       — От безделья и хуже бывает, — понимающе бросил он. — Ладно, если дочь не жаловалась, значит, вы человек порядочный. Если можно так выразиться…       — Что теперь, порядочных эсэсовцев не бывает? — с мрачной иронией подметил Кёниг.       — Никогда не думал, что услышу два этих слова в одном предложении, — Андрей Иванович натянул маску серьёзности на лицо, будто сохраняя для вида, что на самом деле они враги.       Только врагам не дают мыться в бане, не пьют с ними и не едят за одним столом.       Нагрянуло лето. Жара ударила молотом, распугав даже птиц. Солнце достигало зенита, и Кёниг, развалившись на крыльце, плавился под его обжигающими лучами. Россыпь веснушек на щеках Регины стала ярче, заметнее. Солнце оставило на её переносице румяный поцелуй. Отчего-то Кёнигу хотелось, чтобы это лето никогда не кончалось. Он был готов пожертвовать всем, — будто у него осталось что-то кроме собственной жизни, — чтобы вот так лежать и маяться от пекла, наблюдая, как Регина пришивает заплатку к его сменным штанам. Он невольно протянул руку, коснулся тёплой ткани её юбки, сделал вид, что поправил. Вопреки жаре сил стало больше. Может, потому что и к столу приносили теперь еду разнообразнее — первую редиску, зелёные щи. Кёниг чувствовал себя почти выздоровевшим, нога больше не болела после долгой работы, но хромота не проходила. Андрей Иванович сказал, что уже не пройдёт. Неофициально Кёниг в отставке. Скорее всего на родине он числится в списке пропавших без вести. Да и чёрт с ним. Пусть хоть рядом с мёртвыми запишут. Не служить ему больше. С такими травмами на фронт не возвращаются. Если он и думал о таком, то лишь по инерции. Мозг штука упрямая и неохотно меняется, когда мир вокруг уже совсем другой.       Ранним утром Андрей Иванович отправил его вместе с Региной на речку. Кёниг поднял на плечо таз с вещами для стирки и ступил в молочный туман вслед за Региной. Река катилась лениво, будто стояла на месте. По водной глади, отражавшей серо-синее небо, запрыгали насекомые. Природа ещё спала. Где-то вдали розовело, вставало жгучее июньское солнце. Регина сняла сарафан, зашла по колени и сразу нырнула, став белым пятном под водой. Вновь опустилась тишина, будто всё вокруг задержало дыхание в ожидании. Регина высунулась, сделала глубокий глоток воздуха и убрала волосы от лица. Она улыбнулась, расслабленно и невинно. Он не мог отвести взгляд, как бы ни пытался, но всё же опустил глаза, когда она вышла, и белое платье прилипло к её телу, как вторая кожа. Холодная рука взяла за запястье, повела за собой. Он плавал прямо в одежде в прохладной река, от какой тонким облаком поднималась дымка.       Кёниг нащупал дно, встал, зачерпнул воды и умылся, намочил волосы, заметил, как Регина смотрела на него, будто видела впервые. Он притянул её за локоть к себе. Она вдруг опёрлась на его плечи, поднялась на уровень глаз. Он почти держал её, обнимал. Побледневшие губы манили согреть их. Регина и сама дрожала, прижималась к его тёплой груди своей мягкой, круглой. Он наклонился, чересчур резко, словно в нетерпении. Она закрыла глаза, отдавая себя на суд этого короткого мгновения. Кончики носов соприкоснулись. Он слушал её сбивчивое дыхание, чувствовал, как колотилось сердце. Их губы почти встретились, но в последний момент Регина отпрянула и отплыла, посмотрела на берег. Оттуда доносились шаги. В тумане смутно появились две фигуры, замерли на секунду и прошли мимо. На лице Регины отразилось волнение.       Не задерживаясь ни минуты, она вышла на берег, отжала волосы и подол платья. Кёниг собирался что-то сказать вроде «они не поняли, кого видели», но не мог быть в этом уверен. Пока Регина сидела на узеньком пирсе и стирала одежду, Кёниг уже придумывал, как будет объясняться перед Андреем Ивановичем, если до него дойдут слухи.       Неделей после старик вызывал Кёнига на разговор, но усадил за обеденный стол, достал наливку средь бела дня. Регины в доме не было — пасла корову.       — Что же вы делаете, офицер? — спрашивал Андрей Иванович.       Кёниг так и не смог найти верные слова.       — Вы как за моей дочерью не уследили? — сетовал Иванович. — Вся деревня только и говорит: «Разлучница»! Вон, жена Витькина её проклинает, что она мужа из семьи уводит, когда они ребёнка ждут.       — Погодите, — Кёниг притормозил его, — а причём тут Витя?       — Так вы же на реку стираться ходили, когда её видели вместе с ним! — воскликнул старик. — Милуются, а Лида, бедная, себе места не находит.       — Так… — Кёниг пропустил стопку прежде, чем продолжить, — это я и был с Региной. Витю мы не видели.       Андрей Иванович дар речи потерял. Плечи опустил, поник как-то.       — Вы? С Региной моей? Миловались? — старик не поверил, налил себе до краёв и выпил. Помолчал, подумал. — Ясно. Скажу им, чтобы сами разбирались с Витей и дочь мою не впутывали.       — А…       — А вы, офицер, не вздумайте играть с сердцем моей дочери, — пригрозил Андрей Иванович, — как дал вам жизнь, так и заберу.       Он хлопнул по столу для пущей убедительности, выпил ещё и с тяжёлым вздохом подпёр лоб ладонью.       — Не нужно ей опять это, — прошептал старик.       — А Регина родилась такой или.? — Кёниг не смог окончить вопрос.       — Нет, что вы, — Андрей Иванович улыбнулся с тоской, — она пела раньше. На каждый праздник деревня собиралась, чтобы её послушать. Павел был, жених. Такая любовь, что представить сложно.       — Что-то случилось?       Старик нехотя кивнул и выпил ещё.       — Он на баяне играл. Хороший парень был, до грешного щедрый, — хмыкнул Андрей Иванович. — Они с Региной гулять ушли. Она вернулась одна утром, вся в крови, синяках. Серёга с Мишей бросились искать, кто это сделал, но их и след простыл. Не здешние, наши бы так никогда не сделали, проездом молодые ребята. Павла в лесу нашли мёртвого. Всей деревней хоронили. Регина с того дня ни слова не произнесла. Полгода с постели не вставала, я думал, всё, не оправится. А потом война… хочешь не хочешь, а встанешь, потому что больше некому следить за хозяйством. Она до сих пор жалеет, что с братьями не попрощалась толком. Всё боится, что они тогда в последний раз виделись.       Ей это не нужно.       Кёниг понимающе качнул головой, Андрей Иванович встал, надел кепи и ушёл.       С тем начался сенокос. Кёниг как никогда радовался работе с раннего утра и до позднего вечера. Витька отчего-то стал тише травы, ниже воды, даже показал, как с косой управляться. Не без неприязни, раздутых от злости ноздрей, но показал. В первый день не раз прерывал и заново объяснял, как нужно. Нарочно подлостей не делал, но и всем видом кричал, как ему не нравится батрачить вместе с Фрицем. Регина сидела дома. Видимо, слухи в деревне всё ещё не давали ей покоя. Даже не разберёшь, что хуже — связь с замужним или с врагом. Наверное, всё же с врагом. Это предательство целой страны, а не одной деревни. После заката Кёниг без сил лежал на койке, не мог лишний раз шевельнуться. Устал не столько от труда, сколько от невозможности сделать что-то ещё. Он боялся, что не сможет совладать с желаниями, но всё стало куда плачевнее — Регина не хотела никому попадаться на глаза. В деревне наверняка говорили, что она опороченная, с изъяном, калека. Теперь ещё и разлучница, потаскуха и, может, даже шлюха. В городе людям до таких мелочей дела нет. Соседи пару дней ещё могут обсудить, кто кому изменил, а в остальном слишком озабочены собственной жизнью. Даже на службе, где все друг друга знали, сплетни пусть и были почти единственным способ развлечения наряду с картами, но в сути своей — плевать, что там у других происходит. Со своими проблемами бы разобраться.       В один из дней Витька сам ему протянул воды, а как-то рано утром пришёл к забору, переминался там с ноги на ногу, пока Андрей Иванович не вышел к нему. Кёниг встал позади, слов не понимал, но по лицу Витьки видел, что тот о чём-то глубоко сожалел. Ещё и куриную тушку им дал в знак извинений. Какой-то слишком драгоценный подарок.       — Чего это он? — спросил Кёниг, глядя на дохлую курицу посреди стола.       — Повзрослел, может, — пожал плечами старик. — Он думал, что вы с Региной проговорились о его измене, решил в отместку прикрыться ею. Я когда с ним разговаривал тет-а-тет, объяснил всю ситуацию. Совесть взыграла. Пообещал, что с Лидой разберётся и если надо будет, каждому лично в дом зайдёт, чтобы Регину больше ни в чём не винили.       Сама Регина приняла столь большую жертву без особо восторга. Она потратила кучу времени, чтобы ощипать бедную курицу, затем ещё весь день провела на кухне, чтобы приготовить суп на всю деревню. Если не на всю, то для большинства. За всё время самовольного заточения она не покидала дом, лишь утром ненадолго появлялась огороде, чтобы прополоть и полить грядки. Андрей Иванович её утешал, успокаивал. У него получилось нащупать правильную ниточку, ведь вскоре Регина поехала в поле вместе с ними и граблями раскидывала траву для будущего сена. Кёниг отмахивался от облаков из мушек, — те лезли ему в нос и глаза, — и секунду-две отдыхал. Андрей Иванович вразвалку ступал вдоль поля с председателем под руку, они что-то обсуждали такое, что старик Иванович не выдержал и закурил трубку. Поздно вечером Регина остановила лошадь посреди дороги. Им открывался бескрайний цветущий луг, залитый розовыми лучами уходящего солнца.       Раскинув руки в стороны, Регина закрыла глаза и спиной упала на мягкий зелёный матрас, исчезнув в траве. Кёниг привязал лошадь к тонкой, молодой берёзе и несмело позволил изумрудной траве принять его. Он лёг неподалёку на летний ковёр, и уставился в небо. Тихий ветер забирался под рубаху, щекотал кожу. На груди стало тяжело. Он лениво опустил взгляд на Регину, поднял руку, чтобы заправить ей прядь за ухо, но вместо этого стащил платок вниз, чтобы ласковое солнце могло согреть её щёку. Она лежала сверху в безмятежном очаровании жизнью. Нет, в деревне время текло иначе. Здесь ярко ощущалось, когда весна сменяется летом. Лицо Регины украшала непокорная, ничейная молодость, а он напоминал себе, что недостоин касаться её — пока выводил пальцем круги на её пояснице, боясь опуститься дальше к ягодицам. Регина жевала зелёный колосок, подпирала голову ладонью и без устали смотрела ему в глаза.       — Дождь собирается, — полушёпотом сообщил Кёниг.       Тучи тянулись с горизонта в их сторону, воздух особенно наполнился предгрозовой духотой. Регина зажала меж пальцев колосок из своего рта, подала ему, и он, охотно признав поражение, схватил его зубами. Как он хотел, чтобы этот миг длился дольше. Чтобы Регина никогда не уходила из его объятий. Целовала и ласкала его, как в последний раз. Он бы касался её губами и вместе с тем давал обещание, что никогда не причинит ей зла. И не будет тем, за кого стоит переживать.       Увы, Регина отстранилась, поднялась, чтобы набрать цветов. Затем они продолжили путь домой, где Андрей Иванович встретил их молчаливым смирением. Было бы заносчиво считать, что старик глуп и слеп, а потому не замечает, как Регина дарит столько внимания вчерашнему пациенту. Для Кёнига, впрочем, это тоже было открытием, загадкой и причиной для волнения.       Следующий день Кёниг проводил дома — нога отказывалась ходить без трости, точно мстила за упрямые переработки. Была у него черта, которую особенно полюбили в СС. Он всегда выполнял каждое поручение так, что ему не могли сделать замечание, даже если очень хотели. Работа в колхозе в сущности ничем не отличалась. Он лучше раз сделает, как надо, чем будет переделывать или выслушивать, как его отчитывают. Регина сидела под вишней, плела венок из цветов. Чуть позже Андрей Иванович объяснил, что это такой праздник у них.       — Не знаю, стоит ли вам идти туда, — качал головой старик. — Регине с вами будет спокойнее, но другие вряд ли подпустят вас близко к костру. Впрочем, и я не в том возрасте, чтобы веселиться. Можем вместе сидеть в стороне, пока молодые развлекаются.       Так они и поступили. Когда стемнело народ собрался у берега. Кёниг с позволения старика принёс дрова, помог Витьке разжечь костёр до самого неба. Искры летели до луны, дым ещё выше. Языки пламени танцевали, освещали женские лица. Кёниг старался не показываться, прятался в ночной тьме и изредка кивал Андрею Ивановичу, когда тот проверял его. Особенно радовались подростки, что не спали в такое время, к тому же дамы постарше обращали на них внимание и тянули в хоровод, потому что других мужиков забрала война. Война… Сейчас она казалась такой далёкой и неважной. Крестьяне не могли позволить ей отнять и ту крошечную радость, которая у них была. Они пели песни, кружили вокруг костра, затем прыгали через него парами. Он всегда искал взглядом Регину, а тут потерял. Когда нашёл, в её глазах — необычайно светлых, почти прозрачных — отражался огонь. Она смотрела сквозь жаркие всполохи, пока вдруг не исчезла где-то там, в сердце праздника.       Было ли то приглашение пойти за ним? Может быть.       Кёниг оставил трость, следуя во мраке заколдованной ночи, миновал деревенских и вышел к тёмному-тёмному лесу, где тени деревьев прыгали друг от друга, растягивались глубоко в чащу. Регина убедилась, что он идёт за ней, подняла подол сарафана и юркнула между веток. Снова догонялки? Он поспевал за ней, но держался сзади ровно настолько, чтобы не потерять из виду. Она вела его кривыми тропами лесного лабиринта, петляла, но далеко не заходила, чтобы пламя костра могло им светить.       Как только кончился лес, перед ним предстала всё та же река, где отражался огонь. Праздник был совсем рядом, но Регина встала босыми ногами у самой воды. Мягкие волны коснулись её голых пальцев. Она поправила венок на голове и задержала руку, будто решалась на что-то очень важное. Не решилась. Она растворилась в тихом всплеске воды, лишь венок остался на водной поверхности, качнулся и поплыл по течению прочь. Кёниг нырнул вслед за ней, ухватил за талию и поднял, чем вызвал улыбку — тихую и счастливую. Она вела его к старой иве, печально склонившейся к воде, спрятала их там, на берегу. Лунный свет нежно и бережно ложился на её мокрую кожу. Пахло от неё рекой, дымом и деревней. Она лежала рядом, гладила его щёку, смотрела на губы, облизывала свои. Хотела, но боялась. Или в чём-то винила себя. Из них двоих — у него принципов меньше. Он уверен.       Его пальцы тонули в её волосах. По-началу он коснулся её губ легко, проверяя, пробуя. Оторвался и понял, что устоять не может. Ошибочность их тайной близости придавила его всем весом, только он уже не мог ни отстраниться, ни пойти дальше. Регина целовала его в невозможности остановиться, так жадно, словно всё это время нуждалась в нём не меньше. Так по-девичьи отдавалась ему, что всё его естество загорелось, захлебнулось дурманом, отравило рассудок.       Они целовались будто вечность — одну короткую вечность, что пронеслась вспышкой и изменила всё, что когда-то было до этого. В её глазах он читал обещание, что их обоюдная близость, страшный и сладкий грех, ничем не могут быть расторгнуты. Он хотел наивно верить, что так и будет. Одной рукой он обнимал её дрожащее от холода тело, второй прижимал к груди голову — пусть услышит, как бьётся его сердце из-за неё.       До конца июля они перебивались редкими взглядами, значащими больше, чем когда-либо ещё. Андрей Иванович, видимо, смирился или так и не смог запретить дочери наслаждаться этим мгновением скоротечного лета.       — Сходите в лес с Региной, — попросил старик, отвлекая Кёнига от подковки лошади. — Она там не была с того дня. С вами, наверное, не испугается. Надо бы малины набрать. В дальнем лесу. Она покажет.       Кёниг отпустил ногу лошади, вытер пот со лба и бросил молоток к другим инструментам.       — Схожу.       Закутавшись в платок, Регина крепко сжала ручку корзинки. Чаща леса смотрела на них с угрозой, будто в каждой тени прятала нечто злое. Всюду доносился скрип ветвей, деревья качались на ветру, листья перешёптывались. Неподалёку стучал дятел. Тук-тук. Комары отчаянно жужжали, садились и впивались в кожу — Кёниг не успел прихлопнуть того сразу, и насекомое размазалось алым пятнышком на рубахе. Он как-то недовольно цыкнул и покрутил в руке охотничий нож. Не пригодился бы. Андрей Иванович шутил, — может, предупреждал, — что в этих лесах водится много волков. Обычно они на людей не нападают, а от голодных, больных и ослабленных животных можно отбиться палкой. Люди хуже животных. От них все беды и самый страшный вред. Регина собирала в корзину сочные ягоды дикой малины, торопилась, чтобы успеть вернуться до заката. Ночью в лесу делать нечего.       Тук-тук.       Кёниг наклонился, когда Регина протянула ему ягоду и большим пальцем протолкнула в рот. Ладони и запястья были в мелких, свежих царапинках. Она улыбнулась, спрашивая, вкусно ли ему. Конечно, вкусно. А от чего ж нет?       Тук-тук.       Под чужими шагами ломались сучья. Кто-то пытался идти медленно. Регина, кажется, не слышала, что кто-то приближался к ним. Плохо. Так он оценивал её неуместное спокойствие. Или она уверена, что он от всего защитить сможет? Лестно, конечно, да кто знает, кто может красться между деревьев и кустов. Отступающие немцы? Советские солдаты?       Тук-тук.       — Руки! — выкрикнул молодой мужчина в смешанной форме. Винтовка у него старая. Однако всё ещё смертельно опасная.       Кёниг поднял ладони и выронил нож. После месяцев работы в колхозе стал понимать русский. Не полностью, но теперь хоть знал, что «блять» — это не оскорбления, а междометие. До этого считал, что его так проклинают на чём свет стоит.       Тук-тук.       К ним вышли два партизана. Чёрные стволы уставились на них. Корзинка пала на траву, Регина настойчиво приблизилась к ним. Тот, что постарше, ткнул винтовкой в неё. Что-то спросили. Она помотала головой, послушно подняла руки. Допрашивали, а объясниться Регина никак не могла.       — Его заберём! — воскликнул партизан.       Регина разозлилась, толкнула его руку. Хлопок. Птицы рвали в небо, бросив гнёзда. Выстрел пришёлся в небо. Мужики явно не хотели её трогать, силы сдерживали, ругались что-то вроде «глупая девка». Звонкая, почти оглушительная пощёчина заставила сам лес замолчать. Регина упала на колени и схватилась за лицо. Только Кёниг сделал шаг, как его взяли на мушку все трое.       — Уходи домой! — командовал мужик.       — Уходи, — повторил за ним Кёниг, когда Регина обратилась к нему с потерянная, не зная, что делать.       Когда его скрутили и повели, он не обернулся. Не сопротивлялся, и когда его приставили спиной к дереву, связали руки. Лагерь был маленький, всего пара палаток и что-то отдалённо похожее на дом. Вечером он сидел на земле, опустив голову. Со рта или из носа капала кровь. До этого ещё мог сплюнуть, но теперь не мог набрать слюны для этого. Ворочал на языке металлический, сладковатый привкус. Ни о чём не спросили. Били так, из ненависти. Отыгрывались за всё, что сделал Третий Рейх здесь. Он и сам на глаз определял, кто воевал, а кто нет. Родись он здесь, говори без акцента — отпустили бы. Однако он родился там. И этого было достаточно.       Звёзд было не видать. Небесный, безликий купол возвышался над ним, как крышка гроба. Если Андрей Иванович это подстроил? Обещал же, что убьёт за связь с его дочерью. Как врач собственными руками не смог бы. Отправил в лес к партизанам — они разберутся. А если Регина сама? Могла ли она поступить так с ним? Разыграла спектакль, а теперь сидит дома, пьёт чай и готовится ко сну.       Похолодало. Пошёл дождь. Где-то сверкнула молния, а следом раздался оглушительный гром. Ледяные капли обрушились на него стеной. Костёр потух, партизаны попрятались. Один, такой же несчастный, стоял и нёс пост, укрываясь под сосной. Они встретились глазами, когда вспышка озарила их лица. Он, подросток вроде, отшатнулся, словно увидел мертвеца, и отвернулся, перекрестившись.       Кёниг не боялся смерти. Только жалел, что упустил последний шанс на жизнь. Хотя, наверное, судьба дала ему эти месяцы, чтобы он впервые ощутил, каково это, когда думаешь о девушке так много, что она становится центром твоего мира. Он бы пошёл за Региной, куда угодно. Доверил бы ей всего себя. А толку больше заниматься самокопанием, твердить себе, что есть «свои» и «чужие»? Возможно, завтра его не станет. Когда гниёшь в могиле, то вряд ли хоть о чём-то задумываешься. Не тешишь себя тем, что у тебя другая, особенная кровь. Ты лежишь под землёй, как и все остальные. Потому что кровь не может наделить тебя бессмертием.       Он устал.       Когда он с трудом разлепил веки, то не поверил глазам. Перед ним сидела Регина. Всё. Помер. Она поднесла к его губам флягу, настойчиво повернула к себе за подбородок властно, безоговорочно — «пей», когда он хотел отказаться. Нельзя, чтобы остальные видели. Остальные? У потухшего костра стоял Витька, о чём-то спорил с командиром отряда. Голова раскалывалась. Кёниг сдался и принялся жадно глотать воду. Регина кормила его хлебом, смывала с лица грязь и кровь. Её большой палец задержался на разбитой губе. Она сидела на коленях рядом, сводила брови к переносице в сожалении, что не может ничем помочь. В то жаркое утро решалась его судьба, а он лишь желал, чтобы руки Регины подольше касались его. Плечи затекли, спина ныла. Ног он почти не чувствовал. Витя, кажется, пытался его отстоять, говорил про колхоз и помощь. План. Хлеб, картошка. Кёниг чуть не рассмеялся, но ухмылку всё же не сдержал. Регина нахмурилась. Наверное, подумала, что он умом тронулся, потому сунула ему между губ кусок хлеба и надавила на подбородок, чтобы рот закрыл.       Ему не позволили долго наслаждаться её обществом, вскоре увели. Витя почесал затылок, в глубоком состредоточении кивнул командиру и ушёл вслед за Региной обратно в деревню. Ночью Кёнига отвязали от дерева, но не отпустили, отвели в кусты справить нужду, а затем оставили лежать на земле. Уже не били. С ужина отдали картошку — насильно запихнули в рот вместе с чёрной кожурой. Он прожевал, проглотил. Убивать пока не стали. Наверное, думали, что делать. Спать его на улице не оставили, отвели в сарай, сверху на него кинули старую телогрейку. Что ж там такого Витя наплёл, что о нём так заботились? Ни дать ни взять, стоял и защищал деревенского Фрица, который Красную армию кормит. А раз на поле трудится, не покладая рук, то и заболеть ему нельзя. Скопытится от воспаления лёгких, а работать некому больше — все воюют. Самого Витьку маменька воевать не пустила. Он за её юбкой прятался всегда, боялся всего. За ним пришли, а она наплела, что он недоразвитый, с отставанием, кривой и косой. Даже окопы рыть не сможет. И точка. Когда Андрей Иванович это в красках рассказал, Кёниг думал, помрёт со смеху. То-то Витя походил на тявкающую собачку — огрызался, а вреда причинить не мог, и, только почуяв опасность, сам убегал, поджав хвост. Они так много работали вместе, что Кёниг перестал считать его ни на что негодным. Где-то в Вите скрывалось хорошее. Глубоко-глубоко пряталось. Он, кажется, до сих пор к Регине был неравнодушен. Жену явно не любил — хранил бы верность. Впрочем, Кёниг никогда не узнает, какой Витя на самом деле. Это в порядке вещей: он ненавидит Фрица, а Фриц его.       Регина принесла ему булочку. Свежую, испечённую утром. Он почти взвыл от того, насколько она показалась ему вкусной. Регина напоила водой, умыла, оглянулась на парня, который стоял и наблюдал за ней. Наедине их не оставили. На закате Витя зашёл в сарай, рукой подозвал к себе, а потом вытащил на свет за локоть и пнул, чтобы Кёниг шагал впереди. Командир что-то сказал Витьке напоследок и отпустил их. Регина плелась за ними по лесу, не поднимая головы. До самой деревни Витя его толкал, чтобы ускорить. То ли получал удовольствие, то ли думал, что за ними наблюдают. Когда лес кончился и начались дома, Витя ножом разрезал его верёвки на запястьях, что-то сказал. Тут их дороги разошлись.       Дома их Андрей Иванович встречал у порога, но освобождению Кёнига не радовался. Наоборот, был серьёзнее, чем обычно.       — Моя вина, — резко бросил старик вместо всяких приветствий. — Надо было сказать Регине, что там лагерь. Забыл совсем. Идём, осмотрю вас.       — Не нужно, — Кёниг отмахнулся, сел за стол на кухне и наконец выдохнул, закрыв глаза. — Лучше скажите, что я за это должен.       — Работать усерднее, если это возможно, — Андрей Иванович открыл самогон. — Витька пообещал, что мы план перевыполним в этом году. Я думал как-то иначе уладить вопрос, но не успел придумать, как.       Кёниг залпом выпил две стопки подряд, не закусив.       — Ясно, — кивнул он, — пойду спать.       Регина чуть не выронила из рук полную чашку, когда он начал вставать из-за стола.       — Сначала ужин, — твёрдо заявил Андрей Иванович. — Она для вас всё утро готовила.       В отведённой ему комнате, в полном одиночестве, Кёниг не зажёг свет, сразу начал раздеваться. Каждое движение требовало усилий. Он стягивал через голову грязную рубаху, и из горла вырвался короткий, сдавленный стон. Острая боль пронзила рёбра сбоку. Упал или прикладом ударили — не помнил. Дверь скрипнула, жёлтый свет с кухни тускло разлился полоской в спальню. Погружённая в мысли Регина держала чистую одежду для него, а когда подняла глаза, то испуганно открыла рот. Её тёплые пальцы скользнули по груди, рёбрам, вызывая мурашки. Жалела его. Тонкие руки обвили шею, и он покорно сгорбился, наклонившись, уткнулся носом в волосы. Регина пахла мылом и домом. Проходивший мимо Андрей Иванович задержался на мгновение, вздохнул, сцепил руки в замок за спиной и ушёл. Ему это было не по душе, но сделать, кажется, он уже ничего не мог.       Под его весом жалобно заскрипели пружины кровати. Он рухнул на спину и закрыл лицо в изгибе локтя, вторую руку свесил к холодному полу. Скоро синяки заживут. Боль забудется. Может, когда-нибудь война тоже кончится. Если повезёт, то собственными глазами сможет наблюдать это. Наверное, он умер ещё тогда, в зимнем лесу. А сейчас ему снился долгий-долгий сон.       До конца июля Кёниг пропадал в поле. Первое время Витя ходил важный, расправив плечи, выпячивал грудь, голову задирал, вечно указывал что-то, а потом сидел и не мог забить гвоздь в телегу. Кёниг забрал у него молоток, справился за два удара и вернулся к косе. Витя так и кричал: «Я тебя спас. Ты передо мной в долгу». Скоро это надоело обоим. Кёниг сказал на немецком: «Спасибо», — тот понял и от неожиданности проглотил язык. Иногда на обеде они сидели в тени одного дерева, но между ними оставался как минимум пустой метр. Витя у него пытался что-то спрашивать, про войну вроде, ждал ответа, а потом махал рукой и снова говорил сам с собой. Вечером Кёнига ждала дома шарлотка с вишней. Регина почти никуда не ходила, всё время проводила на огороде и на кухне. Андрей Иванович изредка уезжал в другие деревни, пациентов дома почти не принимал, сам ходил, когда просили помочь. Заплатить ему никто уж не мог. Было нечем. Так, иногда давали яйца, мёд и самогон. Одна женщина мучилась от болей в ухе, а потом принесла Андрею Ивановичу платок для Регины — плотный, красивый, новый.       — Её мать — москвичка, — рассказывал Андрей Иванович за ужином, — вечно платья носила по моде, причёски делала. Отказалась от всего. Ей здесь не нравилось, да и мне тоже. Хоть воздух свежий, природа кругом, а мы оба привыкли к городской суете. Всё говорили, ещё годик и уедем. Может, уехали бы, если б не октябрь 17-го.       — Или чего похуже случилось бы, — пожал плечами Кёниг, покручивая стопку между пальцев.       — Да, — согласился старик и чокнулся с ним.       Регина сидела за столом, не ела, не пила — вязала что-то спицами и слушала. Никакой не праздник. Кёниг как-то испугался, когда почувствовав сладкий запах с пирога на входе, вдруг у Регины день рождения, а он и не в курсе. Нет. Вишни осталось много. Если не приготовить, то пропадёт.       — Она так плакала, когда вас партизаны схватили, — неожиданно вывалил Андрей Иванович. — Всё умоляла пойти за вами. Я её напоил своим успокоительным, кое-как спать уложил. Утро вечера мудренее. Знаете, что о ней говорят?       Кёниг помотал головой и выпил.       — Ей уж двадцать четыре, незамужняя. Я надеялся, что раз красивая, то ещё успеет, — Андрей Иванович привычно оборвал себя, махнул рукой и опрокинул стопку. — А после Павла с ней почти никто не разговаривает. Всё шепчутся, что порча на ней. Что от красоты её все беды.       Двадцать четыре. Кёниг как-то и пропустил всё остальное мимо ушей. Молодая. Как бы кто не пророчил ей, что ещё годик и всё… Будто за этот год её красота растает за один день. Он видел, как такие же молодые девушки танцевали на балах в Вене. Она же трудилась в деревне не хуже мужиков. Потому что другого ей не оставалось. Он чувствовал какую-то непонятную скорбь. Что он мог ей дать? Военную карьеру, на которую положил всю жизнь и от которой больше ничего не осталось?       Не волновали Кёнига порчи. Если уж так на мир смотреть, то и его прокляли. Столько злости и ненависти пришлось на его душу, а смерть всё равно обходила его стороной. Не могло его пугать то, что он и потрогать не мог. Вражеский солдат, мина, обстрел. Это простая и ему понятная угроза. Там хоть заговор, хоть порча, на всю жизнь окажешься прикованным к постели или вовсе кончишь там, на чужой земле, как безымянное существо.       Розовело солнце на закате. Работа кончилась. На сегодня, на это лето, на этот год. Кёниг поднял Регину за талию, легко бросил в мягкое жёлтое сено, ещё не собранное в стог, и навис сверху. Она поцеловала его крепко, с просьбой. Весь мокрый, грязный, зловонный он скользил губами по её солёной от пота шее, рукой гладил под юбкой бедро, не найдя протеста. Только бы август никогда не кончался. Только бы они с Региной могли целоваться и обниматься до самого утра. Внутри него разгорался пожар, сжигал остатки здравого смысла. Он взял её за запястье, поднёс руку к штанам, к члену, что налился кровью от дикого, первобытного желания. Жажда томила его невообразимая. Мучали мысли, как он прямо здесь и взял бы её. Регина отняла руку, разорвала поцелуй и хмуро посмотрела в глаза. Виновато спрашивала, что же такое они делают. Нельзя. Он не настоял, лёг рядом и сгрёб в объятия, чтобы утешить. Наверное, вспоминала братьев. Она молилась за их здравие, а сама хотела согрешить с их врагом. Неправильно. Она не сопротивлялась, но и не обнимала в ответ. Взгляд её стал уставшим, измученным. В глазах отражалось лилово-синее небо. Где-то далеко за лесом гремел гром. Не было у них права на другую, ясную жизнь. На любовь. На будущее.       Ежели только война кончится. А когда это будет? И кто победит? Что делать до того?       Андрей Иванович уговорил Кёнига прийти на праздник, Регина надела новый, самый красивый платок. Пили много, пели и веселились. Председатель в обнимку с Андреем Ивановичем чокались, что-то душевно друг другу рассказывали, чуть ли не в губы от радости целовались — план перевыполнен. Регину забрали танцевать в круг. Кёниг остался за столом, глотал самогон, закусывал картошкой с укропом и рыбой, любовался Региной, да не он один. Витька с какой-то тоской смотрел на неё, пока жена Лида не одёрнула его за рукав. Он, уже пьяный, ляпнул что-то негрубое, но утвердительное. Его сегодня хвалили, поздравляли особенно, наверное, впервые в жизни, раз он так гордился собой. Регина подбежала к ним, улыбнулась Кёнигу и на мгновение прислонилась лбом к его лбу. Открыто, просто, при всех. Кёниг ещё искал глазами осуждения, но деревенским было плевать, каждый веселился, как в последний раз. Лоб Регины был горячим от танца, прикосновение длилось меньше секунды, но в нём был весь её наивный бунт — пусть все видят и говорят, что хотят. Под добрым литром самогона, кажется, бабы уже готовы были махнуть на это рукой. Немая, проклятая. С немцем, фашистом. Да и чёрт с ними, пусть живут.       — Эх, раз! Ещё раз! — пьяно и весело кричали люди.       Когда Витя перебрал и стал засыпать за столом, Кёниг вместе с Региной помогли Лиде отвести его до дома и кое-как уложили на кровать, потому что тот стал совсем плох, пал на крыльце, ударившись головой, промычал что-то и крепко уснул.       На праздник они не вернулись, слонялись по деревне и нарочно сворачивали не там, чтобы дольше не возвращаться домой. Где-то на краю горизонта и этого маленького мира сверкнула молния. Беззвучная вспышка. Потом ещё одна. Грома не было слышно. Кёниг вдруг понял — это была не гроза.