Часть 17

      Три дня. Семьдесят два часа напряжённого ожидания, которое Тэхён старательно маскировал под погружение в новые исследования и разбор документов для предстоящего ноябрьского заседания. Но мысль, как назойливая муха, возвращалась к одному: что она найдёт в тех пробах? И, главное, что скажет о флаконе?       Когда на четвёртый день на рассвете в окно его кабинета с тихим стуком постучала министерская сова с толстым конвертом, сердце Тэхёна неприлично дёрнулось. Он распечатал конверт с показной небрежностью.       Документ был безупречен. Сухой, как осенняя листва, стиль. Печати, подписи, ссылки на параграфы. Предварительный вердикт: «Грубых нарушений магического законодательства не выявлено. Отмечены незначительные расхождения в ведении документации, не влияющие на общую оценку безопасности объекта». Его лаборатория получила проходной балл. Удовлетворение, тёплое и маслянистое, разлилось по его жилам. Он выиграл этот раунд. Официально.       Но его глаза уже бежали вниз, к последней странице, к тому, что было после подписи. И там он нашёл его. Постскриптум. Написанный не печатными буквами, а от руки — чётким, элегантным, немного острым почерком, который он видел на архивных документах.       «P.P.S. Образец №7 («побочный продукт») демонстрирует изящную, но, на первый взгляд, бесцельную сложность молекулярной структуры. Подобная искусная работа, не несущая явной функциональной нагрузки, невольно напоминает некоторые особо витиеватые дипломатические манёвры. Вызывающее любопытство сочетание формы и содержания. Или его отсутствия. М.У.»       Тэхён откинулся на спинку кресла, и по его лицу расползлась медленная, неподдельная улыбка. Он читал строки снова и снова, выискивая каждый оттенок смысла. «Изящная, но бесцельная сложность». Она оценила красоту процесса. «Витиеватые дипломатические манёвры». Она поняла, что это был ход, жест, послание. «Вызывающее любопытство». Оно было вызвано. Её любопытство.       Он подошёл к камину, держа листок в руках, и ещё раз перечитал. В официальном отчёте она была безупречным, непробиваемым чиновником. А здесь, в этих трёх строках, — противником, который признавал мастерство другого и намекал на желание продолжить игру. Это было больше, чем он рассчитывал.       Не раздумывая долго, он сел за стол и взял свой собственный, тяжёлый лист пергамента с водяным знаком семьи Ким. Ответ нужно было продумать тщательнее, чем самый сложный рецепт.       «Уважаемая мисс Уотсон,       Благодарю за оперативность и скрупулёзность вашего отдела в обработке материалов. Признаю указанные неточности в документации и приму меры для их устранения в соответствии с актуальными редакциями (хотя, должен заметить, поэтическая точность перевода с латыни в издании 1598 года, на мой взгляд, до сих пор не превзойдена).       Что касается предстоящего слушания 1 ноября, я считаю необходимым провести предварительное обсуждение некоторых технических аспектов предлагаемых вами поправок к регламенту хранения. Возможно, это позволит избежать излишней полемики в стенах Визенгамота и сэкономить время его членов для более насущных вопросов. Искренне ваш, Ким Тэхён       P.P.S. Легко создать нечто полезное. Гораздо сложнее — нечто, заставляющее задуматься о самой природе полезности. Дипломатия, как и алхимия, часто заключается в искусстве намека. Рад, что моя «неудача» выполнила свою единственную задачу — вызвала отклик у столь взыскательного критика. Возможно, её бесцельность и была её целью. Т.К.»       Он запечатал письмо, не дав себе времени передумать. В нём была и формальная уступка, и деловое предложение, и, главное, ответ на её намёк — более открытый, чуть более дерзкий. Он признавал игру. И предлагал продолжить.       Сова унесла письмо. На следующий день пришёл ответ. Снова официальный конверт, снова сухой текст об открытости к диалогу и согласовании времени. И снова постскриптум:       «P.P.S. Иногда настойчивый поиск цели в бесцельном — признак ума исследователя. А иногда — признак того, что исследователю стало скучно с обычными, практичными задачами.       Алхимия намёков действительно сродни дипломатии: главное — не перейти грань, где изящный жест становится просто шумом. Будем надеяться, что наши будущие дискуссии останутся в поле содержательных аргументов. М.У.»       «Стало скучно». Она раскусила его. И бросила вызов — не опускаться до пустой игры, а поднять уровень дискуссий. Тэхён, читая это, почувствовал прилив адреналина, знакомый по самым рискованным экспериментам.       Так началась их тайная переписка. Официальные письма служили ширмой, а в постскриптумах разворачивалась настоящая битва умов. Они спорили о философии магии, цитировали древних алхимиков и современных политических теоретиков, находили изъяны в аргументации друг друга и признавали силу удачных ходов. Это был флирт, но флирт высочайшего интеллектуального порядка, где каждое слово было обоюдоострым, а комплимент маскировался под критику, и наоборот.       Однажды вечером, когда Тэхён в который раз перечитывал её последнее послание, в кабинет без стука вошёл его отец. Ким Чанмин бросил взгляд на разложенные бумаги.       — Переписка с Уотсон? — спросил он, и его голос был ледяным. — Надеюсь, ты не забываешь, кто она. И что ноябрьское заседание — не салонная беседа, а война. Её отдел, несмотря на все твои «очищенные» лаборатории, всё ещё представляет угрозу. Не позволяй красивым фразам затуманить рассудок.       — Рассудок ясен, отец, — холодно парировал Тэхён, аккуратно складывая письмо. — Я изучаю противника. Со всех сторон. Иногда самый верный путь к победе лежит через понимание, а не через лобовую атаку.       Чанмин смерил его долгим взглядом.       — Смотри, чтобы это понимание не обернулось слабостью. Наша семья не прощает ошибок. Даже красивых.       После его ухода Тэхён ещё долго сидел в темноте, глядя на тлеющие угли в камине. Отец был прав. Это было опасно. Но он уже не мог остановиться. В мире расчёта, долга и холодных сделок эта странная, зашифрованная в постскриптумах перекличка с Мией Уотсон стала тем единственным, что будило в нём не просто азарт, а живой, пытливый, настоящий интерес. Интерес, который с каждым письмом становился всё менее интеллектуальным и всё более личным.       Где-то в своём кабинете в Министерстве, заваленном бумагами, Мия, отправив очередное официальное письмо, на секунду задумалась, обдумывая формулировку для нового постскриптума. На её губах играла та же, что и у него, неуловимая, почти неузнаваемая улыбка. Война продолжалась. Но у неё появилось новое, захватывающее измерение.