Meine Ehre heißt Treue.

      — Где моя форма?       Андрей Иванович без лишних слов открыл замок на сундуке в кабинете и сам внутрь даже не взглянул. Там лежал аккуратно сложенный серый китель с железным крестом, дубовыми листьями на воротнике. Кёниг надел штаны, зашитые на бедре, застегнул ремень туже обычного. Рубашка села не так на рёбрах, а в плечах жала. Похудел. Растаяли не мышцы, а остатки тылового жира.       — Чем вы тут занимались? — спросил Андрей Иванович, кивнув на его красную повязку со свастикой.       — Дезертиров отлавливал, — безразлично ответил Кёниг, будто охотился на дичь.       — Против своих же воевали? — поднял бровь старик.       — Я не самый принципиальный человек, — напомнил Кёниг, посмотрелся в мутное зеркало.       Лицо не так сильно загорело. Он почти все время носил повязку, чтобы скрыть шрамы. А вот руки… Кёниг надел перчатки и поправил фуражку с орлом.       Линия фронта, как раскалённый нож, вонзалась в тело страны. Она шла сюда. В ночь праздника Андрей Иванович подтвердил все худшие подозрения: «Уже не за горами. Дня три. Неделя. Не больше. Разведка партизанская сегодня вечером прошла. Говорят немцы прорываются. Сюда».       — Я заберу Регину, — заявил Кёниг, проверяя патроны в люгере. — Если не возражаете.       — Защитите? — спросил Андрей Иванович, отошёл к столу, стал считать капли, бросил это дело, налил лекарство в воду и выпил.       — Сделаю всё, что смогу, — Кёниг убрал пистолет в кобуру, поправил ремень на кителе. — Красная армия не успеет. А если и успеет… Ваш дом сожгут либо мои, либо ваши. Я должен уйти. Солдаты скорее всего голодны, злы и ранены. Нельзя Регине здесь оставаться одной. Вы их не остановите.       — И без вас знаю, сынок, — старик рухнул в кресло, положил руку на сердце.       — Вам дурно?       — Переживу, — отмахнулся Андрей Иванович. — Достаньте папку. Вон там. С документами. Если получится уехать, знайте, что звать меня Генрих Хаген. Родился и учился в Берлине. А дочь… я там со многими девками крутил в студенчестве, все подтвердят.       — Ясно, — кивнул Кёниг, кладя документы на стол. — Что-нибудь придумаю.       Андрей Иванович судорожно перебирал бумаги, что-то искал. Кёниг оставил его наедине с мыслями, спустился вниз. Ноги не держали Регину. Она села и уставилась на него, чуть не выронив крынку с молоком из рук. Он забрал кувшин, поставил на стол, сел на корточки перед ней. Погладил большим пальцем тыльную сторону ладони, прислонился губами. Регина не отпрянула, коснулась его шрама на щеке, провела вдоль. Она боялась. Не его, а того, что грядёт.       — Мы уедем, — сказал он, — нужно уехать, — повторил шёпотом. — Соберите ей вещи, — попросил Кёниг, когда в коридоре раздались шаркающие шаги.       Старик подозвал Регину, они исчезли на втором этаже дома. То ли от скуки, то ли на дорожку Кёниг пропустил стопку самогона, поморщился. Фронт всё приближался. Воевать в деревне некому, скорее всего сдадутся и будут ждать, когда Красная армия придёт. Партизаны… может, смогут что-то сделать, но у тех, что в лесу, сил не хватит. Кёниг стучал по столу пальцем, думал. Он провёл здесь больше, чем полгода. Отпуск затянулся. По ощущением прошло гораздо больше, но вот — на нём всё та же форма, будто ничего и не изменилось.       — Что планируете делать? — Андрей Иванович развалился на стуле, придавленный успокоительным.       — Если повезёт, вернусь домой, — ответил Кёниг. — Больше меня на Восток не отправят, наверное, в штаб посадят. В концлагерь снова не хотелось бы… Арендовать квартиру, налаживать связи. Неудобно будет.       — На том и прощаемся, значит? — старик с тоской покачал головой. — Вы мою дочь не обижайте. А в остальном… пусть увидит Европу, город. Глядишь, ей понравится то, что осталось. А то я ж ей все мозги промыл с этим. Всё говорил, как там хорошо живётся. А я почём знать… Может, и не хорошо уже.       — Сам не знаю.       Они вдвоём улыбнулись.       — Обычному народу везде плохо, — честно сказал Кёниг. — Это я дослужился, чтобы меня не трогали.       — Странный вы человек, офицер, — Андрей Иванович наполнил стопки напоследок, — ну, если судьба сведёт вновь, увидимся.       Кёниг кивнул. Они звонко чокнулись, разлив половину, и выпили. Регина спустилась к ним в шёлковом платье до середины икры, в шерстяном пальто. Разве было у неё такое? Никогда не надевала. Ботинки кожаные, на шнурках. Женские. Платок чёрный, траурный. Крестьянку в ней выдавали коса и веснушки.       — Это от матери осталось, — объяснил Андрей Иванович, — берёг, как мог, на всякий случай, авось, пригодится. Не похожа она на немку, да?       — Не похожа, — согласился Кёниг и замолк. — Да и я не сильно похож, хоть моих родственников проверяли вплоть до семнадцатого века и ничего не нашли.       — До семнадцатого? — старик поднял брови.       — Шучу, герр Хаген, — хмыкнул Кёниг.       Андрей Иванович подорвался с места, что-то спросил у Регины, видимо, про вещи с собой, а она развела руками, мол, ничего у неё нет, чтобы брать. Вся её жизнь в кармане пальто — иконка и вязаная птичка. Старик отчитал, сам пошёл собирать ей чемодан. Дорога дальняя, мало ли что пригодится. Вдруг случится чего. Пропадут. Кёниг подозвал Регину к себе, попросил повернуться спиной и снял с косы ленту, распуская волосы.       Она долго прощалась с отцом, роняя слёзы на его рубашку. Кёниг стоял с чемоданом на улице, когда в золотых лучах солнца навстречу ему шли солдаты вермахта. Его, наверное, уже в дезертиры записали. И были бы правы. Только найти его не смогли. Здесь они не встретили сопротивления, все попрятались по домам. Уставшие, злые. Голодные они будут грабить то, что осталось. Встречали Кёнига удивлением, но, услышав немецкую речь, выпрямились из последних сил, отдали честь и поприветствовали, как полагается. Где-то неподалёку горел лес, всюду лежал густой смог. Скорее всего столкнулись с партизанами, поэтому сейчас хотели простого — наесться, напиться и лечь спать, заняв чужие избы. Регина вышла к Кёнигу, взяла его под локоть, но смотрела куда-то в землю.       — Она пойдёт со мной, — громко и чётко распорядился Кёниг, обращаясь к унтер-офицеру, — в этом доме врач, фольксдойче. Отведите к нему раненых, если есть. Остальным — найти помещение под казарму. Без эксцессов. Население не трогать. Ясно?       Унтер-офицер машинально вытянулся.       — Так точно, штандартенфюрер! — рявкнул он, и в его глазах промелькнуло странное облегчение. Появился старший. Появился тот, кто несёт ответственность и отдаёт приказы. Это снимало с него, унтера, тяжкий груз решений в чужой деревне.       — Где лейтенант? Связной? — спросил Кёниг, чувствуя, как Регина сильнее сжала его локоть.       — Лейтенант в самом первом доме с той стороны, — показал пальцем унтер-офицер.       Молодой парень с лицом, перекошенным от усталости, сидел за столом и успевал писать отчёты для гауптмана, но как только по его душу сошла фигура эсэсовца, он тут же подскочил, вскинул правую руку и опустил.       — Лейтенант Хартман, 23-й армейский корпус! Господин штандартенфюрер, вас срочно разыскивают! — выпалил он на одном дыхании. Голос сорвался, но доложил всё, как надо.       Двадцать третий корпус. Кёнига пробрала какая-то усмешка. Не передовая часть — штабное управление. Никак, его ищут.       — Я-ясно, — протянул Кёниг, завалился на стул, выпрямил ноги и закинул друг на друга. — Закурить?       — Да, — лейтенант жестом выгнал подчинённого из избы, нащупал в кармане мятую пачку «шестых» и затем любезно протянул зажигалку, давая штандартенфюреру подкуриться. — А… она?       — Фольксдойче, лечила меня. Хочет вернуться на родину, — объяснил Кёниг, выдыхая дым. Давно не курил. — Кто я такой, чтобы отказывать в этом милой фройляйн? И, кстати, раз уж вы тут, значит, остальных из моего отряда уже нашли?       Хорошо, что Регина не понимала. Вряд ли догадывалась, кем он был и что делал. Эсэсовец — это, в их понимании, абсолютное зло, но без подробностей. А подробности были такими страшными, что он предпочёл о них не вспоминать, пока играл роль полезного работника в колхозе. Штандартенфюрер Кёниг, офицер по особым поручениям — борьба с бандитизмом и дезертирством — при штабе 3-го танкового корпуса СС, но так тесно сотрудничал с СД, которые отвечали за зачистку оккупированных территорий сразу за линией фронта, что стал одним из них. Лейтенант вермахта будто видел перед собой живую легенду, а потому боялся сболтнуть лишнего.       — Я не уверен, — обливался потом лейтенант Хартман, — уточните в архиве потом. У нас тут… свои проблемы.       «Свои проблемы». Значит, дела на фронте плохи. Уже не до смеху. Штаб корпуса откатывался назад, потерял управление, а теперь собирает по лесам кого попало — даже таких «пропавших без вести» эсэсовских палачей, как он. Что за ирония? Кёниг кивнул, сделал ещё затяжку и лениво глянул в грязное окно.       — Ваши проблемы мне известны, лейтенант, — он произнёс это ровно, так спокойно, что Хартман поседел бы от волнения, если б мог. — Партизаны. Дезертиры. Паникёры. Да-а, не дали мне закончить работу. За кем-то я всё же недоглядел.       Лейтенант Хартман побледнел. Вероятно, слышал истории об офицерах по особым делам. Виселицы у дорог, расстрельные ямы, которые рыли сами себе приговорённые. Теперь один из этих самых людей сидел перед ним, расслабленно курил его сигареты и ждал, когда вернётся домой.       — Связной ждёт вас у комендатуры, господин штандартенфюрер, — быстро сказал лейтенант, глотая слюну. — Он… от обергруппенфюрера.       Обергруппенфюрер. Высший чин. Генерал СС. Значит, его ищут не просто как потеряшку. Его ищет сама система. Дела действительно так плохи, что он срочно им нужен? Живым, мёртвым, дезертиром — неважно. Авторитет и весь тот ужас, что он нёс за собой, разносились так быстро и говорили за него там, где он не мог. Кёниг потушил сигарету в стакане, поднялся, размял ногу.       — Тогда не буду вас задерживать, лейтенант, — легко сказал Кёниг, — выполняйте свои обязанности. Население не трогайте. Здесь и так никого не осталось. Медицинский персонал — под защитой. Врач мне, как никак, жизнь спас. Будьте любезнее с ним, — он дал словам впитаться в разум Хартмана.       — Есть, герр штандартенфюрер! — лейтенант выпрямился так, будто от этого зависела его жизнь.       В центре деревни, у колодца толпились солдаты. У самой большой избы возле автомобиля стоял офицер в чёрном мундире СД с видом человека, который ждёт поезда на вокзале. Связной обернулся, глазами, лишёнными тепла, провёл инвентаризацию. Вывод был сделан мгновенно.       — Штандартенфюрер Кёниг? — сухо спросил офицер.       — Он самый.       — Оберштурмфюрер Краузе, ординарец обергруппенфюрера Шелленберга, — представился он без лишних слов. — Вас ждут. Приказано доставить без задержек. — Взгляд снова скользнул к Регине, задержался. — А это?       — Фройляйн Хаген, — ответил Кёниг в той же безразличной и формальной манере. — Дочь врача-фольксдойче. Благодаря ей я жив. Она — свидетель. И моя личная ответственность. Едет со мной.       Краузе секунду молча смотрел на него, словно взвешивая риски и выгоду от спора с штандартенфюрером.       — Как скажете.       Долгой дорогой их доставили на ближайшую станцию, там посадили на поезд, который вёз раненых в глубокий тыл. Проводили в вагон СС, там даже встретились знакомые лица. С одним вместе служили лет пять назад. Кого-то знал из разговоров и отчётов. Этому пожал руку, с тем перекинулся парой фраз, кому-то объяснил ситуацию, а затем наконец сел у окна, где Регина смотрела в проносящуюся мимо ночь. Он похлопал по сиденью рядом с собой, она охотно переместилась к нему, положила голову на плечо и вскоре заснула. Или задремала. Раньше ей не доводилось уезжать так далеко от деревни, от родного отца. Она будет скучать, это неизбежно. Но и оставить её там Кёниг не мог. Сейчас бы пришлось обслуживать врагов, а большинство из них далеки от образа джентльмена штандартенфюрера. Красивая — и это огромная опасность для неё. Если и выживет, то в любом случае останется одна, до самого последнего дня своей жизни будет растрачивать здоровье на тяжёлый труд в колхозе или станет рабыней для арийцев. Не самое лучшее будущее для неё. С Кёнигом хотя бы есть шанс что-то изменить.       В госпитале провели осмотр, спросили рядовые вопросы и отпустили дожидаться следующего поезда прямиком до родины. Едва добравшись до связного, Кёниг требовал соединить его с оберфюрером Штольцем в Вене. С генералом потом, сейчас нужен тот самый оберфюрер, который так хотел женить его на одной из своих дочерей. Жаль, так и не вышло. К счастью, такие мелочи Кёнигу прощали.       — Штандартенфюрер Кёниг, докладываю о возвращении…       — Кёниг? — тут же прервал его весёлый голос оберфюрера. — Чёрт возьми. А мы вас уж того… мёртвым записали. Вы всегда был дорогим удовольствием. Ранение?       — Пулевое и осколочное, осложнённое обморожением, — ответил Кёниг. — Хожу, но не быстро.       — Ходить необязательно, — заулыбался Штольц, — думать — обязательно. Вы каким чудом спаслись?       — Выжил благодаря местному врачу-фольксдойче, при мне его дочь, — выдохнул Кёниг. — Врач остался там, чтобы помочь нашим. Девушка немая, травмирована большевиками, но преданности не утратила. Я ей жизнью обязан.       — Вот оно что… — пропел оберфюрер, почесал щетину, и в его голове тут же загорелся план. — Я решу вопрос с вашей эвакуацией и оформлением. С её документами потом сами разберитесь, как полагается. Вам нужно не в строй, а ко мне. О фройляйн не беспокойтесь. Если она ваша ответственность, то и моя тоже. Но, Кёниг…       — Да, герр оберфюрер?       — За вторую жизнь вам придётся отрабатывать втройне, — его тон резко сменился на холодный, деловой. — Я терпеть не могу, когда мои вложения пропадают зря. Это ясно?       — Так точно.       — Добро пожаловать домой, сынок, — ласково и тепло обратился Штольц. — Держитесь там. Я распоряжусь, чтобы к вашему приезду здесь всё подготовили.       Перед отбытием им удалось прогуляться на заднем дворе госпиталя. Ранняя осень здесь была теплее, чем в деревне, но Регина всё равно носила пальто, да и руки у неё были холодными. Листья желтели с неохотой, оттягивая нежеланную зиму. Кёниг хотел, чтобы Регина сказала хоть что-нибудь. Любое слово, пусть русское, он бы тотчас понял, что у неё на уме. Нет, впрочем-то, не понял бы, но убедился, что она жива, а не превращается в бледного призрака. Может, на неё так влиял запах больницы, мерзкий цвет стен. Здесь и здоровому станет худо. По ночам слышались стоны, тут и там кто-то страдал. Некоторые умоляли не отправлять их обратно, в сумерках один пробовал бежать. Его примеру никто не последовал. Все лежали, бессмысленно пялились в потолок, ожидая, когда лекарства или сон их возьмут. Регина почти и не ела, но Кёниг не заставлял. Там, в Вене, оберфюрер не даст им пропасть с голоду.       Дальнейший путь был отлажен, как часовой механизм. Для них нашлись места в чистом, санитарном, полупустом поезде. Их документы — удостоверение Кёнига и ничего на Регину, кроме устного распоряжения «личная ответственность штандартенфюрера». Невооружённым взглядом и даже для непосвящённых была видна рука сверху. Вена встретила их серым, промозглым утром. На перроне их дождались, отвезли в квартиру — не казарма, не гостиница, а небольшая квартира с хорошим видом. Оберфюрер так озаботился вопросом возвращения фольксдойче на родину, что выбрал для неё самый лучший вид из возможных. Внизу мостовая, люди в аккуратных пальто. На столе в гостиной стояла корзина с яблоками, хлеб и даже кофе — какая роскошь.       — Оберфюрер приглашает вас завтра к себе на обед. Он просил передать, что рад вашему возвращению и что работа не ждёт.       Кёниг махнул гауптштурмфюреру, бросил что-то вроде благодарности и опустился в кресло, когда тот наконец ушёл. Регина не отходила от окна, так долго наблюдала за чужой жизнью, что ему пришлось отвлечь её, коснувшись руки.       — Спустимся пообедать? — предложил он.       Она пожала плечами. В этой части Вены он не бывал, хотя приезжал часто и до службы, а потом стали приглашали на званые вечера, да и по мелочи приходилось ездить, ведь из родного города ему добираться до столицы не больше трёх часов. Они заняли столик у окна в офицерском кафе, Кёниг заказал для них суп и рагу. Не смог выбрать между кофе и коньяком, так что взял и то, и другое. Помещение было полупустым, играло тихое, меланхоличное радио, но официант, как и полагается, обслуживал их с безупречными манерами. Несколько лет назад кафе и рестораны в Вене выглядели куда лучше, щедро подавали мясо, вино. Позолота на фарфоровой посуде потрескалась, как подобие былой роскоши. Он не сразу обратил внимание, что Регина вела себя, как дикарка. Она ела медленно — пробовала еду, но изучала каждый прибор, салфетку. На лице её вдруг отразился почти детский восторг, но тут же угас, когда офицер вермахта позволил себе лишнего и оценивающе на неё посмотрел. Кёниг пригрозил ему взглядом, молча попросил отвернуться и следить за своей дамой. Он не понимал, что Регину так впечатляло здесь, но догадывался. В том была ключевая разница между ними. Он помнил, как эти места выглядели до войны. Ей казалось, что это их первозданный вид, который ничуть не хуже по сравнению с тем, что она видела в деревне.       Он вытер края губ салфеткой, отпил коньяк. Офицер вермахта, получив колючий взгляд, отвернулся к спутнице, а та — женщина вульгарная, ярко накрашенная, чем больно уж напоминала Кёнигу ночных бабочек. Так сейчас не красились. В тех кругах, где он был, женщины нарочно подчёркивали свою скромность простой одеждой из дорогих тканей, спокойным макияжем. «Видел с кем сидит твой штандартенфюрер? Деревенщина какая-то…» — ядовито шепталась подруга солдата. Кёниг не выдержал и пустил смешок, отвернувшись к окну. Офицер вермахта что-то неразборчиво бросил ей, чтобы заткнулась. Ему проблемы были не нужны. Регина смотрела на проходящих мимо людей, на машины. Выглядела она уставшей. Оно и понятно — долгая дорога, новое место, город, квартира, кафе. В деревне совсем другой ритм, медленный и расслабленный.       Он расплатился талонами и деньгами, оставил щедрые чаевые — пусть официант дольше думает о выручке, чем о девушке рядом со штандартенфюрером. Долго гулять они не смогли, Кёниг не хотел привлекать к ним лишнее внимание, когда его собственное положение столь подвешено. Окно квартиры гипнотизировало Регину, она ещё пару часов просидела в кресле, глядя, как опускается закат и загораются фонари. Кёниг успел вымыться, сменить одежду, сбросив надоевший мундир, и открыл бутылку виски, заранее оставленную оберфюрером в кухне. В чём-в чём, а в алкоголе не нуждались. Так и спиться недолго. Наверное, те кто выжил из его отряда, сейчас так и живут — пьют, служат в тылу, пьют, спят. Регина легла спать раньше. Хотела быстрее спрятаться под одеяло, чтобы он не наблюдал её в коротком платье. Он не стал мучить её своим бодрствованием, так что выключил свет.       За полчаса до обеда его уже ждал автомобиль. Регину он с собой не брал, попросил сидеть дома и никуда не выходить без него. Надеялся, что она поняла. Дом оберфюрера был весьма хорош, служанка — пожилая дама — всегда встречала с улыбкой. В её узких от морщин глазах плескалась огромная благодарность к герр Штольцу. Кёниг снял фуражку, прошёл к столу, накрытому на троих.       — А фройляйн? — удивился оберфюрер, открывая бутылку. Что-то французское.       — Отдыхает, — сказал Кёниг и занял один из стульев, — врачи советуют полный покой. Там, знаете, ей пришлось свой ад пережить. Много чего видел, но чтобы так с молодой девушкой…       — Это вы правы, — одобрительно закивал Штольц и разлил алкоголь по бокалам. — Что хотите с ней делать?       — Жениться, — ответил штандартенфюрер, оглядел стол, ломившийся от яств, которые далеко не каждый мог себе позволить теперь. — Она согласилась стать моей невестой.       — До чего благородно, — неоднозначно цыкнул Штольц, вытаскивая языком кость из зубов. — Романтично, Кёниг, очень романтично. Я и не знал, что вы на такое способны. Наверное, ранение многое в вас поменяло, — его тон не изменился, но Кёниг не понимал, о чём именно речь. — Ваше лицо… несколько отличается от того, что я видел. Знаете, это даже неплохо. Отражает весь ваш накопленный опыт, — Штольц довольно всплеснул руками.       Он отрезал себе внушительный кусок мяса и, облизнувшись, проглотил, почти не жуя.       — Линц, — перешёл к делам оберфюрер, — там бардак. Халатность, возможно, воровство. Пьянство. Люди забыли, что такое дисциплина, — он запил мясо вином. — Ваша задача — навести порядок. Быстро. Жёстко. Эффективно. Результат жду через месяц. Можете их увольнять, отправлять подальше. Да хоть расстреливайте. Во всём поддержу. Главное — результат.       Кёниг отпил из бокала. Линц, значит. Его родной город и дом. Место, где сходились все его самые счастливые и печальные воспоминания. Сколько он не был на могиле матери? Кажется, с самих похорон не навещал её. Надо бы это исправить.       — Да, герр оберфюрер, — кивнул он, — порядок будет.       — Отлично! — Штольц улыбнулся, обрадовался. — Завтра утром вас отвезут на вокзал. Билеты куплены. Ключи выдадут на месте. Там со всем разберётесь.       Обед продолжился. Штольц говорил о политике, о фронте, о жене. Он хотел её с дочерьми пригласить на этот обед, но жена уехала «развлекаться», потому что ранним утром они поссорились. Не успели открыть глаза, высунуть ноги из-под одеяла, как поссорились. Оберфюрер считал, что жена его порой заслуживала крепкой такой оплеухи, но сердце у него мягкое — жалко. Старшая дочь спустилась, когда Кёниг стоял у парадной двери со свёртком для Регины в руке. Голубые глаза, светлые волосы, губы аккуратной формы. Младшую уже выдали за другого офицера, на среднюю были планы большого масштаба, а старшая Анна негласно всегда предназначалась ему. Кёниг надеялся, что хотя бы сейчас её не заставят сидеть в ожидании его одного. Он поправил фуражку, кивнул ей в знак приветствия. Она одарила его пустым взглядом, но ради вежливости кивнула в ответ.       В квартире Кёниг поставил остатки с обеда на стол, сам ушёл на кровать, потому что невыносимым стало любое общество. Регина топталась у двери в спальню, занесла руку, чтобы постучать, — дверь была открыта, он видел её тень, — но ещё пару минут стояла там в сомнениях. Наполнившись решимостью, она вошла без стука и села на край его кровати.       — Ешь всё, я не буду, — сказал он, рассчитывая, что это единственная проблема, но Регина не ушла. — Чего ты хочешь? — Кёниг убрал руку от лица. — Завтра утром уезжаем.       Слишком резким показался ей его тон. Она нахмурилась, коснулась его ноги и сжала штанину. От отчаяния, что ничего не могла сказать. Она взяла его руку, поднесла к своей щеке. Месяц они провели в дороге. За это время Регина могла пережить всю свою трагедию несколько раз да так, что та перестала иметь значение, но это не отнимало её грусти сейчас, когда мир вокруг казался таким недружелюбным к ней.       В Линце было ничуть не лучше. На старых улицах возвели новые здания, которые Кёниг не видел в свой последний визит. Кругом сновала полиция, патрули вынюхивали измену до того, как она случится. Витрины магазинов полупустые, почти нет мужчин призывного возраста, зато там, на окраинах, дымятся комбинаты. Кёниг безучастно смотрел в окно, вспоминая, как в детстве эти места казались ему ярче и солнечнее. Как он любил выходные, когда бабушка с дедушкой водили его на площадь, покупали всё, что захочет. Фюрерштадт. Личный проект главнокомандующего. Будущий памятник из гранита и стали, а пока… кладбище его прошлой жизни. Незаживающая рана на теле страны. Мать, наверное, отравила бы себя снотворным, пусть и являлась на редкость сильным человеком, за что Кёниг её уважал, но не мог не признать, что она была склонна к меланхолии, что, к счастью, ему не передалось. Он пошёл в отца, но подобные комплименты вызывали в нём подкожный страх и отрицание. Когда ему исполнилось двадцать, то, с сожалением для себя, он понял, что это было правдой. Он был похож на отца больше, чем сам хотел бы. Жестокий, беспринципный мужчина, хладнокровный и почти что социопат. Так отзывались об отце, так говорят о Кёниге теперь.       Приставили нового адъютанта, мужчину, чьё имя Кёниг не запомнил и впоследствии стал называть его просто Ленни. Он приказал доставить продукты из города, и тот ретировался, закрыв за собой входную дверь. Регина сидела в гостиной, в том же кресле, где когда-то проводила вечера его мать, зачитываясь одними и теми же книгами из крохотной библиотеки. Одна из стен была плотно заставлена дубовыми стеллажами, которые ломились от имён писателей, что выстроились в маленькую армию и будто с укором смотрели на одну единственную книгу — подарочный экземпляр автобиографии фюрера с подписью. Кёнига тогда повысили до штандартенфюрера. Книгу мать сама поставила на видное место, чтобы каждый, кто заходил в дом, не смел и усомниться — здесь поддерживают партию. Её не тронули и те, кто посещал дом в отсутствие хозяина. Даже пыль с книги не смахнули, будто это что-то настолько священное, к чему нельзя прикасаться. Кёниг переоделся в новую чёрную форму, севшую идеально, и протянул руку Регине.       — Сегодня ещё выходной, — сказал он, — покажу тебе город.       На самом деле он врал, потому что вёз её в парикмахерскую на мерседесе, который мать купила ему и на его деньги взамен старой развалюхе. Мать как-то посещала те немногие вечера, где встречались родственники офицеров определённого статуса, ходила и на собрания партии, потом рассказывала, как её сына все хвалят, а ей завидуют, что она живёт в роскоши. Ей делалось обидно, ведь в роскоши она жила ещё когда-то давно и не на офицерские жалования, а на честный доход её семьи. Обиду эту она показывала только сыну.       Регина листала старый модный журнал с фотографиями и рисунками причёсок, макияжей. Кёниг смотрел в окно, сквозь большую надпись с названием салона красоты, и, убрав руки в карманы, планировал их жизнь. Регина показала ему разворот, прося одобрения. Он кивнул и его тон сорвался в приказ, когда он сказал женщине с ножницами повторить то же самое.       — Много не отрезайте, — говорил он, — и макияж не такой интенсивный, как там.       — Сделаем, офицер, — кивнула администратор, — у нас лучшие мастерицы, фройляйн будет блистать.       — В том-то и дело, что блистать не нужно, — хмуро заметил он, не сдержав раздражения, какое всегда настигало его в подобных местах. — И не задерживайте нас.       — Конечно-конечно, — елейно сказала женщина средних лет, вытянув голосок так высоко, будто молодая мадам при виде жениха.       Кёниг скривился и отвернулся к окну, затем в нетерпении вышел покурить, когда Регине отрезали половину косы. Мрачная осень затягивала небо облаками, тут и там сыпались пожелтевшие листья. Холодало. Зима будет суровой. Так обычно говорили те, кто не бывал в России. Может, прошёл час, когда Кёниг заметил, что мастерица наводила последние штрихи, заканчивая картину. Пушистые волосы лежали ровными волнами чуть ниже плеч, тонкие брови изгибались на середине, губы очертили красной помадой, но и та не опошляла лицо Регины. Всё из-за волос, слишком тёмных для того, чтобы быть здесь. Если его оттенок худо-бедно описывали, как тёмно-русый, то здесь это был явно-чёрный. Осветлять их Кёниг не решился. Потому что на голубые глаза, самые светлые из всех, что он когда-либо видел, падала томная тень длинных ресниц, привлекая всё внимания на то самое, что могло не просто оправдать её, но и очаровать всех вокруг. Веснушки спрятались под пудрой, да и в целом уже сходили на нет с наступлением осени. Проблемой не будет.       — Нравится?       Регина кивнула, пусть он до сих пор не был уверен, понимала ли она его. Он ждал, что дома его будет ждать протест, слёзы, избегание, но Регина весь вечер смотрелась в зеркало, поправляла волосы и каждый раз оборачивалась на него, будто спрашивала, так ли должно быть и хорошо ли ей в новом образе. Там, где он смотрел на город с тоской и видел развалины его детства и юношества, Регина восхищалась и по-детски изучала новую архитектуру. Высокие каменные дома, широкие улицы, острые шпили башен и даже фонари. По радио крутили одни новости с фронта, Кёниг бросил попытки искать что-то похожее на музыку и предпочёл тишину. На новой кухне Регина чувствовала себя почти, как дома. Не сразу, когда он показал, как пользоваться плитой и духовкой, газом — доступом к закрытым нормам для элиты. Она его внимательно выслушала, впитала каждое слово, но растопила изразцовую печь, на ней согрела воду в чайнике, там же приготовила ужин. И для себя, и для него.       Он поселил её в отдельной спальне. Кажется, мать рассчитывала, что этот дом станет семейным гнездом, потому что кровать выбрала слишком большую для одного человека. С одной стороны трюмо с зеркалом, с другой комод и дверь в ванную. Сам Кёниг вернулся в привычную для себя комнату, где ночевал всегда, когда приезжал сюда. Там лежали и его старые вещи, даже форма, в которой он вернулся с Итальянского фронта. Мать хранила зачем-то. Может, как свою личную гордость. Потому что даже сапоги, которые ему выдали в СС, она выкинула сразу, как они пришли в негодность — по её мнению.       Рано утром он попросил отвезти его на городское кладбище. У входа стояли свежие надгробия, почти все с мужскими именами, а в глубине лежала его мать. Он не задержался, только бросил рядом увядающие розы с её сада. Один лепесток сорвался и упал прямо на могилу. В штаб он приехал, когда не было и восьми часов. Ординарец провёл его в кабинет, открыл ключом. На полу расстилался бежевый ковёр с имперским орлом, над креслом на стене висел портрет главнокомандующего. Стол из тёмного дерева завален бумагами так, что ножки норовят треснуть. Со вздохом Кёниг бросил френч на диванчик, зажал сигарету зубами, обошёл рабочее место и опёрся бедром на стол, склонившись над бумагами.       — Во сколько приходят?       — В девять утра, — ответил ординарец, взрослый мужчина, не толстый, но с обвисшим лицом кабана.       — Теперь в восемь. До шести вечера, если выполняют все поручения на день. Обед в двенадцать, длится час. Иные перерывы не предусмотрены, — говорил Кёниг, выдыхая серый дым. Он не удосужился стряхнуть пепел с сигареты, и тот собрался в длинную трубочку на конце. — Сверх меры не прошу. Если отлынивать не привыкли, то будут уходить вовремя.       Он сидел на краю и быстро просматривал папки, отмечал их карандашом по степени срочности и отдавал ординарцу, чтобы тот расставил их по полкам в книжном шкапу.       — Отправьте запрос в архив. Мне нужна информация по Смоленску за январь этого года, — потребовал Кёниг.       Вечером он сам приехал домой позже семи вечера, пусть дорога составляла всего двадцать минут. Просили почти невозможного — за месяц выполнить всё, что откладывалось чуть ли не год. О многих делах можно было просто забыть за неактуальностью данных. Не говоря уже о новых, которые поступают с такой скоростью, будто каждый человек в городе теперь виновен. На кухне его ждал ужин, Регина не притрагивалась к еде без него. Пусть кто-то и приводил его дом в порядок, но, кажется, Регина весь день провела за уборкой. Смахнула пыль с «Майн Кампфа», но оставила на прежнем месте, вряд ли понимая, почему эта книга именно там. В спальне его ждало чистое постельное бельё, ровно сложенная и выглаженная домашняя одежда. До отхода ко сну он сидел в кабинете, где Регина сначала развела огонь в камине, кутаясь в шерстяную шаль, а затем принесла платье из вещей его матери. Она застыла на пороге с виноватым лицом, Кёниг глянул на неё исподлобья, но это не заставило её уйти.       — В чём дело? — он отвлёкся от бумаг, которые взял на дом.       Регина показала на своё тонкое платье из деревни.       — Носи, что найдёшь и понравится, — сказал Кёниг и для убеждения махнул рукой, разрешая ей делать, что угодно, пока она одна дома.       Так проходили дни. Из архива наконец пришёл ответ. Доктор Эрнст пропал без вести. Тот, кто нередко отпускал тихие шутки об идиотизме командования, потому что доверял Кёнигу больше, чем режиму. Неизвестность пугала даже больше смерти, ведь Эрнст мог попасть в плен, дезертировать. А мог попросту исчезнуть.       »…обнаружено тело офицера СС с нашивкой штурмбаннфюрера. Опознан по медальону как Ленц, Г. Причина смерти — пулевое ранение в голову. Примечание: на теле обнаружены следы обморожения, свидетельствующие о том, что смерть наступила не сразу после ранения.» Он был единственным, на кого Кёниг полагался больше, чем на себя. До того железная воля у человека, непоколебимый дух даже в местах пострашнее ада. Кёниг отчего-то всегда думал, что уж Ленца-то точно не возьмёт смерть. Он выживал там, где умирали другие, но Смоленск не смог пережить.       Штурмбаннфюрер Вилли также убит. Дитя партии, фанатик до мозга костей, но и преданный товарищ. Мгновенная смерть от разрыва гранаты.       Зато самый младший и глупый — штурмманн Йенс повышен. Лишился пальцев на левой руке, переведён в тыл.       — Переведите унтершарфюрера Йенса ко мне, назначьте новым адъютантом, — приказал Кёниг и отбросил бумаги.       Если бы мог, то перевёл всех. Если бы мог, то прямо сейчас уволил по меньшей мере половину штата, потому что те не справлялись и с простыми задачами. Всё, что они могли сделать — принести кофе, не разлив.       — К вам штурмбаннфюрер Ройс, — напомнил ординарец-кабан.       — По какому вопросу? — Кёниг лениво поднял глаза с печатью в руке.       — Доклад о хищении.       Кёниг махнул ладонью, разрешая впустить. Он выслушал Ройса, а тот с охотой доносил на своего коллегу, такого же штурмбаннфюрера, обвиняя его в коррупции. Видимо, не поделили награбленное и поссорились. Кёниг отчего-то развеселился. Его время тратили впустую. Если поискать, то скорее всего там у всех предметы роскоши, не соответствующие доходу. Ройса задел его смешок так сильно, что он ляпнул что-то о сомнениях в новом штандартенфюрере. Прошлый начальник, сидевший в этом кабинете, скорее всего поддерживал их воровство.       — Забываем о субординации? — Кёниг развалился в кресле. — Я смотрю вам, штурмбаннфюрер, очень хочется на фронт. Там ума много не надо. Меньше бумаг, меньше обязанностей. Идеальное место для вас, не находите?       — Нет, герр штандартенфюрер, — вытянулся по струнке Ройс.       — Ваш доклад принят к сведению, — Кёниг протянул ему папку, — проверьте историю профессора Бисмарка. Если он был замечен ещё за чем-то подобным в прошедшие полгода, арестуйте и допросите.       — Так точно!       Он отдал честь и ушёл с документами подмышкой.       — Где отчёт от гестапо? — спросил Кёниг, на что ординарец замямлил. — Чтобы завтра был у меня на столе. И этого врача… — Кёниг скучающе щёлкнул пальцами, вспоминая имя. — Который с пациентами проводит тайные собрания. Задержать, дом осмотреть.       Домой он возвращался поздно. Приходил раньше всех и уходил тоже. По утрам Регина варила кофе, подавала завтрак, помогала надеть повязку ему на лицо и провожала. Одной ночью она не дождалась его и уснула на диване в гостиной. Кёниг накрыл её пледом и погрел себе ужин, но аппетита не было. Скоро приехал Йенс, при встрече неловко протянул руку без трёх пальцев, но улыбнулся — глупо, как и всегда. Знакомое и надёжное лицо в штабе отчасти упрощало задачу. Его словам и показаниям можно было доверять. Йенс привозил Регине всё по необходимости, по личному желанию подарил ей книжку с картинками — про Вену. Она вечером радостно показала ему самую красивую фотографию, которую там нашла. Он сидел в кабинете дома, курил и бесцельно смотрел в окно на увядший, чёрный от ночи, сад. Регина принесла газету, показала на театр.       — Хочешь сходить? — он прочёл новость о новом спектакле.       Регина кивнула.       — В конце недели, — сказал Кёниг, рассчитывая, что к тому времени разгребёт хотя бы часть работы, чтобы освободить себе один вечер.       Он не брал выходные — большая роскошь для его плачевного положения. Наотдыхался. Полгода его не было в строю, вот результат. Зато новую медаль дали, за ранение. Оберфюрер прислал в подарок за приятный отчёт новую трость, добротную и крепкую. В среду Кёниг заказал для Регины платья, приказал оставить у него в кабинете несколько штук на выбор. В четверг ей ушили по фигуре одно вечернее, а пальто перекроили по моде. В пятницу Кёниг вернулся домой в два часа ночи, но Регина до сих пор не спала. В субботу он закончил с делами на неделю, а в воскресенье ушёл из штаба в обед. Он привёз Регине духи, вспомнил, что так и не купил кольцо, как не сделал ещё очень много всего. Ленц мечтал подарить дочке самую красивую куклу, а жене золотое колье. Теперь уже не подарит. Они сходили в ресторан, прогулялись по городу за два часа до спектакля.       Театр встречал их приглушённым великолепием. Кажется, на поддержание здешней красоты до сих пор выделялись деньги. Бархат, хрусталь. Взгляды и шепотки. Обсуждали штандартенфюрера с его новой пассией — бледной, незнакомой девушкой. Документы из Берлина должны скоро прийти, их будет достаточно на первое время, чтобы оберфюрер успокоился. В остальном… Кёниг знал, что процесс небыстрый. Знал и как замедлить и без того неповоротливую систему. Будет писать запросы сам, нарочно с ошибками, чтобы вместо информации ему присылали ответ с просьбой отправить запрос по форме. Парочке знакомых Андрея Ивановича он напишет лично, попросит дать характеристику. Всё равно в Берлине бомбёжки, оттуда не стоит ждать быстрых, а то и хоть каких-то результатов. Это всё оставалось формальностью, пока Кёниг выполняет свою работу. В ложе для высокопоставленных лиц он встретился с Анной, дочерью оберфюрера. Из вежливости она ничего не сказала про Регину, но скорее всего подумала: «Чем она лучше меня?» Пускай. Зато передаст отцу, как Кёниг культурно проводит вечера со своей невестой. Не зря же её отправили в другой город, будто в Вене театров мало.       Спектакль был легкомысленным фарсом о любви и жизненных неурядицах. Регина неподвижно стояла у перил, с замиранием сердца следила за каждым сюжетным развитием, приоткрыв рот. Она не понимала слов, но какая-то шутка даже рассмешила её. Когда началась грустная сцена, Регина пустила слезу. Наверное, её печалила музыка, а не смысл, который был для неё неуловим. В антракте он взял ей шампанское, сам от алкоголя воздержался. Он знал, что Регина не впишется в этот мир, но думал, что проблемой будут её деревенские манеры, а никак не наивный восторг от всего, что она видит. Для других это было столь же привычно, сколько заварить чай. Некоторых офицеров заставляли ходить сюда для галочки, ведь каждый сценарий проверялся и утверждался. Регину отличало то, что её восхищение было живым и настоящим, пока другие ахали по команде.       Регина смотрела на сцену с немым ликованием, Анна смотрела на Регину с холодной завистью. Кажется, штандартенфюрер никогда прежде не водил девушек в театр.       После спектакля их встретил Йенс на улице, тяжело дышащий из-за поручения, которое едва успел выполнить. По дороге домой Регина была необычайно оживлена, румянец от шампанского на щеках пробивался сквозь слой пудры. Она не могла держать в себе впечатления, её руки летали в полутьме салона, а с губ не сходила улыбка. Широкая, счастливая. Кёниг не успел кивнуть и сказать что-то, как она притянула его к себе и прижалась лбом к его лбу. Она оставила поцелуй в уголке губ, поверх чёрной ткани повязки, в знак благодарности и отвернулась к окну, смутившись. Он подумал, что второго такого момента не представиться, потому протянул ей простое серебряное кольцо. Она непонимающе захлопала глазами, протянула правую руку, а он взял левую, надел кольцо на безымянный палец. Регина замерла, положила ладонь на грудь, словно не верила. Кёниг не стал говорить, что так было нужно. Наверное, он бы и так сделал это. Обстоятельства… они опошляли всё.       Он взял за привычку возвращаться домой до часу ночи, даже если его задерживают. Регина не ложилась без него спать. Сегодня он прошёл мимо кухни, не разделся, не включил свет. Уже в кабинете сбросил с себя пальто, опёрся ладонями на стол и уставился на вчерашние документы, которые не успел подписать, а должен был сдать сегодня. Завтра придётся исправляться. Снова не придёт вовремя. Кругом царил бардак. Не зря оберфюрер так обласкал его при первой встрече — готовился скинуть на кого-то всю неразбериху и старые ошибки. Кёниг же верный и по-своему уникальный офицер, он всё исправит и поставит машину на нужные рельсы.       Регина встала на пороге с газетой в руках. Точно. Новости сегодня пришли из её родной области. Она за отца переживала, по глазам видно — проплакала весь день. А что он мог? Он едва справлялся с тем, что на него навесили здесь, чтобы думать о том, каково там. Силы оставались только принять душ и лечь спать. Он хотел уже попросить её идти в кровать, как она со всей злости толкнула его в грудь. Не храбрость, не смелость. Отчаяние, не более. Скольким он поломал жизни и поломает ещё. Теперь уже ради неё одной. Может, не стоило оно того? Она же не просила об этом. Он сам решил забрать её, увезти подальше от войны — в её самое сердце. Здесь Регину ничего не касалось, не трогало. Живи, не хочу.       А она всё несчастна. Тыкала пальцем в газетную фотографию, что-то пыталась объяснить, показывала куда-то «туда». Конечно. Хотела вернуться, лечь и помереть рядом с отцом. Или думала, что сможет сражаться наряду с остальными. Много чего о себе можно думать, если же собственными глазами никогда реальность не видел.       Он обошёл её, закрыл дверь, щёлкнул замком. Регина вся сжалась, а затем её опять охватил гнев… Она ударила его кулаками по груди, пыталась достучаться. Наверное, думала, что сердца у него нет. Больше не было. Он бы мог прихлопнуть её, как назойливое насекомое, но так проблемы не решал. Регина не отступала. Злость на его бездействие затмила всё, что когда-то было между ними. Она влепила ему пощёчину. Кажется, сама испугалась себя, потому что сразу же протянула руки в мгновенном сожалении.       Достаточно.       Бумаги, лампа, телефон — всё полетело на пол. Он рывком заломал ей руки и прижал к столу. Регина было замерла, а затем забилась в страхе, отчего хватка на запястьях становилась всё крепче. Он вынул из кобуры пистолет, приставил к её затылку. Даже предохранитель не снял, но этого хватило, чтобы она больше не шелохнулась.       — Прямо сейчас солдаты жертвуют собой ради защиты страны и семьи, — леденяще спокойным голосом сказал Кёниг, — а что ты? Готова умереть?       Она всё понимала. Каждое слово. Больше не боролась с ним, не вырывалась.       — Твой отец готов.       Регина обмякла в его руках, тогда он её отпустил, но уйти не дал. Протянул ей люгер рукоятью вперёд.       — Или ты хочешь убивать сама? — он склонился на её уровень глаз.       Она помотала головой, тогда он взял её запястье, заставил обхватить ствол. Снял предохранитель и приставил к своему лбу. Регина дрожала от подступающей истерики, взглядом умоляла его прекратить.       — Вся твоя ненависть. Ты можешь сделать то, о чём думаешь? — спрашивал Кёниг и держал, не давая ей уйти.       Он надавил на её палец, спустил курок. Прозвучал глухой щелчок. Она дёрнулась, зажмурилась. Не сразу открыла глаза. Пистолет не был заряжен. Регина осела на пол, раздавленная новой правдой о себе, которую, наверное, не хотела знать. Он не мог её осуждать ни за злость, ни за нежелание геройствовать. Она не герой, да и он тоже. Кому-то нужно делать выбор, убивать и танцевать с дьяволом, чтобы другим не пришлось. Регина сидела на полу, смотрела на ладони, будто видела там кровь. Кёниг опустился, подобрал пистолет с пола, вставил обойму, щёлкнув затвором с привычной, ужасающей лёгкостью. Она скользила взглядом по его брюкам, пока не нашла глазами блестящий в свете уличного фонаря люгер.       — Ложись спать, — его голос опустился до шёпота.       Он видел так много, что прошлой осенью вернулся на фронт. Во второй раз убежать не получится. Регина ушла, глотая обиду, а он сел в кресло. Секунда. Кёниг с грохотом снёс всё, что осталось на столе, опять рухнул в кресло и подпёр голову ладонью, закрыв глаза. Он думал… надеялся, что умрёт зимой, но отчего-то повезло жить, дышать и вести фюрера к скорой победе, чувствуя, что если конец и будет, то совсем неблизко. Он достал сигареты из кармана пальто, закурил прямо в доме, пусть ненавидел запах табака в помещении. Наконец скинул сапоги, расстегнул китель, но не снял — одолела лень.       На кухне горел свет, стоял остывший ужин. Регина оставила ему. Следующим утром он подписал бумаги, придумал оправдание для опоздания, а вечером вернулся поздно, но не ночью. Взял часть работы с собой. В его кабинете всё стояло на своих местах, даже сломанная лампа. Наверное, Регина не решила, что с ней делать, когда прибиралась. Что удивительно, лампа работала, пусть и покосившийся абажур он всё же оторвал с концами. Надо будет купить новую. Что-то в Регине изменилось. Её чистые глаза отчужденно смотрели на него сквозь тень густых ресниц и были пусты. Она улыбнулась ему печально и снисходительно, поставила пепельницу, бокал с ликёром и покинула комнату.       Быть может, так кончалась любовь.       Как назло Штольц лично приехал в Линц, устроил званый ужин в ресторане, куда пригласил Кёнига и пошутил, что не пустит его без Регины. Документы Андрея Ивановича не вызвали вопросов, его однокурсник послал письмо, где описал Генриха Хагена, как весьма общительного и компанейского человека, безрассудного романтика, который уехал куда-то вслед за любовью. В студенчестве очаровал каждую девушку, его видели со многими женщинами. Регина переживала, не находила себе места, в автомобиле без конца поправляла платье. Кольцо не сняла, как рассчитывал Кёниг. Она по-прежнему ждала его после работы, стирала его одежду и готовила ему ужин. В гостиной он как-то нашёл её блокнот с первыми попытками писать на немецком, рядом лежала книга с закладкой. Йенс рассказывал, что днями напролёт Регина слушала радио, пока вязала себе новую шаль.       Кёнига сразу увели офицеры, спросили про свадьбу, как идёт работа. Пили они за фюрера, павших товарищей и героев, за победу. С одной стороны Штольц настойчиво посвящал других офицеров в детали, ведь его подчинённый так искусно раскрыл врача, который укрывал дома преступника. А какие новости написали в газетах по его указу!       — Фройляйн Хаген, — раздался громкий женский голос, отчего все притихли, — вы, должно быть, скучаете по родине? Такие живописные русские пейзажи, а люди… Глупые, но простые и милые.       Регина озадаченно подняла глаза. Ох, это восточное выражение лица, славянские манеры. Регина никому не улыбалась из вежливости, а тут уж тем более.       — Она не поняла вопрос, — сказал Кёниг достаточно громко, чтобы это услышали те, кто отвлёкся от своих бесед ради драмы. — Её родина — Германия. Там её держали, как в тюрьме. Наша армия её освободила от тех ужасов, что ей пришлось пережить. Она благодарна фюреру за возвращение домой. Боюсь, вы смеете усомниться в великодушии главнокомандующего?       — Нет, я…       — И правда, — подхватил уже заметно выпивший оберфюрер и подозвал Регину к себе. — Когда она только приехала сюда, то врачи ахнули от её состояния! Большевики — вот, что абсолютное зло! До чего они довели нашу молодую девушку? Чем она заслужила их зверства? И посмотрите… как же она расцвела здесь.       Регина взяла Кёнига за локоть. Он подумал, что застеснялась всеобщего внимания, на деле она была пьяна больше остальных. Жёны офицеров наливали ей и не принимали отказы. Генерал-лейтенант встал поближе, за спину Штольца, чтобы взглянуть, из-за кого наделали столько шума. Его взгляд был холодным, с каким-то клиническим интересом, как энтомолог изучал новый вид бабочки, уже наколотой на булавку. Регина посмотрела куда-то сквозь него. Кёниг надеялся, что это сочтут лёгкой загадочностью и необычной особенностью после жизни в России.       — Какая грусть в глазах… — шепнул генерал-лейтенант своему адъютанту, а потом поднял бокал. — Выпьем же за нашу армию!       Его тост поддержали, а затем каждый вернулся к тому, чем был занят. И с пущей гордостью зазвучали речи об армии.       — Мы пойдем, — сказал Кёниг оберфюреру, — врач не советует ей перетруждаться.       — О, конечно, сынок, — Штольц похлопал его по плечу. — Я знаю, это всё вы. Не прикрывайтесь здоровьем невесты. Идите.       Кёниг накинул пальто Регине на плечи и за талию отвёл её к автомобилю, где за рулём уже ждал Йенс. Как много она выпила? Этого он уже не узнает, но, вероятно, достаточно, раз она развалилась на сидении и открыла окно, чтобы подышать свежим воздухом. Дорога проходила в молчании, даже Йенс сдерживал приставший кашель, чтобы не нарушать тишину. Дыхание Регины оставляло на стекле мутные круги. Не плакала, не сожалела, не радовалась. Она была похожа на куклу, о которой мечтала дочь Ленца, — с большими, красивыми, но стеклянными глазами. Дома он снял с неё пальто. На лестнице возникли трудности. Кёниг оставил трость у стены, подхватил Регину на руки и отнёс в спальню, там усадил на кровать и опустился на колено, чтобы расстегнуть туфли. Его пальцы нащупали пряжку, коснулись холодной лодыжки.       — Прости, — вырвался шёпот.       Регина качнулась вперёд, почти упала на него, обхватив руками, и прижала его голову к своей груди. Несколько секунд он не двигался, не дышал, только потом окончил с туфлями и уложил Регину на подушку. Она схватила его запястье с поразительной резкостью, приоткрыла губы и, кажется, что-то сказала. Язык дважды коснулся зубов. Похоже на немецкое «спасибо». Кёниг не отвёл взгляд, прося объяснений. Регина потянулась к блокноту на тумбочке, но неловко уронила его.       — Не трудись, — он прервал её, — отдыхай.       Он накрыл её одеялом и погасил свет, но ушёл не сразу. Гложила ли его совесть? Нет. Стыдно? Нет. Он хотел лечь рядом и уснуть в объятиях с ней, как с будущей женой. Лучше бы она говорила. Всё, что угодно. Кричала бы, как ненавидит его. Желала бы ему смерти. Хоть что-то, что дало бы ему понять, что на самом деле она думает о нём. Какой он скотина, подонок. Как принёс в дом войну. Как не умел решать конфликты ничем, кроме как силой. Как тащил её на эти мероприятия, где каждый, кому не лень, пытался спровоцировать её злость или… тоску? Может, она не злилась вовсе, а тосковала по отцу? По Витьке, будь он неладен. По братьям и сестре. Кёниг — её единственная опора здесь. Луч света и собеседник. А у него даже нет времени, чтобы разобраться и понять, каково ей, когда она дома одна. Он отправлял к ней Йенса, а после работы ужинал в тишине, думая, что сделал всё возможное для её благополучия.       Он сел на диван, распахнул френч, расстегнул ворот рубашки. Затем он упёрся локтями в бёдра, прикрыл ладонями виски и лоб, зажимая веки вытянутыми мизинцами. Сверху послышался скрип половиц, ящик выдвинулся и закрылся. Через несколько минут Регина спустилась в ночнушке босиком, опустилась рядом и поднесла руки к его лицу, чтобы освободить от повязки. Он снял фуражку, откинулся назад. Если ей противно его общество, как быть с желанием взять её за талию, обнять и никуда не отпускать?       Первый снег кружил в воздухе, как пепел, оседал на землю и тут же таял. Кёниг показал Регине фотографию музея в газете, она кивнула. Всю неделю он задерживался до часу, чтобы в воскресенье снова уйти пораньше. Он помнил этот музей до того, как в 38-м оттуда изъяли тысячи произведений искусства. Теперь и на входе потрескалась краска, над дверьми висел символ солнца. Контролёр, пожилой ветеран, без особого интереса, но с повышенным вниманием осмотрел их. Внутри было холоднее, чем снаружи, — экономили на отоплении. Из всех больших потолочных ламп горела от силы половина, но даже так картины можно было хорошо разглядеть, если подойти ближе. Людей было немного, несколько старушек и группа школьников под надзором учителя. Регина никуда не спешила, ещё в первом зале она задерживалась у каждого экспоната, хмурилась, когда пыталась прочесть табличку.       — Времена Рима, — пояснил Кёниг. — Германский вождь, — он показал на один из портретов.       На некоторых стенах заметно не хватало картин, а в одном зале даже остался след от статуи, которую вынесли. Регину особенно заинтересовал зал с крестьянским бытом, где были представлены народные костюмы. Они ходили там несколько часов, пока Регина не устала. В автомобиль они не сели, Кёниг отправил Йенса ужинать, а сам пошёл к набережной реки. Свинцово-серый Дунай нёсся тяжёлым, мощным течением, к берегам прибились тина, палки и масляная радуга. Мимо проходила баржа с углём для завода, а на ней работники дрожали от холода. Один из них заметил Регину, навалившуюся на перила от огромного интереса, и махнул ей рукой. Она в удивлении подняла ладонь, а затем глазами спросила у Кёнига, можно ли ей было так делать. Он лишь кивнул. А что такого? Фройляйн с уважением относится к тем, кто работает на благо страны.       Ещё через неделю они пошли в кино, Кёниг выбрал единственный мюзикл-комедию «Женщины — всё же лучшие дипломаты». Яркий, цветастый, пышный. Регине он так сильно понравился, что вечерами она качала бёдрами, пока раскладывала ужин по тарелкам. Один раз Кёнигу показалось, что она тихо-тихо напевала мелодию из мюзикла себе под нос, пока вязала у камина в гостиной. В следующий раз они пошли на мелодраму, Кёниг чуть не скривился от этой фальши, а вот Регина вдохновилась, растрогалась, даже не захотела возвращаться домой, а пальцем указала на кафе. Они поужинали, выпили вина и только потом поехали домой. Всё стало почти что нормальным. Даже письмо оберфюрера не могло омрачить и без того серые, пасмурные дни. Писал ему Штольц о слухах, что Кёниг работал в колхозе в деревне, намекнул, что сотрёт эту информацию, но взамен потребует безукоризненное выполнение самой грязной работы. В общем, Штольц ему угрожал.       Когда снег лежал тонким ковром, Кёниг вернулся с работы сильно за полночь. Собрание. Гори оно всё синим пламенем. Чтобы он ни делал, всё вокруг гнило и сопротивлялось изменениям. Он вошёл в дом, шатаясь, выронил трость, и захромал больше обычного. Регина набрала ему горячую ванну, принесла бутылку коньяка и бокал. Он глотнул сразу из горла, чуть не выронил бутылку на кафель — Регина придержала. Несло от него хуже чем от мокрой собаки. Всё тело ныло, как после нескольких дней беспрерывной битвы на фронте. Он запрокинул голову, пока Регина чересчур ласково тёрла его грудь губкой.       — Я устал, — прошептал Кёниг, надеясь, что она не поймёт.       Он старался не думать о том, скольким людям сломали жизнь его печать с подписью. Будто ему хоть когда-то не было плевать на других. Кому-то в штабе проще, ведь врага не видишь в лицо. Он обезличен, где-то там, сидит дома и проводит вечер с семьёй в страхе, что скоро нагрянут к нему.       Он зажмурился, не в силах переварить все эти мысли. Какой-то неясный порыв потянул в груди, будто все органы опустились. Он схватил Регину за голову, дёрнул на себя, мгновенно сожалея, что получилось так грубо. Она дёрнулась назад, но хватка оказалась крепче. Его губы жадно накрыли её рот, она не ответила, замерев.       — Поцелуй меня, — потребовал он охрипшим после всех сегодняшних криков голосом.       Не дождавшись, Кёниг впился в её губы, а она упёрлась в ванну, чтобы отстраниться. Он сам не знал, чего именно желал — успокоения, утешения, подтверждения, присвоения. Всего и сразу. Вода хлынула через край ванны, залив пол, замочив юбку Регины. Она не боролась, но и не отвечала. Когда он отпустил её, она жадно глотнула воздух и убежала, не закрыв дверь. Накрыло леденящее осознание, что теперь-то уж точно всё кончено. Он взвыл, ударил кулаком по бортику ванны и запустил пальцы в волосы, убирая от лица. Каким же жалким было его существование. Чего он вообще добивался, если не мог ничего?       Утром на тумбочке стоял стакан воды и таблетки аспирина. На кухне ждали кофе и завтрак. В каком-то смутном и бешеном ритме прошли несколько дней, которые Кёниг уже не мог вспомнить. Он подарил Регине пряжу, шапочку, сапоги и серьги. Последние она носила всегда, снимая только на ночь. Он каждый раз цеплялся за серебряное кольцо на её пальце, как за единственное подтверждение их всё ещё существующей связи. Разделить с кем-то тяготы жизни, быть и в болезни, и в здравии? Он честно пытался. Сейчас перестал, больше не уходил раньше, запирался в кабинете, иногда не работал, а только курил в темноте, но взял за привычку всегда снимать китель и переодеваться в домашнее на те короткие часы перед сном. Каким же омерзительным стало некогда сладостное уединение, которое он так ценил, что никого в него не впускал.       Совсем всё рухнуло, когда вой городских сирен дошёл и до их дома. Огонь в камине жадно пожирал поленья, искрился на кочергу и обиженно потрескивал. Кёниг подпирал голову кулаком, следил за стрелкой часов. Регина вся вздрогнула, отвлеклась от книги и подорвалась к окну.       — Не открывай шторы, — вяло попросил Кёниг и зевнул.       Сирены сменил такой гул, что заложило уши. Регина испуганно села на подлокотник дивана, а Кёниг положил руку ей на талию, приглашая к себе, если её страх сильнее, чем ненависть к нему. Регина охотно спустилась в его объятия и взяла за руку, прижавшись всем телом. Можно было сколько угодно не бояться смерти, но в эти секунды жить хотелось больше, чем когда-либо.       — Дальше полетели, — будничным тоном сообщил Кёниг.       Его дом вряд ли когда-то заденет, а вот заводы… Повсюду в городе висели плакаты и стрелки к бомбоубежищам. Больше не было глубокого тыла — везде была война. Кёниг расслабил руку, давая Регине уйти. Она не ушла, осталась в его объятиях, пусть уже без былого напряжения. Он не осуждал. Никогда. При первой бомбардировке на фронте ему казалось, что он тысячу раз поседел и вернулся домой стариком, а не прежним мальчишкой. Пока он скучающе следил за тревожными языками пламени, его уст коснулись её тёплые и мягкие губы, следом язык проник в его рот. Кёнига обожгло изнутри, он повалил её на диван, расценив это за приглашение. А если он всё надумал? Если всё это время Регина ждала его, а он не приходил? Она целовала его также, как и тогда, на сеновале, обнимала за шею и не отпускала.       Они жадно впивались друг в друга, как два оголодавших зверя. Кёниг сдался ей, собственному желанию, расстегнул жилетку, следом рубашку, но не смог снять — сразу приступил к ней. Одежда валялась на полу, шёлковая комбинация уже не могла скрыть красоты женской фигуры. Он беспорядочно усыпал её ключицы поцелуями, гладил бедро, расстёгивая ремень. Её живот подрагивал от тяжёлого дыхания. Пальцы провели по гладкой голени, а чуть выше, в треугольнике между ног, волосы оказались короткие. Насмотрелась женских журналов, где советовали бриться. Будто бы нашёлся хоть один мужчина, которому было бы не плевать, когда перед ним любимая женщина. Кёнигу даже нравились волосы там. Гладко выбритых он привык видеть в борделях, что в первый раз его по-странному удивило — у взрослых женщин есть волосы, а это какое-то извращение. Регина притянула его за новым поцелуем, обвила ногами, истомившись от нетерпения. Он вошёл медленно, со сдавленным тихим стоном — не триумфа, а обретения. Так давно не ощущал этого тепла, и сейчас все чувства обострились до того, что ему казалось, будто он вновь стал девственником.       Двигался не спеша, растягивая момент удовольствия, слушал вздохи Регины и её молчание. Когда вошёл слишком глубоко, она упёрлась ему в плечи и отодвинулась. Он взял на заметку и тут же забыл, опьянённый приближающейся разрядкой. Кончил на живот, лёг рядом на узкий диван, и ещё пару минут приходил в себя, будто весь смысл его жизни оборвался здесь. Со лба стекала капля пота и неприятно щекотала кожу. Докурив сигарету, он перекинул руку через Регину и потушил окурок в пепельнице на полу.       Что-то было не так. Он понял не сразу. Она поцеловала его, и ему показалось, что он прочитал в прекрасных серых глазах упрёк и печаль. Регина надела бельё, подняла вещи с пола и ушла в спальню. Он решил, что может лечь с ней, — она отвернулась и дёрнула плечом в ответ на прикосновение.       Что, чёрт возьми, с ним было не так?       Несколько следующих дней на работе его заботил только этот вопрос. Он даже пошёл обедать с подчинёнными в какой-то детской попытке доказать себе, что его власть и компетентность реальна, его уважают, пусть и боятся, а он всё ещё штандартенфюрер и… мужчина. Спустя четыре таких совместных обеда он понял, что сделал не так. Кто бы мог подумать. Если откровенно говоря и ничего не утаивая, — он не умел трахаться. Вернее, не умел так, чтобы женщине нравилось. Потому что никогда и не думал, а как нравится им. Не у всякой проститутки будешь спрашивать, что сделать, чтобы ей стало хорошо. Нет, конечно, были и приличные дамы, но когда спишь с ними от силы пару ночей, то как-то и не приходится заботиться об общем удовольствии. В сухом остатке — он был эгоистом. В этом его приговор.       — Так ты, наверно, долбишь её, как ствол шомполом, — говорил один из младших офицеров. Молодой, ещё парень, но часто рассказывал о жене с огромной любовью. — Надо ж с чувством! Ещё потри ей ниже лобка… клитор, во! На крайняк попроси сказать, как ей нравится. В конце концов воспользуйся языком…       — Бред, — пробурчал другой.       — Ага, бред, — передразнил его парень. — А мне для любимой жены ничего не жалко! Зато потом такой вкусный ужин готовит… Мм… Я бы всю жизнь только ради этого и лизал бы.       — По тебе видно, — хмыкнул шарфюрер, не особо заинтересованный в теме.       — А что лучше, когда тебя жена сожителем считает, потому что ты с ней, как со шлюхой — кончил да пошёл? — он резко развёл руками и оглядел мужиков.       Кёниг покосился на него с непередаваемым раздражением. Парень ойкнул, забылся, что с ними штандартенфюрер. Раздражала Кёнига не только сама беседа подчинённых, но и чувство собственной неполноценности. Столько лет жил, а упустил такую деталь.       Кажется, он впервые закончил работу ровно в шесть, закрыл кабинет на ключ и услышал, как зашелестели страницы за дверьми, когда в коридоре раздался его уже не такой монотонный и ритмичный шаг. Раз начальник уходил вовремя, то и они могли. Без его ведома они взяли за привычку уходить не раньше него, но и без дела не сидели, если стопка бумаг на их столах кончалась. Может, надеялись, что новый штандартенфюрер сжалится, закроет глаза на бесконечное пьянство после работы, позволить красть не нагло, а по чуть-чуть, если они соизволят потрудиться больше обычного. Тёплое и вакантное место никто не хотел терять. Лучше быть всеми ненавистной штабной крысой, чем смотреть в глаза тем, кого арестовываешь из-за доноса соседа, близкого друга. По этой причине они никак не могли поладить с гестапо. На собраниях каждый тянул одеяло на себя, хоть Кёниг и пытался вернуть им каплю благоразумия — они служат одной цели. Если уж на то пошло, народ ненавидел их одинаково.       Душ он принимал перед сном, вспомнил, что утром не успел побриться — исправил. Регина лежала на своей стороне кровати. Она никогда не спала на середине по непонятной для него причине. Всегда занимала половину и меньше, даже когда они спали в разных комнатах. Книга опустилась на тумбочку, матрас скрипнул. Дрова в камине затрещали, огонь отбрасывал мерцающие тени на комнату. С секунду Регина сомневалась, и он её не винил, потому что действительно облажался в прошлый раз. Он целовал её медленно, опускался губами к шее. Ей особенно нравилось за ухом — она сразу расслаблялись в объятиях и раздвигала ноги шире. Коленом задела полотенце на бёдрах, оно свалилось, обнажив толстый и тяжёлый член, торчащий из чёрных жёстких волос у основания. Её ладони гладили грудь, рёбра, но не спускались ниже. Он пытался последовать советам младшего офицера, оставил дорожку из поцелуев вдоль её живота и наклонился. Регина крупно вздрогнула и выгнулась, когда мокрый язык коснулся промежности. Вырвался неясный всхлип в ответ на его пальцы внутри.       — Так? — спросил он, оторвавшись. — Или быстрее?       Она кивнула. Всё её тело напряглось, прозвучал сдавленный выдох, и Регина вновь будто задержала дыхание. Он обвёл языком клитор и прислонился губами. Секунда, другая, и её тело пронзила судорога, она сжала его пальцы, взяла простынь в кулаки. Он целовал внутреннюю сторону бёдер, а у самого на лбу проступил пот от мучительной потребности всецело почувствовать её. Всю. Регина настойчиво притянула его за локоть, увлекла в поцелуй и укусила за нижнюю губу. Он замычал в исступлении, вставил головку внутрь и рвано толкнулся. Вошёл легче, чем в прошлый раз.       Что-то всё равно было не так. Регина не была столь отзывчива, сколько ему хотелось. Он лёг на спину, жестом пригласил сесть сверху.       — Давай сама, — прохрипел он, — покажи, как тебе нравится.       Регина опускалась медленно, искала нужное положение, а затем её рот открылся в букве «о», и она едва удержалась на руках, чтобы не упасть ему на грудь. Он как-то пьяно улыбнулся, придержал её за бёдра, вошёл до конца и прошипел от удовольствия. Сама она двигалась медленно, полностью не садилась. Наверное, ей было больно. Грудь с затвердевшими сосками прыгала перед глазами, он не удержался и притянул её к себе, чтобы облизать. Он с небольшим трудом просунул руку между ними, двумя пальцами потёр где-то под влажными от пота волосками. Регина разлеглась на нём, на лице отразилось блаженство и подобие благодарности. Он поднялся, сел и обхватил её руками. Она шумно дышала ему в губы, потом вдруг замерла и крепко обняла его, словно никуда не хотела отпускать. Его собственное сердце, изголодавшееся по женской нежности, билось в бешеном ритме, рвалось наружу, а когда-то считал, что уже не выпечет искры из своей уставшей души. Он гладил её волосы, спину. Ничто и никто прежде не будоражил его так же сильно, как она. Наверное, он и не желал никого так.       Перед сном Регина сама обняла его, прислонилась лбом к спине. Он сразу провалился в сон с единственным сожалением, что не смог бодрствовать чуть подольше.       Она провожала его на работу поцелуем в щёку, по приходу домой он сразу падал в её объятия. День выдался спокойным, если так можно описать офицеров, которые, сверкая пятками, носились по штабу и передавали друг другу бумаги. Один особо жадный офицер окончательно вывел его из себя поразительной, нечеловеческой наглостью. Может, тратил бы он деньги не с такой открытой тупостью, Кёниг бы и не стал даже дело рассматривать. А смысл? Там у каждого какие-то проблемы. Кёниг ему предоставил выбор: «Подать рапорт о переводе на фронт в штрафную часть или материалы будут переданы в суд СС. Что предпочитаете?» Ответ был очевиден. После десяти он отсидел собрание, где возились над запросом из Берлина. Немка родила от чеха детей. Кёниг повертел фотографию в руке, откинулся на спинку стула, отвернулся к окну и зевнул.       — Мужчину стерилизовать, — сказал он, — семью оставить под наблюдением. В лагерь — только в случае антигосударственных высказывай.       Минуты до обеда тянулись долго и скучно. На подоконнике стояла пушистая герань — Регина передала через Йенса. Дома тоже прибавилось цветов в горшках. Пусть занимается всем, чем душе угодно, лишь бы была счастлива. В дверь постучал и без разрешения вошёл Йенс, за его спиной пряталась какая-то тень.       — Герр штандартенфюрер, фройляйн Хаген… села ко мне в автомобиль и, кажется, хочет видеть вас, — неуверенно отчитался Йенс, округлил глаза, как обычно делал от недоумения.       — Пусть зайдёт, — Кёниг убрал бумаги со стола в ящик.       Регина несмело прошла в кабинет, быстро оглядела и села на стул перед ним. Чем-то озабоченная и взволнованная. Конечно. Была бы в хорошем настроении, ни за что бы сюда не поехала — больно много мужчин в форме и все, как один, чистая угроза. Она сжимала сумочку на коленях, потом заметила герань, тут же подскочила, потрогала листья и полила. Кёниг только и наполнил водой маленькую железную лейку, но в остальном о цветке забыл напрочь. Иногда смотрел всё же, но ни разу у него не проскользнула мысль, что его надо поливать. Надо будет сказать Йенсу, чтобы следил за этим.       — Что-то случилось?       Она помотала головой, хотя шея чуть ли не сливалась с плечами от напряжения. Кёниг поднялся, поправил ремень и двумя широкими шагами пересёк кабинет, накинул френч.       — Я ухожу на обед, — предупредил Кёниг ординарца и взял Регину под руку. — Хочешь в ресторан?       Она кивнула. Наверное, устала сидеть дома одна. Прошлый адъютант Ленни одним своим видом вызывал смертную скуку, Йенс хоть и был повеселее, но лишнего себе не позволял. Он как-то отчитался, что привёз дрова, а его накормили. Он честно хотел вернуть Кёнигу талоны на еду в офицерском кафе, которыми не воспользовался, а Кёниг едва пальцем у виска не покрутил и выгнал его, запретив нести чушь. Добрый, славный Йенс. Хорошо, что хотя бы он выжил. Обидная была бы потеря. В ресторане Регина ожила. Ей вроде не нравилась еда здесь, зато каждый раз вид подачи заставлял её светиться. В город она почти не выходила без него, так что в подобные, ничтожно короткие минуты, пыталась насладиться всем и сразу. Надо будет снова сходить в кино. Оберфюрер письмо прислал, где выразил беспокойство по поводу личной жизни Кёнига — он должен быть предан в первую очередь службе. Конечно. Кёниг чуть в тот же день не решил официально заключить брак с Региной. Потом одумался. Непозволительно детский и дерзкий поступок. Оберфюрер ещё примет на свой счёт, шутку не оценит. Когда прощались, Регина как-то резко смахнула пылинки с его кителя, поправила воротник, потом вонзила недовольный взгляд, как кинжал, прокрутила, вытащила и села в автомобиль. Это то, что называется: «Почему так плохо выглядишь? И это при живой невесте? Стыдоба!»       Сад засыпало снегом чуть ли не по колено, стояло яркое солнце. На календаре декабрь месяц, приближался Новый год. Кёниг поставил небольшую ёлку в гостиную, но так и не придумал, чем её украсить. Несколько дней она стояла голая, пока Регина не связала бело-красно-чёрные украшения в цвет знамён, которыми украсили город. Кёниг оставил бы пихту без игрушек, всё равно не собирался никого звать в гости, но не отрицал, что так стало уютнее. После обеда они вышли в сад подышать свежим, морозным воздухом. Кёниг уже расслабился, как ему в плечо прилетел снежок. Регина сделала вид, что ничего не заметила, что ни к чему не причастна, и отвернулась, но весёлую улыбку не смогла сдержать. В наказание её уронили в сугроб, а она, играючи, хваталась за его плечи и вертела головой, дула губы, словно обиделась, и не давала себя поцеловать. Холодным носом он залез к ней под воротник. Регина вдруг рассмеялась. Тихий голос прозвучал далёким сквозь шорох одежды. Кёниг опешил, выпрямил руки, продолжая нависать над ней. Их удивлённые взгляды встретились. Оба не ожидали. Его замешательством воспользовались. Регина выскользнула, быстро поднялась и убежала в дом.       Она сбросила одежду на диван, села к камину и вытянула руки с красными пальцами, чтобы поскорее согреться. Кёниг топнул сапогами на пороге, сбивая снег, и прошёл к окну в гостиной. Оберфюрер никак не унимался с датой свадьбы — боялся, что Кёниг затеет торжество, которое не втиснется в график Штольца. Кёниг уже планировал тихо расписаться и жить дальше, как ни в чём не бывало, чтобы его личная жизнь меньше всего касалась других. Разве что из уважения к Регине не мог. Вдруг ей хотелось красивое платье, дорогие подарки и праздник? Он не помнил, чтобы свадьбу Вити в деревне вообще отмечали. Да и не было никакой свадьбы. Кольца и здесь часто не покупали — дорого. А если жених солдат, то и времени нет на прелюдия — сделал документ и делу край. Была особая прелесть в такой поспешной жизни. Не думаешь много о том, что правильно, а что нет. Чувствуешь — делаешь. Регина звякнула кочергой, опустилась на колени и положила ладонь на бедро Кёнига. Он сделал шаг к ней, не сразу смекнул, что к чему. Серебряная бляха с орлом расстегнулась на тонком кожаном ремне. Мокрые от снега ресницы опустились, пламя камина жарким светом лизало её щёку. Возбуждение настигло волной, обескуражило, сделало беззащитным и мелким людишкой, неспособным отказаться от обычного удовольствия.       С губ сорвался тихий вздох, когда Регина оттянула кожу на члене, обнажив головку, и обхватила губами. Помада смазалась, он упёрся рукой на камин и ослабил душащий галстук. Вторая рука зарылась в чёрные волосы на затылке, перебрала пряди и слегка надавила, заставляя Регину взять глубже. Она возмущённо промычала, но подстроилась. Становилось жарко. От огня, от лишней одежды, от движений языка, ласкающих уздечку. Он не выдержал и глухо застонал, инстинктивно толкнулся в податливый рот. Она помогала себе рукой, на мгновение чуть отстранялась, чтобы пустить слюну для смазки, а затем брала вновь так, что он прерывисто выдыхал. Кёниг никогда не полагал, что будет просить об этом, а уж о том, что Регина проявит инициативу — не мечтал. Он боялся настаивать лишний раз, потому что не знал, сможет ли она отказать ему, если не захочет. Много дров он наломал, а ему всё простили, отчего на душе не прибавлялось радости. Едва ли не заложницей её сделал. Поступил эгоистично, увезя с собой. Куда же она теперь уйдёт от него? В городе ей одной не выжить. Хоть бы она не прощала его только по той причине, что сбежать некуда. Он хотел заслужить её расположение и любовь, а не увидеть очередной пример всеобъемлющего женского терпения и понимания, как в тех дерьмовых мелодрамах в кино.       Регина надавила кончиком языка на уздечку, и дыхание перехватило. Она заметно устала, хотя старалась. Он обхватил ладонью член, быстро нашёл нужный темп.       — Сейчас кончу, — прошипел.       Она вроде не поняла. Было уже неважно. Белые капли расплескались по её лицу. Он тяжело выдохнул, придержал штаны и завалился в кресло. Бедро отозвалось далёкой, ноющей болью. Его следы на снегу теперь были разными. Один длинный, другой чёткий и глубокий. Регина поднялась. На кухне зашумела вода, зашуршало полотенце.       — С чего вдруг? — спросил Кёниг, соизволив застегнуть ширинку.       Регина пожала плечами.       Для него праздники почти не существовали, разве что приглашали на встречи, от которых нельзя отказаться. Он по обыкновению уходил первый, ссылаясь то на работу, то на плохое самочувствие. Йенс предупредил, что хочет уехать в родной город на Новый год. Кёниг его отпустил. Календарь сменился на 43-й. Работы прибавилось, а после новостей из Сталинграда стало не продохнуть. Никого больше не волновали документы Регины, оформленной, как фольксдойче, ведь вокруг росла угроза серьёзнее — люди потеряли братьев, сыновей и отцов в кровопролитной битве, закончившейся поражением. Вера в победу фюрера начала угасать, ведь почти каждой семьи коснулся траур.       — Как это? — спросила Регина.       Кёниг нахмурился, поднял взгляд. Она стояла на пороге его кабинета с журналом в руках. Послышалось? Не должно.       — Что именно?       Она села на край стола, показала ему картинку.       — Пылесос, работает от электричества, — сказал он, делая паузу в работе. — Как лампа и свет.       Регина прищурилась, будто сочла его слова ложью, а затем ушла дальше изучать страницы, где не упоминалась война.       Весной он привык к её странным и порой односложным вопросам. Порой ему требовалось пояснение, что именно она хочет узнать, но уровень владения языком был мизерным, как у пятилетнего ребёнка, так что часто Регина предпочитала молчать. При людях теперь уже она притворялась немой, чтобы не выдавать акцент. С каждым новым словом её неправильное произношение становилось всё заметнее. Он был очарован. Иногда Кёниг просто слушал её попытки построить предложение и даже не вникал в суть. Затем ему прилетало полотенцем. Он заново хватался за нить разговора и с опозданием отвечал. Когда-то она узнала о лайнерах, о больших кораблях, которые идут через океан. Кёниг впервые позволил себе помечтать, как они уплыли бы в Нью-Йорк, когда всё закончится. Регина не представляла, как это далеко, но соглашалась с ним. Бросить всё, купить билет и сбежать, начать жизнь с нуля там, где они смогут быть счастливы. Горько-сладкие мечты, каким никогда не суждено сбыться. Они отзывались особой тоской в груди, но Кёниг не испытывал разочарования. Наверное, их счастье было здесь. Для него предел мечтаний и то, что его дома ждёт Регина. Ей приносит радость даже такой, разрушенный город. Возможно, где-то там, далеко, Андрей Иванович тоже счастлив, потому что сбылась его мечта — показать дочери город и выдать за хорошего жениха. Пусть хорошим Кёниг себя не считал, скорее делал всё, чтобы обеспечить Регине лучшую жизнь из возможных. Пускай ценой чужого благополучия и его совести.       — По радио передали, что Кёльн повреждён, — с трудом проговорила Регина и притихла, все ещё пробуя новые слова на вкус — В салоне… парикмахерская… девушка сказать, что город разрушен.       — Ты веришь каждому слуху? — Кёниг подлил виски себе в стакан.       — Это правда? — Регина хмурилась.       — Какая разница? — он предложил выпить и ей, она мотнула головой. — Будешь ли ты спать спокойнее, зная, как всё на самом деле?       — Я не… могу знать? — она обиделась.       — На твоём месте я бы предпочёл неведение, — он пожал плечами и отпил из бокала.       А что ему оставалось? Он должен был сказать, что Кёльн разрушен, но не весь — Собор стоит, Центра нет. И людей погибло больше, чем в любом сражении, которое они выиграли этой осенью. По радио не скажут, паника разрастётся. Люди больше не могут молчать, а он всё пытается затолкнуть им кляп в рот. У него никогда не было цели прожить, как достойный человек. Он бы сам предпочёл ничего не знать, не видеть, не слышать. Закрыл буфет, дошёл до дивана, тихо цокая тростью.       — Из Смоленской области поступали отчёты. Красная армия освободила территории от немцев, — сказал он тихо, будто его мог услышать кто-то еще. — Полагаю, мирное население не тронули. По крайней мере в заложники никого не взяли.       Регина опустила плечи, будто с неё наконец свалился тот груз, который она несла каждый день с тех пор, как уехала.       — Город… нравиться, — вдруг прошептала она, — но… Сергей, Миша… отец… Давай уедем.       Кёниг чуть не подавился виски от такой простодушной и наивной просьбы.       — Куда?       — Корабль, Нью-Йорк, — Регина поправила юбку на коленях, почувствовав себя неуютно. — Другой континент. Нас… не узнать.       — Может, уедем, — он не стал давить её мечты под сапогом, но и не хотел обещать многого.       Если ситуация будет хуже, то у него уже не получится бесследно исчезнуть. Его имя весило много. Поймают сразу на трапе, обвинят в дезертирстве. Скорее всего застрелят. Он бы так сделал. Вряд ли у других офицеров больше сочувствия. Были те, кто шёл за идеалами. Кёниг не винил их, как и тех, кого призвали. Его больше смущали карьеристы, готовые убивать ради тёплого дома и щедрого пайка. Он не знал, к кому себя относить, потому что не хотел оправдываться, что служит ради большой цели, а не личной выгоды. Если бы не Регина, то он ещё год назад отмучился. Чем дальше, тем бессмысленнее становилась работа и накапливалась, как снежный ком. Все тряслись за свои задницы, сидели, как на пороховой бочке. Ради чего? Никто уже толком не понимал. Отчасти он ненавидел обычных граждан. У них была иллюзия выбора, чью сторону занять. Иллюзия, потому что любой выбор приводил к преступлению. Кажется, родиться здесь было одним большим преступлением против всего человечества.       Чем больше он гряз в этом болоте, чем глубже тонул, тем больше отрывал себя от возможности отступить, и каждый его шаг становился весомым и необратимым. Если глупый Йенс начинал подозревать, что что-то идёт не так, то ситуация близилась к патовой. После Нового года он вернулся на два позже — поезд задержали. Ехали они до штаба новой дорогой, потому что старую перекрыли — цех завода разрушен, погибли люди. Если подумать, то всё было не так уж плохо. По крайней мере сыновья Андрея Ивановича воевали не зря. Если не получится вернуть былую мощь, какая была при Сталинграде, то можно не надеяться на победу.       Летом он сидел на веранде, ветер качал бутоны роз на кустах. Между пальцев тлела сигарета. Он не курил. Читал утреннюю газету и улыбался — не от большой радости, а в истеричной усмешке над абсурдностью своего бытия. Регина вышла к нему, поставила чашку с кофе и пепельницу. Он поблагодарил её, наконец сделал первую затяжку и отбросил газету на столик.       — Что пишут? — спросила Регина, сев рядом.       — Всё кончено, — довольно выдал Кёниг.       — Чему ты радуешься? — Регина хмурилась.       — В городе фонтан починили. Не хочешь сходить? — он, как и всегда, перевёл тему.       — Странно, что ты хочешь, — она покосилась на него. — Предсмертное желание?       От неожиданности Кёниг громко хмыкнул и покачал головой.       — Кто бы мог подумать, что тебе от отца достанется чувство юмора, — протянул он, откинувшись на стуле.       — Пойду собираться.       Он кивнул и потушил окурок в пепельнице. Год-два — неизвестно, сколько ещё протянет армия, — и за ним придут. Накажут за каждый неверный выбор, спросят за каждое «не такое» решение. Одно его радовало — Регину всё равно не тронут. Сейчас дело о её происхождении закинули в дальний ящик или отправили в архив, потому что проблемы назревали гораздо серьёзнее и важнее. После войны, может, её вернут на родину, как захваченную в плен. Может, всё обойдётся. Он не знал. Впервые будущее его не заботило. На душе воцарился покой. Чтобы он ни сделал, исход предрешён. Больше можно не стараться. Теперь можно жить.